can we be friends?

      Все происходящие в голове процессы циклично возвращаются к тому, отчего Чанхи долго пытался убежать. Это напоминает ему какой-то собственный и вывернутый наизнанку «День сурка», только про предпочтения, отношения и понимание самого себя. И даже во второй раз твердо начать решать непрерывным потоком возникающие вопросы и сомнения оказывается невероятно трудно.       Конечно же, Чанхи помнит события того вечера просто идеально. Кевин даже шутит над ним, мол, это редкость большая, потому что он сам после посадки в такси не помнит ничего, а все что было до — смутно и с явными дырами в сюжете. Подобная издевка организма Чанхи очень-очень не нравится: мало того, что физически плохо так, что терпеть невозможно, так еще и в голове бардак полный. И если первое спустя полдня более-менее сходит, то второе в противовес лишь усугубляется.       Научил ли пройденный ранее с Юджон опыт его чему-либо? Наверное, нет: с Кевином они обсуждают все, кроме красивого парня с сильными руками, а Чанмину он об этом даже не рассказывает. Только мысли все равно его изнутри грызут безжалостно, разъедают мелкими кусочками, не давая от себя отделаться пуще прежнего, будто бы мстя за то, что ранее Чанхи удалось успешно и безболезненно (что сомнительно, но могло быть хуже) справиться с периодом рефлексии.       С другой стороны, кажется, действительно научил: во всяком случае, он и правда решает не игнорировать возможность собственной симпатии к парням, а плотно изучить этот вопрос и хотя бы как-то с самим собой поговорить. Как это делать Чанхи, конечно же, не имеет ни малейшего понятия. Но попытка явно лучше, чем слепое игнорирование, не так ли?       Сама мысль о том, что ему девочки могут не нравиться в принципе, преобразовывается день за днем. Сначала она пугает: как потом от маминых вопросов уклоняться, как строить жизнь дальше (до Чанхи не сразу доходит, что он первым промышлял уже не единожды, а о втором думать еще слишком рано). Потом раздражает: как же так, почему именно он, весь такой типично-серый и неприметный подросток, оказывается не таким, как все? Это даже звучит издевательски как-то, словно сюжет второсортного фильма.       Успокаивается Чанхи достаточно быстро, опять самым наглым образом используя для этого Сону (он с прошло раза уловил, что с ним хорошо-умиротворяюще-целебно молчать и ничего не рассказывать, но решил в причины этого особо не вдаваться: зачем лишний раз их обоих нагружать, пока Сону не решит спросить об этом сам?). Долгожданным осознанием, впрочем, он насладиться сполна не успевает.       Все-таки… Мальчики, да?       Чанхи уже в одиночку пересматривает тот фильм, который ему продолжает периодически сниться, и четко для себя решает: да. Видимо, действительно мальчики. Они какие-то притягательные безумно, словно магниты, особенно с подтянутой фигурой, мощными бедрами, прямо как тот на вечеринке… И нет, не то, чтобы девушки непривлекательные, просто… Это как-то по-другому, его не цепляет совсем. Смотреть нравится, чисто с эстетической точки зрения смотреть, а вот что-то кроме… Нет, точно нет, Чанхи бы больше не хотелось так, как было с Юджон, ему определенно это не по душе.       А вот мальчики… Да…       Принятие дается как-то подозрительно просто, поэтому он отвергает его, боясь неведомой подставы от судьбы или собственного мозга. Эта мысль живет у него в голове каждый день: пока он кушает в столовой с Енхуном, ездит с Джуеном до Старшей школы искусств (зачем он продолжает кататься с ним?), гуляет с Сону или полночи переписывается с Чанмином. Она инородная, но не болезненная или раздражающая, поэтому и забывается достаточно быстро, становится привычной.       