Двадцать видов боли

      Лавр, ожидаемо, не пришёл на его день рождения. Вообще больше не приходил. Какое-то время Агей ходил на нервах, волнуясь, что даже то шаткое перемирие, что было меж ними, нарушилось. Успокаивал себя тем, что вопрос о смене партнёра слишком серьезный шаг для Лавра, который всю жизнь был с другим мужчиной. Это как вслепую променять Роллс-Ройс на кота Шрёдингера. Кто знает, жив он, мёртв, и существует ли в принципе. Но вообще-то Агей существует, а живой он или же мёртвый — вопрос посложнее.       Всякий раз приходилось одергивать себя, когда он собирался заехать в бар, но хватило его только на неделю.       Шагая по сырому асфальту, что словно разбух после круглосуточных осенних дождей, он два дня вышагивал под его подъездом, потому что дома никого не было. Похоже на Лавра, он же может месяцами перебегать с одной тусовки на другую. Его приватное расследование с расспросами не дало никаких результатов. Ни знакомые, ни знакомые знакомых его не видели.       В баре по-прежнему было мрачно и тихо, зато сухо, в воздухе пахло мебельным полиролем, что, скорее всего, перебивал запах рвоты, какой иногда бывает в барах. За стойкой стоял сонный рыжий парень, что, наверное, сутками только начищает стаканы и фужеры. Гостя встретили сухое и скупое на эмоции лицо и ничего не выражающий взгляд словно накуренных глаз. Агей был неуверен, но, кажется, обслуживающий персонал должен улыбаться клиентам. Впрочем, казалось, у этого паренька треснет пополам лицо, если он шевельнёт лицевыми нервами.       — Где другой бармен? — сразу начал с нападения Агей, сев на высокий стул. Его кожаные штаны богомерзко скрипнули о кожаную же обивку сидения, заставив лицо в мелких веснушках напротив на долю секунды скривиться. Надо же, не раскололось.       — Не знаю, — скучающе отозвался парень, поставив блестящее стекло на стойку и взявшись за, по его понятиям, менее блестящее.       Агей вздохнул, складывая ладони на стойке и покручивая кольцо на мизинце. Он следил за движениями арахнодактильных* рук, натирающих высокий стакан. Непропорционально длинные пальцы двигались медленно и размеренно, будто могли сломаться; короткие волоски на голых по сами плечи руках отливали таким же медным, как волосы на голове.       Должно быть, Агей должен думать, что это красиво. Но не думает.       Он лишь отмечает разницу между движениями Римского-Корсакова и остальных людей. Сравнительная оценка даёт понять, что все женщины неправильно заправляют волосы за ухо, мужчины имеют неправильную походку; у всех не те цвета волос и глаз, формы лица и бровей, голоса́. Все было не таким, как он хотел, и смотреть ни на кого не хотелось. Это дало ему возможность досконально изучить все трещины на асфальте, царапины на носках своей обуви и линии тротуарных плиток.       — Вячеслав, — сзади позвал смутно знакомый голос, и лицо рыжего приобрело умиротворённое выражение лица на замену безразличному, — ирландский кофе, будь добр. Два.       Агей повернулся и наткнулся на серьёзные чёрные или тёмно-коричневые глаза. Из-за приглушенного освещения за пределами стойки было трудно сказать.       Рыжий Слава тряхнул мелкими кудряшками и повернулся к стене с бутылками, аппетитно блестящими на свету разнообразием цветов стекла или жидкостей, если бутылка оказывалась прозрачной. Монотонно тихо зашумела кофемашина, в ушах почему-то раздался мерзкий писк, а мужчина, которого Лавр в прошлый раз назвал хозяином заведения сел рядом.       Их колени соприкоснулись, когда тот поставил одну ногу в начищенном туфле на предназначенное для этого дизайнером стульев место. Агей исправлять это не стал, прошёлся глазами от места их соприкосновения ногами вверх, прощупал глазами пряжку ремня без единого изъяна. Довольно симпатичная ладонь мужчины расстегнула единственную пуговицу на пиджаке и откинула края в стороны, открывая ему обзор на строго белую рубашку и шелковый галстук миндального цвета.       Выйдя из своеобразного транса из-за стука кофейной чашки о блюдце, и с тем самым поймав себя на слишком пристальном разглядывании, Агей взметнул глаза на лицо мужчины. Тот рассматривал его не менее оценивающе, попеременно бросая взгляд то на его шею в вороте толстовки, то на широко раздвинутые ноги и ширинку.       