Лёгкий ветер и светлые облака

В покоях Хозяина Долины тёплый полумрак. Как и обычно, впрочем. Пламя нескольких свечей любовно лижет бликами кроваво-алые одежды Господина, ложится на лицо резкими тенями, заостряя плавные черты, но мягко очерчивает чувственный изгиб губ. Вэнь Кэсин ступает неспешно, величественно, высоко подняв подбородок и ни капли не расслабляясь даже здесь, когда он один и на него не смотрит три тысячи пар глаз его подданных. Движется тихо, как хищник, крадущийся к жертве, - ни шуршания тканей не слышно, ни дыхания, ни взмаха веера. Остановившись напротив большого, в человеческий рост, зеркала, он придирчиво оглядывает себя с ног до головы и, посмотрев в глаза, фыркает. И это первый звук, вспыхнувший в тишине комнаты. - Завтра Долина войдет в мир, - его губы изгибаются в неестественной улыбке. – Искру, вспыхнувшую в бочке пороха, не остановить. Так и я не остановлюсь ни перед чем, – широко распахнув подведенные алым глаза, он угрожающе, не повышая тона, цедит сквозь зубы, - пока не утоплю этих лицемеров в их собственной крови. Поведя плечами, он сбрасывает на пол верхнее ханьфу и садится на стул напротив зеркала. Веер отложен на столик. Кэсин кладет ладони себе на колени и застывает, точно изваяние, не отводя взгляда от отражения, замершего в лунном серебре напротив. Кому он может полностью доверять здесь, кроме себя? Отражение касается своей щеки кончиками пальцев, плавно ведет ими вниз – к подбородку, и те соскальзывают на изящную белую шею. Ведут по гладкой коже прямо над магистральными сосудами, ловя крепкую пульсацию сердца, и отводят край ворота одежд, чтобы вычертить прикосновением острую линию ключицы. Слегка вскинув голову, Кэсин приоткрывает губы, делая вдох. - А ты уверен, что знаешь себя? – отражение ухмыляется и спускает с плеча нижнее ханьфу разом с рубашкой. В тусклом свете свечей кожа сияет белизной, точно чистейший нефрит. Ладонь тепло касается плеча, оглаживает плавно, невесомо, даря нежную ласку, а потом вдруг изгибает пальцы на манер когтей и с нажимом проводит ногтями, царапая до крови. Кэсин шипит, а отражение сладко стонет, всё так же впиваясь колючими точками зрачков в его глаза. …Тихий стук в дверь неумолимо заставляет вернуться в реальность. Наваждение растворяется, и Вэнь Кэсин видит себя, как и прежде, одетым и недвижимо сидящим с упертыми в колени руками. Что ж, он действительно не может похвастаться тем, что хорошо себя знает. Но ему не нужно поворачивать голову, чтобы знать, кто тихо скользнул в его покои и в безмолвном ожидании застыл у входа. Значит, с тех пор, как Вэнь Кэсин вернулся к себе, прошло ровно полчаса. Развратник пунктуален во всем, что касается, как ни странно, разврата, а в остальном же из рук вон безответственен... - Подойди, - велит Хозяин Долины негромко, и голос его, лишенный всяких эмоций, насквозь пронизан морозом. Даже удивительно, как губы не покрылись инеем. Развратник безропотно приближается, склоняется уважительно, сладко выдыхая: - Господин… От него на чжан несет желанием. Вечно голоден, как ненасытная гулящая псина. У Кэсина же голод совсем иной – странная пустота за грудиной, чёрная, вязкая, как болото, и сковывающая могильным холодом. От неё никак не избавиться и ничем не заполнить - лишь отвлекаться ненадолго. Именно для этого он иногда зовёт к себе этого нерадивого призрака. - На колени. Развратник прекрасно понимает, что от него требуется. Знает, что делать можно, а что – нельзя. Нельзя раздевать Господина, нельзя целовать его в губы, трогать его волосы и нельзя касаться себя. Единственный, кто получает здесь удовольствие – это Хозяин Долины. Впрочем, Вэнь Кэсин уверен, что Развратник наслаждается происходящим даже больше, чем он сам. А после, покинув покои Господина, доводит себя до разрядки, погружаясь в истинное блаженство. Пусть. Неотрывно смотря в зеркало, Кэсин так и не удостаивает призрака даже взглядом вскользь. В отражении он видит, как тот с тихим предвкушающим вздохом плавно опускается на колени. Потом – чувствует, как пояс, развязанный ловко и быстро, покорной