Единственное, что действительно мешает, так это попытки сопротивляться всяким другим навязчивым идеям, производным этой. Как в тот раз было с Джейкобом, но теперь хуже намного: иногда Чанхи думает, что Енхун действительно красивый и похож на какого-нибудь актера и у Джэхена отбоя от поклонниц нет, потому что он тоже очень цепляющий; что у Сону и впрямь большие симпатичные губы, а у Джуена хорошее телосложение и с ним было бы круто держаться за руки. Он цепляется за каждую деталь автоматически, но уже под совершенно другой призмой восприятия, из-за чего его чуть ли не разрывает изнутри от неведомых восторгов и тревог. Этот поток несется в голове с бешеной скоростью, за него стыдно порой до алых кончиков ушей, но разбираться сразу с двумя проблемами Чанхи просто не в силах. Как бы сильно он не старался, рациональное понимание того, что его мысли не может прочитать никто, кроме него самого, заглушается паническим страхом раскрытия всей его подноготной.       Говорить о чем-то таком вслух кажется слегка иным, более сложным, потому что это буквально другая ориентация. Чанхи знает прекрасно, что это личное, поэтому решает, что признаваться еще не готов, нужно дать себе время и научиться с этим жить.       На весь самоанализ у него уходит лишь пару недель, и он собой правда гордится. Должно быть, прошлый опыт если не научил его делиться со своими проблемами, то хотя бы подтолкнул предпринимать какие-то действия для их решения. Чанхи сам удивляется, насколько проще ему становится общаться с друзьями, проводить время в обществе людей и хотя бы немного разбираться в том, что происходит в его голове.       Он ведь все еще остается самим собой, так? Гомосексуальность не превращает Чанхи в какого-то кардинально иного человека, а, значит, действительно не настолько страшна, как казалась. Наоборот, это проясняет ему многие вещи о самом себе и своих вкусах и, соответственно, делает жизнь немного, но приятнее. ***       — Боже, как Эрик тебя вообще терпит? — фыркает Чанхи, осуждающе осматривая распластавшегося на собственной кровати Сону.       Они должны были прийти на футбольное поле (баскетбол поднадоел, и все каким-то чудом согласились ненадолго сменить их основное развлечение) еще пятнадцать минут назад, но Сону пропал резко, перестал отвечать на сообщения, отчего невольно заставил Чанхи занервничать.       Конечно же, на деле все оказалось до банального просто: Сону всю ночь пересматривал сюжет последних файнал фентези и вырубился только под утро.       — Скажи им, что я заболел, — тянет лениво и хлопает по кровати, предлагая присесть.       Своих позиций Чанхи терять не намерен. Он пришел сюда вытащить наглого мальца из постели. Он готов ради этого на любые, даже самые нечестные и хитрые приемы.       Когда Сону видит, как старший перед ним скрещивает руки на груди и показательно приподнимает бровь, то драматично вздыхает.       — Хен… — приторно-жалобно.       — Вставай, лентяй. Они сейчас там, небось, мороженое поедают, пока на меня выпала доля страдать здесь с тобой.       — Я куплю тебе три пачки.       — Я обойдусь без твоих подачек. Честь важнее.       Сону хмыкает.       — Эй! — Чанхи топает прямиком к кровати и пинает младшего в бок. — Имей уважение, ты с хеном разговариваешь.       — Хен не хочет меня слушать. Я ведь не встану.       — Понесу тебя на спине до поля, а там тебе станет стыдно и ты все равно согласишься играть.       Сону щурится и поднимает голову, устремляя взгляд на Чанхи. Тот хитро улыбается.       — Я тебе припомню это.       — Тоже тебя люблю, Сону-я. Встаем, — хлопает в ладони и взмахивает рукой. На это, впрочем, не следует никакого ответа: младший как лежал, так и продолжает, лишь слегка согнувшись, чтобы почесать коленку.       — Давай договоримся, хен.       — Нет, ну Эрику нужно медаль выдать за особые заслуги, я уже с ума схожу, а он терпит тебя столько лет.       — Он этого не хотел, ему пришлось, — смеется.       — И даже ни разу тебя не отколошматил? Я уже раз пять точно хотел, если не больше.       — Меня только Ханен-хен бил.       Чанхи хмурится и непонимающе уточняет:       — Бил?       — Пря-ям сюда, ага, — рукой обводит лицо и прикрывает глаза. — Я тоже его побил, хен, не бойся.       — Я надеялся, что это было одностороннее и в качестве наказания.       — Я не рассказывал тебе, как мы втроем познакомились?       — Ни разу?       Сону потягивается и с театральной неохотой садится на постель, опуская ноги на пол. Чанхи очень хочется зарядить в него чем-нибудь тяжелым, но он успокаивается, принимая это за половину собственной победы.       — В первом классе средней школы я подрался с Ханен-хеном. Не помню, из-за чего конкретно, но, кажется, я что-то ему сказал, а он мне бац! И кулаком в морду. Ну и я ему в ответ. Потом он заматерил меня, как давай бить. А я его. И началось.       — Прямо в школе?       — Прямо в школе, — кивает.       — Ненормальные, — Чанхи цокает и осуждающе мотает в головой. Ему и впрямь никогда в голову бы не пришло, что чья-та дружба может завязаться таким образом. Нет, он, конечно, подозревал, что Сону точно влезал в какие-нибудь драки, но вот Ханен… Удивительно. — Я в средней школе ненавидел таких, как вы.       — Не особо что-то и изменилось, а? — улыбается игриво. — Нас спалили учителя, что очевидно. Наказание там, уборка и весь этот бред.       — А Эрик там каким боком оказался?       — Он рядом стоял, учительница подумала, что он мой подельник, и пристроила его к нам.       — Реально заслужил медаль…       — Этот гад убегал с каждой уборки, какая медаль! — возмущенно вскакивает. — Я даже припугивал его пару раз, а ему вообще пофиг. Сказал не буду — значит не буду. Тогда-то мы с Ханен-хеном объединились против общего врага, и он сдался под нашим натиском.       — Без набития лиц?       — Мне очень хотелось.       — Какой же ты агрессивный, отвратительно.       — Мне может говорить это кто угодно, кроме тебя, хен.       — Если не встанешь сейчас, то без насилия тут не обойдется.       — Ты слишком меня любишь.       — Надейся, наивный. Тебя никто здесь не услышит и не спасет, родителей-то дома нет.       Сону усмехается, и Чанхи замирает.       Это первый раз, когда они упомянули его родителей вне контекста кафе и вкусных лепешек. По одной чужой усмешке нетрудно догадаться, что это, наверное, было лишним. Сону меняется в лице кардинально: становится слегка злым (не в шутку), раздраженным и задетым, и Чанхи так это пугает, что он тут же:       — Сону, извини, я—       — Все в норме, хен. Погнали на футбол, не обижайся только, если мяч случайно залетит в твою милую мордаху, — расцветает в привычной улыбке и задевает плечом, подмигивая.       Чанхи стоит какое-то время, провожая чужую фигуру взглядом. Осматривает комнату, небольшую, но очень обжитую: здесь и стол с кучей барахла, переполненная бумажками мусорная корзина, полка с учебниками, фигурки аниме-девочек, томики какой-то манги, грязные тарелки, собранные в одну мини-башню. Выглядит очень мило, конечно, но бардак тоже нехилый, это трудно не отметить.       Идти к Сону отчего-то по-детски страшно, словно он задел какую-то запрещенную тему, которых у них сроду не было. По крайней мере, до какого-то момента.       