Двадцать видов боли

      — Ладно, — выдохнул Агей, смотря на макушку мужчины и приводя его волосы в ещё больший беспорядок пальцами, — и как давно тебе нравится подобное?       — О чём именно ты говоришь? — Валентин прикрыл глаза, облизав губы.       Сигарета, что он задержал у своей щеки, скучающе чадила почти ровной струйкой дыма, что ломалась и рассеивалась сверху. Валентин лежал, устроив голову на его голом животе, в одних боксерах, и смотрел в окно. Его бёдра всё ещё были розовые, а тело пестрело засосами и синяками.       Поспав несколько часов, они решили продолжить праздновать, так что Серафимов достал какое-то свое вино с родословной как у королевской особы Великобритании, которое они заедали дешманскими жирными пончиками, что только Агей находил странным. Валентин же не обращал на это никакого внимания, из-за чего его можно было бы назвать обычным человеком, что не различает какие-то там цветочно-орехово-деревянные послевкусия вина.       Агей не жаловался, но, кажется, они портили друг друга. Валентин должен пить свое вино с каким-нибудь парфе, а он — есть эти отвратительные пончики в сантиметровом слое сахарной пудры, шоколадной помадки или сгущёнки и разбодяженное в канистре из-под бензина пиво.       — Ты знаешь, — протянул Агей, сжав его волосы в кулаке до ощутимой боли, из-за чего Валентин шумно выдохнул. — Твоя тяга к садо-мазо или типа.       — Я в сексе столько, сколько ты живёшь, дорогой, — поучительным тоном начал Серафимов, повернув к нему лицо. На уголке его губ осталось белое пятнышко пудры, которое Агей стёр пальцем, вызвав его улыбку. — Рано или поздно, если ты сексуально гиперактивен, обычный секс приедается. Ты начинаешь искать что-то новое, и находишь, хорошо это или плохо. Я нашёл себя в этом. А тебя, как посмотрю, невозможно чем-либо смутить, к тому же, ты очень заботливый партнёр.       — Какой получился, — так, будто это его оскорбило, ответил Агей, забрав из его пальцев сигарету, которой осталось на две затяжки, после которых он бросил её в пепельницу. — Интересно, в чём тогда найду себя я.       — Кто знает, может, станешь профессиональным Домом? — предположил Валентин, поднявшись и размяв шею. Его пальцы ухватились за ушко прозрачной чашечки. Наполовину полной или наполовину пустой? Одним глотком допив вино, он бросил взгляд за плечо и улыбнулся. — По крайней мере, потенциал у тебя просто фантастический.       — Кажется, это не для меня, — скептично возразил Агей, закинув руки за голову и покачивая согнутой в колене ногой. — Но я подумаю.       — Тебе понравилось?       — Ты? Да, — искренне ответил парень, опустив взгляд по цепочке позвонков к пояснице. Валентин опустился рядом на локоть, глядя в его глаза, будто искал что-то, что докажет это. — Что?       — Ничего, — Серафимов улыбнулся и провел по его подбородку пальцами, после чего поднялся с кровати. — Пойду посмотрю, дома ли Лавр.       — Зачем?       — Ты планируешь пролежать тут весь день? У меня на сегодня ещё назначена встреча.       — Почему он все ещё живёт у тебя?       — Я не уверен, — Валентин повел плечами и надел свежую рубашку из шкафа, неспеша застегивая её. — Я даже не спрашивал, мне не затруднительно. Но убеждён, что это не просто так. Та квартира Константина. Она подарена им, всё в ней связано с ним, пахнет им. Наверное, Лавр стал испытывать из-за этого нечто, что не даёт ему быть спокойным.       — О чём ты? — Агей тоже встал, пытаясь найти свои вещи, которые они разбросали по всей квартире ночью.       — Я не разговаривал с ним об этом, поэтому не могу быть уверенным, — Валентин поднял взгляд на своё отражение в зеркале, следя за его движениями. Агей обнял его за пояс сзади и поцеловал в затылок, смотря в карие глаза. — Однако, считаю, что они рассорились. И даже тот факт, что ты ударил Константина этого не изменил, иначе он съехал бы обратно.       — Значит, это серьёзно, а у меня есть шансы?       — Думаю, да, — улыбнулся Валентин.       Открыв дверцу, он пробежался ладонью по коллекции галстуков. От горько-кофейного до отвратительно-лазурного, на который он и нацелился. Агей, взяв его за запястье, опустил его ладонь на полоску ткани вкусно-миндального цвета. Серафимов только хмыкнул, после чего парень отстранился и затянул ремень на своих брюках.       