Агей понятия не имел о флирте геев, но, кажется, это оно. И он непроизвольно поддался этому по незнанию, потому отвернул лицо. Мужчина, мягко прикоснувшись кончиками пальцев к блюдцу, подтолкнул одну чашку кофе ему. Манерно, и хотя его не портит, просто по-другому, нежели у Лавра.       — Прошу, — мужчина улыбнулся, явно прощупывая почву и ожидая его реакции.       Агей только кивнул, испытывая по этому поводу смешанные эмоции и принял знак внимания, презент, или что бы это ни было.       — Меня зовут Валентин, — проигнорировав его явное нежелание общаться, продолжил незнакомец. Их колени прижались крепче друг к другу, и Агей хмыкнул. Ненавязчиво обрабатывает.       — Агей, — решил таки отозваться мужчина, снова повернувшись к нему.       Валентин протянул свою ладонь, улыбнулся и решил ничего не говорить или спрашивать о его имени. Сразу видно опытного игрока.       Агуша пожал его руку, намеренно довольно грубо, чуть сильнее — что-то хрустнуло бы. Пальцы, вся кисть, терпение кого-то из них. Но и на это мужчина не отреагировал. После рукопожатия уложил ладонь на свое бедро, ближе к колену. Пальцами второй изящно, в духе английского снобизма, обхватил ушко чашки и отпил кофе, после чего облизал верхнюю губу в сливках. Агей тоже попробовал кофе и вернул взгляд на бармена, что натирал уже кофемашину.       У парня явные проблемы с одержимостью чистотой.       — На «ты»? — предложил Валентин, и Агей снова машинально кивнул. — Ждёшь его?       — Да, — Агей сел удобнее, нога мужчины соскользнула меж его и дрогнула, словно собиралась прижаться к чужому бедру, но он не решился.       — Он не придет.       — Уволился?       — Пока что нет, — уклончиво ответил Валентин, склонив голову к плечу, и цепко глядя на его анфас, пытаясь понять, наверное, о чём он думает. Агей дёрнул уголком губ. — Но он нигде надолго не задерживается. Это касается не только работы, если понимаешь, о чем я.       — Вы так хорошо знакомы? — без ревности, но с тенью недовольства уточнил мужчина.       — Не хорошо, но довольно давно. Его непостоянство касается всего.       Агей нахмурился и поставил чашку на стойку, проигнорировав блюдце. Да блять, если бы. Лавр может быть крайне систематичным и постоянным, если это серьезно. Костя для него — это серьезно. И это единственное, что хочется в нём изменить.       — Ты из тех, кто хочет быть единственным? — Валентин улыбнулся и метнул взгляд на свою руку, демонстрируя ему след от обручального кольца. Словно намекнул на недолговечность всего, а особенно человеческих отношений. Интересно. — В таком случае, выбрал не того человека.       — Я могу быть для него кем угодно, чтобы ему было интересно, — Агуша облизал нижнюю губу и махом допил всё кофе, оставляя во рту мягкий привкус виски.       — Тогда вынужден будешь быть насильником, — Валентин жестом отогнал Славу подальше, словно тому было не безразлично, о чём они разговаривают, но парнишка послушно отошёл.       — О чём ты?       — О том, что он любит себя тем, кто он есть. Любит спать с кем захочется и когда захочется, крутить интрижки-однодневки. И одновременно себя же осуждает.       — Из-за Кости.       — Да, — Валентин скрестил свои ладони, отодвинув чашку остывшего кофе. — Так ты знаешь. Константин провел над ним довольно скрупулёзную работу, практически создал партнёра под себя. Стратегически правильно поступил с тем, чтобы позволить ему распоряжаться своим телом, это создало видимость свободы, хотя фактически это совсем не так.       — Ты знаком и с Костей?       — Да, когда-то работали вместе, — кивнул Валентин, повернув к нему лицо. — Я иногда видел Лавра, редко правда. То ещё совсем испуганной крошкой, то дерзким подростком. И всегда он смотрел на Константина как на мессию, — он качнул головой и вздохнул. — Вероятно, это старая детская психологическая травма, но Лавр не способен состоять в здоровых отношениях с кем-то кроме опекуна. Несколько раз он пытался убегать, но подсознательно выбирал мужчин, что делали ему больно, потому он возвращался. Тех, кто обходится с ним деликатно он сам избегает, потому что боится полюбить, и тем самым предать Константина. Я так считаю.       