Двадцать видов боли

      В следующий раз Агей не спрашивал о Лавре, даже почти не думал. Встретившись с Валентином в его баре, в котором ночью оказалось таки многолюдно, он только коротко поприветствовал его прикосновением к запястью, когда они пожимали руки. Было видно, как тот измотан, и все ожидает, когда Агей спросит его, но тот не хотел. Да, было интересно, что с его засранцем, он даже волновался, но Валентин перед ним вызывал не меньшее волнение. Почему-то.       — Что-то случилось? — не удержался Агей.       Тёмные глаза поднялись на его лицо, и он улыбнулся. Такой улыбкой, с которой только дорожки нюхать. Совершенно гладкая и блестящая, как глянец, но ненастоящая. Хотя Агей не мог оценить её лучше, ведь ещё слишком плохо знал его как человека. Но предыдущие его улыбки были другими.       — Нет, — мужчина опустил ладони на стол, прижав кончики пальцев друг к другу.       — Ты устал, — утвердительно сказал Агей, опустив свою руку на его. Мужчина сразу скрестил пальцы с его, но, скосив глаза к забитому посетителями залу, захотел вырвать её. Агей не дал, ведь было довольно темно, чтобы опасаться чужих глаз. — Ты ведь мог не соглашаться на встречу со мной.       С того раза прошло две недели. Либо у него самого не было времени из-за пылающих дедлайнов с работой — программы сами себя пока что не пишут, либо Валентин был в командировке или не мог отменить важную деловую встречу. Агея это странным образом радовало. То есть, им мешали совершенно естественные вещи вроде работы, а не то, что один из них убегает, не даёт свой номер телефона или не хочет. Просто не получалось, и это не значит ничего другого.       Вместо этого они разговаривали о ерунде по телефону, когда была такая возможность. В отличие от Лавра, Валентин прямо отвечал на вопросы, вкупе с развернутостью его ответов и речью — слушать его приятно. К его старпёрским шуткам тоже привыкаешь и даже начинаешь находить их смешными.       Стало известно, что Серафимов совершенно не смотрит фильмы, так что Агей пообещал показать ему несколько любимых. Не сказать, что это было реально, но им нравилось говорить так, будто всё это возможно. Смотреть фильмы вместе, обсуждать книги Дюма — Валентин читал их все — или Кревеля. Да. А потом завести Бобика, Мурку, лужайку у дачи, пакет с пакетами и умереть в один день.       — И что бы ты подумал? Что я включил заднюю? — Валентин выдохнул.       — Нет, — возразил парень, думая «да».       Мужчина опустил лицо и очки в тонкой золотистой оправе сползли по узкой ровной переносице вниз. Он смотрел на него поверх дужек, пытаясь уличить во лжи.       — Ты в очках такой сексуальный, — озвучил Агей, чуть сжав ладонь и погладив его указательный палец своим большим.       — Тогда что бы ты подумал? — кубики льда в его стакане с Венецианским спритцем* подтаяли и сместились, стукнувшись о стекло. За этим звуком, кажется, не слышно было весь гам стоящий в зале.       — Что ты решил, будто я был недостаточно хорош в прошлый раз? — предположил Агей.       Валентин хмыкнул.       — Или что ты всё-таки передумал и решил, будто я для тебя недостаточно взрослый, — уже более серьёзно сказал он, подняв взгляд от их рук.       — Мне не по душе, что этот разговор принял столь серьёзный оборот, — он выдохнул. — Что ты там говорил о моих очках?       Агей улыбнулся, разрывая их руки.       Ему, мягко говоря, пиздец нравилось, как умён и в то же время лёгок в общении Валентин. Его с самого начала мало волновало то, что он на пятнадцать лет старше. У Агуши были сексуальные партнёрши этого же возраста раньше, потому это ему не мешало. Наоборот, он находил в этом всё больше своих положительных качеств, умноженных на естественную харизму Валентина.       — Ты восхитителен, знаешь об этом? — спросил Агей, и отпил своё пиво. Алкомарафон, даже если он на одну ночь, он всегда начинал с пива. А марафонить за чужой счёт — Валентин угощал — было вроде вызова.       — Конечно, — Валентин пригладил волосы на своём виске ладонью, словно красуясь. — Будь по-другому, мы бы не сидели тут вместе.       «Вместе».       Агуша усмехнулся, а мужчина, что, кажется, с опозданием понял, что сказал, обратил внимание на свой стакан. В темноте и шуме было не видно и не слышно, но парень готов был поклясться, что Серафимов покраснел, а ритм его дыхания изменился.       Он вытянул ногу под столом и прикоснулся к ноге Валентина, отчего тот вздрогнул, чуть не выплеснув коктейль на свою рубашку. Галстука не было, вместо него — расстёгнутый на две пуговки воротник, показывающий симпатичную шею.       — Ты хочешь удержать меня на дистанции, но все же пригласил на свидание, а не сразу в постель, — Агей склонил голову на бок.       — Ты о том, что это сближает? — уточнил Валентин, откинувшись на низкую хромированную спинку стула. Такого же, как у стойки, но ниже. — Секс с одним партнёром, даже если он без обязательств, тоже сближает, если ты не определенного склада ума. Да и это не совсем то.       — Не совсем то?       — Если бы я приглашал тебя на свидание, то только в свой ресторан, — пояснил Валентин.       — Так пригласи?       Серафимов поправил очки, наверное, чтобы лучше посмотреть на неисправимого дегенерата перед собой, и изогнул бровь.       — Если ты занимаешься ресторанным бизнесом, откуда у тебя бар? — решил сменить тему Агей, допив отвратительно потеплевшее пиво.       — Он принадлежал моему знакомому, но он разорился, а долги остались. Я помог ему выйти в ноль, заплатив за это место больше, чем оно стоило. Потом сделал тут ремонт и объявил гей-френдли заведением, — он улыбнулся, сжав его ногу под столом между своих. — Рассказал своим знакомым, с которыми сохранились дружеские отношения, те рассказали своим друзьям и любовникам, так удалось уже мне отбить покупку и прочие траты. Я думал, это здорово упрощает задачу с поиском партнёра, когда у тебя собственное заведение такого рода. Но это не так.       — Почему тогда гей-френдли, а не просто гей-бар?       — Я был ещё женат, это вызвало бы подозрения. А так подозрения были, но гораздо меньше, имидж мне сделало, как лояльного к меньшинствам. Поначалу и от этого были некоторые вопросы, в такой стране живём.       — Умно, — оценил Агей.       — Знаю, — нескромно согласился Валентин, отставив свой опустевший стакан. — Так что, поехали к тебе?       — Ты устал, — повторил Агей, снова опустив руку на его кисть. Так он говорил что-то вроде «я не говорю, что не хочу, просто забочусь». — Едь домой и отдохни.       — Боишься, меня стукнет какой-нибудь инсульт?       — Да, где-то на третьем часу того, как я буду тебя трахать.       — О, — протянул Серафимов, рассмеявшись. — Умно.       — Знаю.       — Ладно, — согласился Валентин, снова поправив очки, и склонился над столом. — Тогда завтра, вернее, уже сегодня, — взглянув на наручные часы, он кивнул самому себе, — в полночь жду тебя в своем ресторане.       — Разве в полночь он не закрывается?       — Именно поэтому, — его взгляд стал загадочным, а губы тронула мягкая, естественная улыбка.       — Это свидание?       — Может им стать, в зависимости от того, согласен ли ты.       — Согласен, — после едва заметного «пф», что обозначало естественность именно положительного ответа, сказал Агуша. — Хочу тебя поцеловать.       Это было просто предупреждением о нападении, после которого Агей совершил террористическую операцию на территории Серафимова. Оставшийся привкус алкоголя Валентина, после обычного пива, придавал поцелую некоторой изысканности, сладости и привкуса цитруса, а то, как он издал тихое мычание, говорило, что он несколько смущён. Агею нравится, когда он смущён.       Их отношения случились случайно, вышли довольно «зрелыми» — насколько это возможно для Агея, — тоже случайно, и быстро приобретали смысл. Он пока не знал, хорошо это или нет. Они ничего не обещали друг другу, им было комфортно и просто, у них был охуенный секс и некоторая стабильность в общении. Этого казалось достаточно, и хотелось оставить это как есть.       