После этого Серафимов проверил всю квартиру на наличие Лавра, как если выискивал тараканов или мышей, но ничего не обнаружил, и разрешил ему выйти.       — Когда мы увидимся в следующий раз? — Агей надел свою косуху, что сразу съела всю официальную праздность его образа и сделала его самим собой. Валентин задумчиво провёл глазами от его бритой головы до ног, которые он засовывал в кроссовки и поджал губы.       Ответить Серафимов не успел. С той стороны входной двери кто-то закопошился, зацарапался крошечными коготками, просясь внутрь. Спустя минуту дверь открылась, впуская Лавра, что пытался красться, пока не поднял голову и понял, что его обнаружили.       Агей посмотрел на него с напускным равнодушием, радуясь и одновременно пугаясь его неприкрытого удивления на лице. Кажется, на улице кто-то открутил кран, и начался страшный дождь, потому что с ярко-жёлтого, как и его резиновые сапоги, дождевика все ещё текло ручьями. Чёрные мокрые волосы прилипли ко лбу с одной стороны лица, почти залезая в глаз с зрачком-точкой. Его губы чуть посинели от холода, как и шрам на брови и пальцы, в которых он сжимал пакет из Пятерочки.       Они с Валентином молча замерли и проследили, как Лавр снял дождевик, затем сапоги и хлопнул носом, что-то изучая на полу.       Вообще, он выглядел как осиротевший мальчик, в этом своем джинсовом комбинезоне, который показался, когда он стянул плащ. Агей всегда думал, что комбинезоны носят только дети, поэтому это придало ему заметной беззащитности. Такой же, как его кофта явно с распродажи «ugly sweaters» и разные яркие носки.       Потрепав свои волосы, тем самым разбрызгивая воду, Лавр поднял пакет, сказал, по очереди взглянув на них:       — Я купил морскую капусту, хотите?       — Морская капуста — инопланетянка среди еды, — ответил Агей, всё ожидая, что сейчас что-то случится.       Лавр удивлённо посмотрел в его лицо, опустил взгляд на пакет и с опозданием рассмеялся. Из-за его бархатного родного голоса сердце треснулось о ребра, просясь на выход, и Агей растерянно приоткрыл рот.       — Я уже ухожу, у меня встреча, — Валентин надел свое пальто и хлопнул Агея по пояснице, бросив взволнованный взгляд на спину парня, что шелестел целофаном, уходя на кухню. — Присмотри за ним, — шепотом добавил он. Агей кивнул, не доверяя своему голосу.       Они разошлись в разные стороны: Валентин вышел из квартиры, а он вошёл в кухню. Лавр как раз закатил рукава до локтей, раскладывая свои покупки по кухонной поверхности. На его руках болтались привычные часы, резинки и браслеты, а на месте гвоздиков в ушах обнаружились симпатичные колечки, что покачивались от его движений.       Из-за сердитого шипения включённого электрочайника почти не было слышно, как он щёлкал ножницами, отрезая верхушку с упаковки заварного чая, затем высыпал несколько ложек в прозрачный чайник, а остальное — в какую-то банку. Он ощущал себя здесь как дома, да и делал всю эту квартиру из влажных фантазий дизайнеров интерьеров уютной самим только присутствием.       Агей давился каждой секундой, жадно следя за его движениями и, опустив глаза, заметил, как его колени подрагивают.       — Лавр, — позвал он, отодвинув стул и заняв место за столом, чтобы физически оградить его от себя.       Тот, не оборачиваясь, только промычал, мол, слушает, и залил чай водой, следя, как кусочки листьев и цветов плавают за прозрачным стеклом в темнеющей до цвета его глаз воде. За этим же следил Агей, пытаясь придумать, как заговорить с ним так, чтобы тот не плеснул кипятком ему в лицо.       — Всё ещё злишься?       — А ты? — сразу переадресовал вопрос парень.       — Я не злюсь на тебя, — Агей назад стянул свою куртку. Из-за темпа, в котором сердце перекачивали кровь, стало жарко. — Прости за то, что я не сдержался.       — Ладно, — кивнул Лавр и поднял руку к верхнему шкафчику, из которого достал кружки. — Чай хочешь?       — Хочу.       — Ладно, — заторможенно повторил он.       — С тобой все нормально?       — Ага, — покивал парень. — Устал немного.       