змеёй соскальзывает с талии, как полы одежд расходятся в стороны, а следом - ощущает касание тонких пальцев к животу. И он совершенно точно уверен, что никак не меняется в лице, когда ткань штанов сдвигают вниз и его обнаженной плоти касается горячий влажный язык. Но в зеркале Кэсин видит, как откидывает голову назад и изгибает алые, как маков цвет, губы в самодовольной улыбке. Прохладные пальцы обвивают ствол, и рот, бархатный, как лепестки роз, мягко обнимает вершину, ласкает самозабвенно, принимая с каждым движением глубже. Выверенно, знающе, умело. Развратник в этом мастер, определённо. Густое вожделение сводит пах, бьёт в голову приятной слабостью, но Кэсин, будто скованный янтарём, отстранённо наблюдает за всем этим со стороны, лишь сдавленно дыша сквозь приоткрытые губы. Он никогда не позволяет себе отстраниться от реальности, утонуть в ощущениях и потерять контроль. Его отражение гладит призрака по волосам, зарывается в густые локоны пальцами, опускает его голову ниже. И требовательно шепчет: - Глубже. И ему покоряются, берут до основания, задерживаясь и сжимая горлом так, что невозможно не стонать, не прикрывать глаза от удовольствия и не подаваться бедрами выше. Всё это делает Кэсин в зеркале, а не тот, что сидит на стуле, точно целомудренное изваяние. Но за тем, ненастоящим, так приятно наблюдать. Влажные, волнующие звуки наполняют пространство. Развратник отдаётся ласке самозабвенно и весьма профессионально, с каждой секундой подводя Господина ближе к краю. Рука призрака, сжимающая подлокотник, белеет от напряжения, и стоны такие болезненные, просящие... В конце концов, в итоге все они умрут: и призраки, и сам Хозяин Долины, и Пятиозерье, так почему бы сейчас не позволить чуточку больше, чем обычно? И Господин великодушно смягчается: - Можешь довести себя. Развратник отстраняется лишь на секунду, чтобы посмотреть на Господина округлившимися в удивлении карими глазами, но мгновенно спохватывается и возвращается к своему занятию. И тут же ныряет ладонью в ткани своих одежд. И ласка становится чувственнее, и стоны громче, горячее, Кэсин не понимает, это призрак так звучит ли он сам... Какая разница… Так хочется тепла, будь он проклят… Впрочем, он уже давно проклят. Кэсин вцепляется в тёмно-каштановую копну волос и поднимает голову Развратника к себе. Тянет его привстать, впивается поцелуем в солоновато-тепкие губы, ощущая на них свой собственный вкус, и целует жарко и грубо. Это последний раз. Можно и отступиться от своих же правил. Рука всё так же умело скользит по его плоти, и Хозяин Долины видит, как откидывает голову назад, как призрак приникает к его шее жадными поцелуями… В какой-то момент перед глазами всё темнеет, точно свечи гаснут, погружая покои в беспросветную темноту. Тело пронзает колкий жар, сводит нутро сладкой дрожью, окуная в короткий миг блаженства… Но потом Вэнь Кэсин вновь смотрит на себя в большом зеркале, и отражение бесстрастно, лишь румянец расцвёл на бледных щеках. Вжимаясь лицом в его бедро, перед ним на коленях сидит, точно покорное животное, Развратник. Дышит тяжело и слегка подрагивает. Хозяин Долины покровительственно гладит его по плечу, перебирает пальцами густые жесткие пряди и ухмыляется, глядя себе в глаза. - Можешь идти, - наконец произносит он, и, покачиваясь, призрак слегка неуклюже поднимается на ноги. Кланяется. - Слушаюсь… Но перед тем, как Развратник удаляется, невозможно не увидеть его бесстыдно-карминовые губы, тронутые довольной улыбкой. Паршивец. С тихим стуком закрывшейся двери покои пустеют. Кэсин ещё какое-то время сидит перед зеркалом, а потом уходит к постели. Бездумно сбрасывая с себя постылую ткань одежд, он вдруг замечает кроваво-красные полосы от ногтей на своём плече. Накрывает их ладонью и прикрывает глаза. - Я же говорил, что ты не знаешь себя, - собственный голос полушепотом касается слуха, словно он сам стоит позади себя. Но Кэсин не отвечает. Ложится на винные простыни и зарывается в теплое одеяло. Утром начнется финал его жизни и существования Пяти Озер. Всё остальное не имеет значения.