Валентин оторвался первым, и прижал к губам ладонь, скрывая доказательства их «преступной» близости. Агей улыбнулся и кивнул на прощание уходящему мужчине.       Остаток ночи Агей провёл сам, отшив парочку мальчиков, что крутились у его стола, поворачиваясь взад-вбок-поперёк перед ним, считая себя неотразимыми. Он не купился на это не из вопроса морали, будто так он предаст Валентина, просто не хотелось. По крайней мере, он думал об этом так.       Эту пару недель он провел сам, однако, одиночества не чувствуя. Неизвестно, намеренно ли постарался для этого Валентин, разговаривая с ним, ведь он больше делился, чем спрашивал что-то. Это создавало видимость стены между ними. Почти такой же, как между ним и Лавром. Однако, Валентин не толкал его назад на свою сторону, а, кажется сам держал его за руку, чтобы он не упал, а он просто не перелезал. Было интересно, что обо всем этом думает он сам, но спросить прямо было чем-то неправильным. Как читерство. Тогда становится неинтересно.       Однако, это предстоящее свидание или что бы это ни было, казалось естественным витком в их отношениях. Несмотря ни на что, именно сейчас казалось, что это самые зрелые отношения за его жизнь. Всё в меру. И это либо Валентин сделал их именно такими, как уже опытный мужчина, либо они вместе, потому что Агею хотелось соответствовать его уровню.       В то же время, Лавром он пока всё ещё болел. Даже если он совсем не понимал его, его поступки и тягу к отношениям с человеком, в которых всё умерло, ему хотелось понять и помочь ему. Естественно, сам он себя же и осуждал за этот синдром спасателя Малибу, потому что Лавр, кажется, не хочет спасаться. Его уже засосало в это болото по макушку и он не мог ничего сказать или позвать на помощь, поэтому показывал большой палец, пытаясь окружающих убедить, что все заебись.       Если бы не Серафимов, Агуша не знал, что делал бы дальше. Пришел бы к Лавру снова совсем скоро, на коленях вымаливая прощения и используя горло, вероятно. Но чувства вины у него не было, только страх снова сорваться, всё-таки не удержаться и ёбнуть ему хорошенько. Не зря существует термин «убийство на почве ревности».       Отелло из него очевидно плохой.       Раздумия об этом не давали никаких плодов, так что Агей предпочитал делать то, что получалось у него лучше всего: ничего. Если плыть по течению, тебя всё равно рано или поздно куда-нибудь выкинет.       Это казалось несправедливым относительно Валентина и в то же время это их гарантия какой-никакой дистанции между ними. Даже если они будут настолько близко, чтобы дышать друг другу в губы, между ними всё равно будет Лавр. Серафимов боится потерять себя в этих отношениях, Агей — потерять Лавра.       А потом, как это обычно бывает, всё испортилось.       Собираясь уходить из бара около шести утра, он обратил внимание на мужчину, что пристально следил за ним. Сначала показалось, что это очередной рассчитывающий на перепих, но потом он узнал в этом лице мутные знакомые черты, которые с трудом удавалось собрать в кучу на пьяную голову. Когда он понял, на кого смотрит, всё выпитое в крови и особенно мозгу вскипело, как Йеллоустоунские гейзеры, со всей дури ударив по нервам.       Костя собственной персоной смотрел на него своим осуждающе презирающим взглядом. Наверное, он действительно хорошо знает, с кем и как проводит время Лавр, или тот сам ему докладывает. Может, ещё и рассказывает, в какой позе его трахают и сколько?       Агей возмутился, но это быстро перетекло из жёлтого цвета тревоги в красный, и он ощутил гнев. Руки сами собой сжались в кулаки, а на лице проступил оскал.       Он толком не знал, почему именно гнев, но показалось, он непременно должен был ощутить хоть что-то, хоть и не настолько острое. Встав, упёршись руками в стол, он подошёл к стойке, и облокотился о неё между Костей и каким-то симпатичным парнишкой с длинными ядовито-розовыми волосами на соседнем стуле.       — Надо поговорить, — на выдохе сказал Агей, пытаясь держать себя в руках хотя бы в баре, чтобы не доставлять проблем Валентину. Мозгов хватало подумать о нём, но не о том, о чём именно им необходимо поговорить.       — О чём? — в таком же тоне спросил мужчина, глядя в свой стакан.       — Сначала выйдем.       Костя вздохнул. Великомученик блядский.       На улице было холодно, ветрено и накрапывали мерзкие капли. Больше, чем чтобы назвать это моросью, но меньше — чтобы дождем. Мужчина сунул руки в свою куртку и опёрся о стену спиной, глядя на него, для чего ему пришлось приподнять подбородок вверх, из-за разницы в росте. Агей же глубоко дышал, пытаясь совладать с агрессией, что уже сочилась через поры.       — Я готов выслушать тебя, только изволь выражаться нормально.       — Что? — переспросил Агей возмущённо.       — Говори, — твёрже повторил Костя, цокнув языком. — Ты же о Лавре хочешь поговорить? Я слушаю.       — Что за снисходительность при таком жалком виде? — неожиданно насмешливо, а не зло произнес Агуша, склонив голову на бок. Желтоватый свет из окна бара придавал лицу собеседника болезненности. — Испортил целую человеческую жизнь и теперь страдаешь комплексом бога?       — Это твою жизнь я испортил?       — Лавра, — скучающе поправил Агей, пытаясь спровоцировать его своим тоном и проверить, на что тот способен. Выглядит он спокойно, но его глаза слишком лживы.       — А тебе его жалко? — сдублировав его тон, спросил Константин. — Позволь тебе объяснить, что за человек Лавр. Он патологический врун и совершенно не умеет держать себя в штанах. Если бы не я, он бы давно умер от передозировки в каком-нибудь притоне. Я лишь хочу, чтобы на него не влияли... подобные тебе.       — Или жил бы нормально, если бы не твое влияние. Ты сам не даёшь ему быть с теми, чтобы о нём позаботился кто-то подобный мне по-настоящему, смекаешь?       После недолгой паузы и ещё одного мученического вздоха, Костя возвёл глаза к небу, словно ища помощи, и, едва двигая губами, ответил:       — Лавр уже не ребёнок и сам решает, с кем быть. Он выбирает меня. Хочешь его — попробуй взять, я даже препятствовать не буду. Интересно будет посмотреть.       — Распоряжаешься им, как вещью, — вскипел Агей, схватив его за воротник и притянув к себе. — Он для тебя крыса в лабиринте? Смотреть интересно, как он страдает с тобой?       — Ха, — выдохнул Костя облако пара в его лицо. — Он доверил мне себя, потому что сам он не знает, что делать со своей жизнью. — Он ухмыльнулся, предчувствуя, что Агей на грани. — Давай уже.       Агуша дал.       После первого же поставленного удара Костя оказался лежащим на асфальте, костяшки приятно засадили, а чувство превосходства после взгляда на кровоточащий нос мужчины прошило позвоночник удовольствием. Газпром — мечты, блять, сбываются.       — Я с удовольствием воспользуюсь твоим предложением, — с улыбкой пообещал Агей, грузно опустившись на его грудь коленом, чтобы выбить воздух. Костя булькнул и повернул лицо, сплевывая кровь. — Не сомневайся. И если я узнаю, что ты мне мешаешь... — Он угрожающе наклонился над ним, схватив рукой за щеки, пачкая пальцы горячей липкой кровью, и посмотрел в его равнодушные глаза.       Костя решил разумно промолчать.       Это была сработавшая провокация, Агей знал. Шансы получить благосклонность Лавра становились размером с нихуя после того, как он узнает, что он сделал с его Костей. Но сдержаться и проебать такой шанс, что сам плыл в руки, он не мог.       Поднявшись, Агей тряхнул рукой, разбрызгивая кровь по мокрому асфальту, и ухмыльнулся, взглянув на поверженного конкурента. Поверженного хотя бы физически. В остальном Агуша по-прежнему проигрывал ему в глазах Лавра.       Об этом он пообещал себе подумать завтра, когда протрезвеет. Непременно.