Он казался одновременно самим собой, таким, за которым Агей страшно соскучился: немного растерянным, немного странным и очень привычным. И в то же время, кажется, что-то в нём неисправимо двигалось по направлению, что приведёт к аварии и расшибёт его в лепёшку. Будто его насильно накачали реальностью, которая ему чужда, и он изо всех сил пытался от этого абстрагироваться и выдохнуть её.       — Вы с Валей вместе? — вдруг спросил Лавр, поставив перед ним кружку и вазочку с кубиками сахара.       — Нет. — Агей решил, что с него хватит сладкого на сегодня, так что решил не добавлять ничего в чашку.       Лавр недоверчиво прищурился, облизал губы и достал из холодильника пакет молока. Плеснув его в свою чашку на треть, он сел напротив, то приподнимая кружку к губам, то опуская её назад на стол, даже не отпив. Агей ждал ещё какого-нибудь вопроса, упрёка, чего-то. Но ничего не происходило.       Агей помнил как отреагировал Лавр на Митю, и хотел, чтобы тот сейчас сделал хоть что-то в половину такое же, ведь он явно обманывал. Да, они с Валентином не вместе, но любой другой решил бы, что это неправда.       — Ты побил Костю, — напомнил Лавр и прикусил губу. Агей смотрел в его глаза, ужасно печальные, с незаметными зрачками и полопавшимися капиллярами. — Пожалуйста, не трогай его больше, я сделаю всё, что захочешь.       — Что? — пораженный тем, как это прозвучало, переспросил Агуша.       — Пожалуйста, — повторил Лавр, будто Агей переспрашивал именно потому, что не расслышал мольбы в голосе.       — Он контролирует тебя и твою жизнь, это не любовь, ты ничего ему не должен, — поддавшись вперёд, довольно резко произнес Агей. Лавр вздрогнул, но не отодвинулся, только его руки затряслись. Значит, тактика нужна была другая.       — Пожалуйста, — снова повторил Лавр. Его поведение пугало. Начиная подрагиванием сухих едва движущихся губ и заканчивая хаотичными движениями и речью.       — Что с тобой? — более ласково и сдержано спросил Агей, дотянувшись к его холодной руке.       — Знаешь, тогда, Костя не запрещал мне с тобой видеться. Я сам не хотел. Точнее, я не знал, чего я хочу, а чего — нет. Костя не решал за меня, я просто не понимал.       «Он патологический врун» — царапнуло по памяти наждаком тогда, когда меньше всего хотелось. Агей сжал холодную руку парня крепче, боясь, что упустит что-то важное. Упустит его.       Словно только заметив, что они соприкасаются, Лавр опустил взгляд и облизал потресканные губы, слизав капельку крови на нижней, прямо посередине.       — Так что он не виноват, не трогай его больше, — Лавр сам уцепился в его кисть, лихорадочно смотря в глаза.       Агей смотрел на него, и не понимал. Почему? Почему, блять, он не полюбил Серафимова, с его аристократическими манерами и изысканным вкусом? За что в его жизни случился этот безнадёжный, раздражающе любимый Римский-Корсаков с его психическими болячками? Когда у всех формировались вкусы, где он был, стоял в конце очереди? Иначе почему ему досталось это? Сторчавшееся нечто, что думает, что любит другого, но с такими чертовски красивыми чертами лица и глазами.       Сейчас. Тогда, когда он плакал. Когда его тошнило. Это были просто ломки, мучительные и для Агея тоже, потому что незнание, того, чем можно помочь и просто наблюдение за чужим страданием— каждую секунду ломает по кости в теле. По фаланге и по ребру, пока не разворотит последний позвонок. И если он выбирает Лавра, то вынужден будет смотреть на это так долго, насколько хватит костей.       Готов ли он?       — Ты сказал, что сделаешь всё, что я захочу? — ласково переспросил Агей.       Лавр покивал, опустив лицо. Агей ощутил на своих пальцах его прерывистое дыхание и горячую влагу.       — Как же мне хуёво, — озвучил его мысли Лавр, выпустив руку и прижав к глазам запястья.       — Говори прямо. Ты с Костей поссорился?       — Да, в тот день, когда я попал под машину, — Лавр шмыгнул носом и опустил руки. На месте его глаз блестели влажные пятна, а слипшиеся ресницы дрожали. Таким жалким и несчастным Агей его вряд ли видел. И не знал, что делать. Выбирает ли он Лавра? — Я собирался к тебе, на твой день рождения, ведь пообещал придти, и разругался с ним.       — Ты ведь сказал, он не запрещал, — Агей изогнул бровь, и прикоснулся к его подбородку, приподняв лицо.       — Не запрещал, — повторил Лавр, чуть кивнув.       Агея злило, какой он овощ со своей бессвязной речью, но он понимал, покажи он это сейчас — все закончится плохо. Снова. Карточные домики делают, чтобы они падали; песочные замки делают, чтобы их смывало волнами. Он хотел что-то более долговечное с ним.       — Он заботится обо мне, я знаю, но ты тоже заботишься. — Лавр стянул со своего запястья браслет из ниток, горчично-жёлтый, как любит Лавр, и с детской бережностью обвил им чужое запястье. Его руки слишком тряслись, чтобы он мог завязать его с первого раза, но он всё-таки справился с этим.       И не стало злости.       Агей взглянул на это нелепое что-то на запястье, такое же ничтожно маленькое, как и Лавр. И ремень на поясе начал жечь. Это были подарки на разном уровне.       Он выбирает Лавра. Даже не он, а какое-то его внутреннее блядское естество его жаждет.       — Конечно, я забочусь, — Агей прикоснулся большим пальцем к его нижней губе, ощутил колючую сухую кожу и убрал руку от его лица. — Ведь ты нравишься мне. Я очень хочу заботиться о тебе и дальше. Но мы с Костей не можем делать это одновременно или по очереди, мы друг другу мешаем, понимаешь? — он говорил, как с ребёнком, но тем внимательнее парень его слушал. Дождавшись, пока он покивает, Агей продолжил: — Ты должен выбрать кого-то одного и сказать мне в глаза, чья забота для тебя важнее. Не думай о том, что было в прошлом, прямо сейчас, кто для тебя более родной?       Лавр сложил ладони лодочкой и окунул в них лицо. Агей знал, что это манипуляция. Сейчас Кости тут нет, Римский-Корсаков испытывал физические мучения, у него не было возможности трезво оценить происходящее; а он нарочно использовал слово «родной», чтобы пробудить в нем память о приятном. Никакой чистоты эксперимента, Агею почти стыдно за то, что он сказал.       Он встал, собираясь сказать, что они обсудят это позже ещё раз, но не успел раскрыть рта.       — Агей. — Лавр тоже поднялся со своего места, упираясь ладонью в стол. Он подрагивал, как промокший щенок, и от этого внутри становилось тоскливо. — Он не пустит меня назад больше.       — Тебе не нужно будет возвращаться.       — А Валя?       — Я выбираю тебя.       — Снова?       — Да, снова. И все остальные разы. — Агей взял его за руки и опустил их на свои плечи, затем подхватил под бедра, поднимая на руки. — Ты стал ещё худее.       — Солевая диета, — Лавр попытался засмеяться, крепче сжав его шею, чтобы не упасть.       — Идиот, — вздохнул Агей, пытаясь скрыть, как губы дрогнули в улыбке. — Тебе нужно отдохнуть.       — Ты останешься?       — Куда бы я делся? — Агуша отправился в комнату, которую занял парень, определив её методом исключения.       Опустив его на развороченную как после атомной войны кровать, он осмотрел его хоромы. Комната побольше, чем у Серафимова, и бардака сюда влезло на тонну больше. Внушительные кучи разбросанных вещей, засохшие кисти в банках, какие-то бумаги и ни одного холста. Тёмно-бурые пятна на столе, подоконнике и полу впечатлили его особенно сильно. Совсем не так, как в его квартире. Квартире Кости, которую он называл своей.       — Это что, кровь? — тихо спросил Агей, подняв глаза.       Но ответа не получил. Парень беспокойно уснул, сведя брови к переносице.       Агей убрал с его лба волосы, поглаживая, и поцеловал в лоб.       Пошарив по его карманам, он не обнаружил никаких сомнительных пакетиков с таблетками или порошком и успокоился. Хотя было бы странно, если бы он мучился от ломки, вместо того, чтобы закинуться, когда у него есть чем. Агей расстегнул его комбинезон и поднял свитер. Вместо раны, всю длину которой кусают плотоядные швы, был шрам с парным количеством вмятин от медицинских нитей по сторонам. Тринадцать швов. Будто могло быть иначе.       Агей опустил свитер назад и накинул на него одеяло, после чего лицо Лавра разгладилось.       Это лицо он знал лучше своего и сейчас видел в нем если не центр Вселенной, то её окраины. Видел в нём любимого.