С закрытыми глазами

      Утахиме горела.       Внутри неё всё полыхало ярким пламенем, что заставляло всё внутри покрываться отвратительными волдырями и ожогами. Кровь была похожа на жгучую лаву, что бурлила внутри.       Жарко.       Хотелось стянуть с себя всю одежду и прокатиться голой задницей по льдине, но я не могу на лёд даже посмотреть. Сейчас я могу только терпеть, пока чужой голос заставляет скрипеть зубами и вздыхать.       Всё внутри так горит… Словно меня скинули в самое жерло вулкана, оставляя мои кости плавиться. Но каждый раз, стоило открыть глаза, весь мир вокруг был самым обычным. Только перед глазами всё плыло.       — Не пей столько, Утахиме, — холодные руки оказываются на моих плечах. — Ничем хорошим это не закончится.       От Сёко пахнет никотином. Она вся пропитана отвратительным запахом сигарет, от макушки до пят, что захватывает мои ноздри.       — Мне просто жарко, Сёко, — я имитирую опьянение.       Весь алкоголь сгорел в моих венах, оставляя только жалкий выхлоп в виде разочарования. Полыхающий внутри огонь не позволяет мне даже нормально напиться, как будто я и не человек вовсе.       Она заботливо прикладывает холодный стакан к моему лбу.       — Спасибо… — я ломано улыбаюсь.       Сёко всегда такая нежная, заботливая и холодная. Даже вечный запах сигарет не был способен оттолкнуть от неё Утахиме, которая могла спрятаться хоть на мгновение от внутреннего огня. Сейчас она моё спасение.       Я не хочу сгореть. Не хочу.       Жарко. Жарко. Жарко.       Он перестаёт петь и шёпот чужой ненависти в груди утихает, погружаясь на самое дно жаркой лавы. Ненависть Утахиме столь безгранично сильна, даже если им удавалось нормально поговорить.       Сколько сил ты вкладывала, чтобы не убить его, Утахиме?       И сколько сил придётся приложить мне, чтобы бороться с твоей ненавистью?       Я не хочу сгорать… Не хочу вновь погрузиться в холодные объятия смерти, ведь после, на той стороне, нет ничего. Это беспроглядная темнота, где ты сливаешься с вечностью…       Не знаю, как я выбралась из этой пустоты… Или, возможно, кто-то вытащил меня из потока безвременья? Я не знаю. Зато знаю, что не хочу попасть туда снова… И я готова платить за это любую цену.       Я не помню своего прошлого. Знаю только то, что никогда не была в Японии до этого момента… И знаю, что была мертва.       Из-за разгорающегося внутри пламени в голове была словно каша непонятных образов. Мешанина болезненных воспоминаний чужого прошлого, мои собственные размышления и пульсация холода…       Кажется, меня тошнит…       — Утахиме, не говори, что ты сейчас снова заревешь! — мужской голос заставляет внутри подняться целой бури ненависти и отвращения.       Я захрипела куда-то в плечо Сёко.       — Боже, просто отъебись от меня, Годжо…       Утахиме никогда не ругалась матом, даже если ей очень хотелось высказать всё ему в лицо. Она не была такой уж святой по отношению к нему, но очень, очень терпеливой. Люди совершали ужасные поступки и из простого раздражения…       Клянусь, если бы это была моя ненависть — я б уже подсыпала ему крысиного яда. Руки на автомате тянутся к его шее, желая сжать до прекрасного хруста шейных позвонков. Было дикое желание увидеть его синеющее лицо.       Но все эти желания были не мои.       Я терплю, я терплю, я терплю…       Нельзя убивать кого-то, если сам к нему равнодушен… Сомнительная мораль, но что поделать? Я была мертва. И я готова пойти на всё, чтобы там вместо меня оказался другой… Просто хочется жить.       Прошу ли я слишком многого?       — Утахиме?       Сил говорить уже не было. Казалось, глотку всю заполнило пламя прямиком из Ада, которое сейчас сжимало моё тело в своих огненных обручах. Дышать было действительно сложно. Хотелось плеваться ядом.       