Агей втянул воздух, пытаясь не взорваться. Из-за всего, что навалилось. Из-за пропажи и тараканов в его голове. Их головах: его, Лавра и Кости. Из-за обстоятельств, что складываются в неприглядную кучку, похожую на гору мусора размером с Эльбрус.       — Тогда какой смысл мне быть насильником, если он уйдет? — Чтобы он был с тобой хоть немного, вместо того, чтобы не был вообще? — полувопросительно произнес Валентин. — Если ты хочешь Лавра, будь готов к потерям.       Агей устало потёр глаза и ощутил на своем бедре теплую ладонь. Все ещё флирт или поддержка?       Посмотрев в глаза Валентина, он так и не понял, но сухие пальцы крепче сжали его ногу. Нужно ли так сильно стараться, если Агей никогда в жизни не прилагал к чему-нибудь столь сильных усилий? Если ему что-то не давалось — он находил другое, что-то более простое. Лавр ему не даётся.       Мужчина перед ним прямо подавал сигналы, зная, чего хочет, так, возможно, стоит просто пойти в туалет и опробовать его на прочность?       Он даже поддался вперёд, подвергаясь сиюминутному порыву. Приблизился к приоткрывшимся губам, что гостеприимно встретили бы его, но дальше целомудренного поцелуя не поехало. Вместо поцелуя он склонился к его шее под ухом. Если не тот же запах одеколона, что и у Лавра, то очень похожий.       — Блять, — вздохнул Агей, и виновато опустил глаза, — извини.       — Ничего, — Валентин убрал свою руку и утешительно улыбнулся. Никакой тени горечи на лице. Или почти никакой. — Поехали ко мне. Лавр сейчас живёт у меня.       Агей дёрнул бровью, но Валентин только покачал головой, намекая, что лучше ничего не спрашивать.       Молча они вышли из бара и сели на пассажирские сидения комфортабельного Рэнджа. Было странно, что в баре он так и не видел клиентов, но у его владельца есть личный водитель. Впрочем, он приходил туда днём, а не ночью, а ещё есть вероятность, что он занимается чем-то ещё. Думать об этом казалось обременительно, так что Агей уставился в окно, подперев лицо ладонью, и бездумно следил за проносящимися зданиями и районами, пока они неожиданно не остановились.       — Возьми, — мужчина протянул ему ключ с деревянным брелоком и выжжеными на нем цифрами «67». И визитку с номером телефона и именем «Серафимов Валентин Георгиевич». — У меня ещё куча дел.       — Ты настолько беспечен?       — Больше, чем ты думаешь, — он улыбнулся и, когда Агей вышел из салона, на прощание поднял ладонь.       Войти в дом сразу он не решился, вместо этого пропетлял почти полтора часа вокруг дома, пока не начался дождь. Было странно, похоже на ловушку. От дружелюбного Валентина и его рассуждений, до того, что он просто дал ключ от своей квартиры незнакомому человеку. Агей сам себе порой не доверял, понять подобное было выше его сил.       Ещё двадцать минут он стоял под дверью в нерешительности, но, опасаясь вызвать у соседей подозрения, вошёл внутрь. Ещё в прихожей было видно, как в квартире пусто, будто совсем нежилая коробка. Пустые вешалка, на которую Агей повесил свою утепленную джинсовку и смятение, шкафчик для обуви и крючки для ключей. Белые стены, серый пол, потолок и мебель. Совсем не подходит Лавру, уж больно стерильно. А вот Валентина в этой обстановке представить оказалось легко. В выглаженной пижаме, или вроде того.       Агей открыл дверь сначала в ванную, потом нашел кухню, дальше идти не было смысла.       — Валь... — Лавр, сидящий к двери спиной, повернул голову и его глаза расширились от удивления или даже ужаса. — Ты что тут делаешь?       — Пришел за тобой, — Агуша решительно скрестил руки на груди.       Лавр поджал губы и кинул сигарету, что держал в пальцах, в пепельницу. Агей ощутил, как его сердце бешено заколотилось.       Локти парня оказались сбитыми, вместо розовой кожи — красные корочки не свежих, но и не старых ран. Когда он повернулся, на его лице оказался квадратный бактерицидный пластырь на заметно припухшей щеке, разбитая бровь, позеленевшие синяки на шее, ключице и руках. Это только то, что было видно.       — Когда тебе уже надоест? — серьезно спросил Лавр, опираясь о стул рукой. Такими интонациями он обычно не оперировал, пришлось притвориться, что это не удивляет. — Или ты тащишься, от того, что я тебя динамлю?       — Не совсем, — Агей прищурился, сжимая пальцами свои предплечья до боли, чтобы отрезветь. Ни тон, ни само начало разговора не предвещало ничего хорошего. — Я успокоюсь, только когда ты смиришься с тем, что ты мой.       — Как ты вообще постоянно меня находишь, — скорее риторический вопрос. Лавр надавил на свой глаз пяткой ладони и, прихрамывая, обошел стол и опёрся о него задницей. Ближе стало видно, что глаза у него покрасневшие. — Еврейская овчарка.       — Уже не знаешь, как привлечь к себе внимание? — Агей мотнул на него подбородком, намекая на травмы. Попытка пошутить не увенчалась успехом, он выдохнул и опёрся в стол руками по бокам от его бедер. — В какое дерьмо ты вляпался на этот раз?       — В аварию попал.       — Почему тебя не было дома?       — Не хотел тебя видеть.       — Настолько сильно? Почему же тебя не забрал Костя?       — Понятия не имею, может потому, что у него семья? — Лавр ощетинился и схватился за щёку.       — Семья и ты, как довесок? — Агей тяжело вздохнул.       — Что за допрос с пристрастием?       Лавр принял самый оскорблённый вид, но его губы плаксиво задрожали. Прижав к лицу ладонь, он глубоко вдохнул, но Агей не дал ему ничего сказать:       — Я расстался с Митей.       — И что?       — Ради тебя когда-нибудь кого-нибудь бросали? — задал встречный вопрос. — Не тебя, ради других, а наоборот.       Агей поддался вперёд, намереваясь поцеловать его, хотя настроение было совсем не то. Пресекая этот порыв, парень упёрся в его грудь рукой, отталкивая, и отвернул лицо, подставив ему на обозрение целую щеку с лёгкой однодневной щетиной.       — Я тебя об этом не просил, — равнодушно произнес Лавр, изучая взглядом стоящий на кухонной поверхности прозрачный полупустой чайник, полк таких же чашек и белые кухонные полотенца. — Я не хочу больше... с тобой.       Агей отследил направление его взгляда и вернул глаза на его лицо, давая себе отсрочку, чтобы понять сказанное. В горле сдавило, ладонь на его груди была покалывающе холодной, что ощущалось даже через тонкую ткань, а твердые кончики пальцев давили до боли.       Глубокий вдох. Выдох, такой, чтобы лёгкие заболели.       Быть насильником, да?       Его ладонь обхватила твердое запястье, оттягивая от себя, а второй он взял Лавра за горло. Карие глаза испугано раскрылись и он сдавлено застонал, когда Агей завалил его на стол. Черноволосый затылок глухо стукнулся о столешницу, отчего с края на пол упала и разлетелась в куски керамическая пепельница и одна чашка из набора.       Лавр ухватился свободной рукой за придушившую его руку. Из-за тщетных попыток оттолкнуть его одной ногой силы быстро исчерпались, а кислорода от его возни становилось только меньше. Лицо покраснело, а рот раскрылся, с хрипом втягивая воздух.       — Не хочешь? — сквозь зубы переспросил Агей, выпустив его руку. В глазах потемнело от гнева, а в горле саднило, словно он душил самого себя.       Выпустив его кисть, он провел ладонью по его боку, задирая мешковатую футболку. Но щелчок резко сомкнутой челюсти и скрип зубов заставил тьму в глазах вспыхнуть, словно кто-то ударил по включателю.       Кожа под ладонью была ледяной и одновременно вспотевшей из-за борьбы или страха; пальцы же прошлись по стежкам на его коже, держащим её разорванные края вместе. Напряжённые мышцы живота дрожали, так что он посмотрел вниз, ослабив хватку на горле парня. Более десяти швов на косой ране от пупка вниз к тазобедренной кости.       Вернув внимание на лицо, он испугано одернул руку и выпустил его. Лоб, виски и над верхней губой кожа Лавра блестела от проступившей испарины. Руки которыми он схватился за свое горло тряслись, а глаза стали влажными.       — Сука, — зло процедил парень сквозь всхлип, сморгнув слёзы, что стекли по его вискам. Он отвернул лицо и накрыл глаза ладонью. — Оставь меня в покое.       Агей поджал губы и отодвинулся от него. Как он вышел из квартиры он совершенно не помнил, и именно поэтому забыл оставить ключ. Очнулся он уже на улице, когда промок до нитки, а стук сердца больше не слышался в висках из-за того, как от холода колотились друг о друга суставы.       Ну просто блять...