Боже, как же всё-таки жарко…       Казалось, что я закрыла глаза всего на мгновение… Но когда очнулась, за окном уже была глубокая ночь, только серебряный шарик луны висел высоко-высоко. Почему-то в груди появилось необъяснимое чувство тоски…       Как же давно я не видела луны…       Не обратишь внимание на красоту окружающей тебя обыденности до тех пор, пока у тебя всё это не отберут… Сейчас я готова наслаждаться даже жаром чужой ненависти, лишь бы не кануть в пустоту.       Как же на самом деле чудесно дышать.       Сейчас, лёжа на кровати, смотря на заглядывающую в комнату луну, я понимаю, что если раньше я и ценила человеческие жизни, то сейчас поставлю себя выше других. Не имеет значение, кто и как умрёт, пока я жива.       В груди больше не полыхал огонь. Было так тихо и спокойно, словно я не хотела до этого убивать и пить, пить и убивать. Ненависть Утахиме затихла на какое-то время…       Надеюсь, она не вернётся…       — Ты проснулась, Утахиме? — ночную идиллию прерывает чужой голос.       Такой родной.       — Сёко… — я прохрипела.       — Отдыхай.       Я услышала только вздох. Запах сигарет достиг носа, вынуждая меня поморщиться. Всё-таки Утахиме всегда ненавидела привычку Сёко курить… Не помню, что чувствовала я.       Но теперь это уже не важно. Сейчас нет никакой «другой» Утахиме. Только я.       Я поворачиваюсь на спину, ощущаю, как правую руку множество раз пронзает тонкими иглами. Это настолько неприятно, что все мысли из головы исчезают, остаётся только желание избавиться от боли.       Бесит.       — Спи, Утахиме, — на моем лбу оказалась прохладная ладонь.       — Надеюсь, мне приснится, как ты вскрываешь Годжо… — я закрыла глаза.       — А я надеюсь, что это будет реальностью, — раздался её смешок.       Я не ненавижу Годжо. Он был мне абсолютно безразличен как человек. Даже имея при себе осколки воспоминаний жизни Утахиме Иори, я не могла составить о нём мнение через призму чужого восприятия. Нужно думать своей головой.       Если Утахиме Иори, а ныне мне, суждено его ненавидеть, то я буду его ненавидеть. А пока он мне чужой.       Как и Сёко.       Женщина была родной для Утахиме, ей же она несла спасение. И пока она была невероятно приятной, от чего огонь внутри утихал… Словно адский жар встречался с льдами арктической пустоши, сражаясь где-то внутри этой тушки.       Удивительно яркие ощущения… Они сводят с ума.       Там, где была лишь пустота вечности, не было никаких эмоций. Всё, что когда-то было, поблекло и со временем испарилась, когда я уже готова была слиться с потоком. Но вот я оказалась здесь. Я снова чувствую.       Стоит сказать спасибо тому, кто мне помог… Если мне кто-то помогал.       Не могла же я сама по себе просто ожить?       Прежняя владелица тела здесь не причем. Ей хотелось в крайнем случае исчезнуть с концами, чтобы тело сгнило глубоко в земле, оставив лишь след в качестве надгробной плиты. Утахиме и от могилы отказалась, если бы могла…       Да и ей бы не хватило сил. Это вне возможностей человека.       Только всё это неважно.       Меня интересует только возможно жить, а всё остальное — дело второстепенное. Ибо даже боль подобна сладкому нектару, которые вкушают боги на своём Олимпе. Или там амброзия? Плевать.       Я уже начала засыпать, когда где-то рядом раздались голоса… Скорее всего мне просто почудилось, пока сознание зависло где-то между явью и царством Морфея. Я слышала этот разговор, когда тело уже словно качалось на волнах и самоосознанность отступала…       — Она спит, — это был голос Сёко. — Ты, похоже, уже убивать готов.       — Что за глупости? Я белый и пушистый…       Внутренности стали наполняться огнём, но все ощущения сразу же заглохли, когда я погрузилась в темноту.