Чанхи все же выходит в коридор. Беглая мысль об острой необходимости разговора мелькает в его голове, как вспышка молнии, но Сону уже лепечет ему о своих бутсах, и становится решительно не до этого. ***       Все идет слишком спокойно и гладко: Чанхи много учится, много играет и еще тысяча и одно «много», которыми он промышляет изо дня в день. Его мир резко не рушится, а мысли в голове постепенно приходят в нормальное русло, в котором и были всегда. Кажется, все проблемы наконец-то оставили его в покое, какая радость.       Удар приходит неожиданно.       На улице слегка прохладно и ветрено: не самая лучшая погода для танцевального фестиваля на открытом воздухе, но, кажется, никого кроме Чанхи это не волнует. Он мерзлявый сам по себе, поэтому натягивает водолазку и даже прихватывает олимпийку, которую подарила ему Юджон как раз для таких случаев. Вся собравшаяся вокруг толпа, наоборот, щеголяет в разодранных джинсах, шортах разной длины и в майках с футболками, абсолютно игнорирую прохладу. Сначала было как-то неловко, но потом он привык: собственный комфорт должен быть важнее общего настроения окружающих.       Его друзья разодеты, впрочем, еще хуже. Чанхи не без доли скептицизма осматривает их обтягивающие штаны и черные рубашки, потом смеется из-за темного макияжа на чужих лицах. Сначала он шутит, что Джэхен, Енхун, Джуен и Чанмин похожи больше на очень плохую попытку в готов, чем на вампиров (за что получает вполне заслуженный и болезненный удар по плечу от Чанмина), но потом привыкает и начинает относиться к этому более спокойно и объективно. Впрочем, от подколов остановиться Чанхи все равно не в силах: ему холодно, а горе-команда друзей вытягивает в жеребьевке предпоследний номерок из всех возможных, чему он жутко недоволен.       — Волнуетесь? — Чанхи стоит с ними за громадной ширмой, огораживающей сцену от кулис, дожидается начала. Где-то в толпе ему еще предстоит отыскать Джейкоба и Ханена, но пока идти к ним он не торопится.       — Еще бы! Мне кажется, я прям щас от волнения упаду, — Чанмин очень громкий, слегка дерганный и встревоженный. Из-за него на их компанию постоянно поглядывают остальные участники конкурса, но Чанхи на это никакого внимания не обращает, греет чужие трясущиеся руки и пытается отвлечь от страха несмешными шутками, которые всегда на друга безотказно действуют. Он нечасто таким бывает, поэтому за него невозможно не переживать.       — Да ладно тебе, мы слишком долго репетировали, все нормально будет, — Джэхен держится уверено: опирается спиной о стену какого-то здания, легко улыбается и скрещивает руки на груди. Возможно, потому что он ни капли не боится. Возможно, потому что ему холодно.       Отдать должное, у них с Джуеном это совсем не первый опыт выступлений на публику: последний рассказывал, что они и познакомились на каком-то танцевальном батле, а потом к ним присоединился Енхун, с которым Джэхен уже давно вместе учился. Только у Чанмина здесь все впервые, и Чанхи соврет, если скажет, что не чувствует некоторое волнение и предвкушение за друга тоже. Все-таки, ему всегда было интересно, как он смотрится на сцене и будет держаться под взглядами сотен людей.       Если уж совсем честно, то Чанхи даже сейчас не может перестать чувствовать небольшую и горькую обиду, буквально каплю, клокочущую где-то у него в душе. Он так и не понял, почему на фестиваль его пригласил все-таки Джуен, а не Чанмин. Тот вообще ни разу об этом не упоминал, будто бы ничего и не планируется, что определенно странно и на него не похоже. Чанхи чувствует себя глупо, потому что за такое на друзей не обижаются, так что настойчиво игнорирует навязчивое желание как-нибудь побольнее кольнуть в диалоге и показать свое недовольство. Все же, портить настрой никому не хочется, а со своим он разберется потом.       — Я так и не понял, — решает уточнить давно мучающий вопрос, пока до начала остается пятнадцать минут. — Почему вы не танцуете под милую песню? У вас же есть Чанмин.       — Мы выбираем песни по очереди. В этот раз выбирал я, — довольно улыбается Джуен. Он тоже кажется чрезмерно спокойным и безразличным к приближающемуся выступлению. А еще ни капли не дрожит от холода. — Ты пока не видел, но Чанмину эта песня идеально подходит. Нам всем, я бы сказал.       — В прошлом году мы делали кавер на Твайс. Енхун выбирал, — Джэхен смеется, пока Чанмин на фоне охает. — Что такое? — поворачивает голову в его сторону.       — Вы даже не рассказывали! — недовольно тянет. — Еще хенами называются. Надо было раньше меня звать, мне нравятся Твайс, — он выглядит искренне возмущенным и хмурится, поглядывая на Джэхена и Джуена. Чанхи не может не заметить, как старательно Чанмин игнорирует все существование Енхуна, стоящего справа от него. В целом, это у них взаимно, но не менее странно: о какой хорошей командной работе может идти речь, если эти двое, кажется, до сих пор в ссоре?       — В следующем году выберешь самую слащавую песню из всех, которые знаешь, — Джуен смеется и отмахивается. — Чанхи-я, тебе не холодно? — поворачивает голову в его сторону, резко меняя тему.       Чанхи бы спросил, не холодно ли самому Джуену: серьезно, тот стоит в тонкой рубашке с, кажется, самым большим вырезом из всех, у него полностью открыта шея, а он еще умудряется при этом спрашивать что-то у человека, одетого абсолютно по погоде.       — Нет, все в порядке, Джуен, — благодарно улыбается за внезапную заботу и взглядом вновь проходится по всему наряду друга. Все-таки, им всем очень идет с аккуратно уложенными волосами и макияжем (не зря Чанхи полтора часа ждал, пока Чанмина накрасят сестры): они выгодно подчеркивают их красоту, но при этом держатся в едином готическом стиле, а прически хорошо дополняют образы, придерживаясь того же концепта.       Но Джуену как будто идет чуточку больше.       Чанхи не может самому себе этого объяснить, но что-то подобный образ в нем меняет: взгляд словно становится более выразительным и глубоким, идущим вразрез с общим спокойным и добрым образом Джуена; рубашка отлично подчеркивает его подтянутый торс, а штаны (кожаные, какая ирония) — сильные ноги. Выглядит на самом деле аккуратно и аристократично, полное попадание в цель, и приковывает внимание даже Чанхи, который друга привык видеть совершенно другим. Джуен точно знал, какой концепт на выступление им выбирать в этот раз.       Он еще стоит с друзьями какое-то время, даже немного перестает вредничать и искренне желает им удачи. Потом обнимается с каждым, шепчет Чанмину на ухо, что он всех уделает и со всем справится, и выходит в огромное столпотворение людей. Они друг к другу стоят так близко, что приходится протискиваться, раскидывая в разные стороны мимолетные извинения и просьбы пройти дальше.       Именно этот момент он так старательно оттягивал: Чанхи ненавидит, когда людей настолько много, правда не понимает, что в этом крутого, и почему никто кроме него самого совсем не жалуется. Они мешают ему, он — им, везде шумно, толпа старательно перекрикивает доносящуюся из колонок музыку, и это все набатом отдается в голову. Есть ли в этом хоть что-то положительное? Явно нет.       Впрочем, страдать приходится недолго.       — О, Чанхи-хен! — голос Ханена он узнает тут же. — Долго ты. Джейкоб-хен думал тебе звонить уже.       — Меня не хотели отпускать.       — Тебе не хотелось идти к нам через толпу людей, — хмыкает. Ханен хватает его за руку и дотаскивает поближе к месту, где стоит Джейкоб. Они каким-то образом вырвали себе очень хороший вид на сцену, и Чанхи боится даже подумать, каких усилий им это стоило.       — Ты умный, — фыркает в ответ.       — Зато тут тепло! Люди греют друг друга.       — Звучит гадко, — корчится. Ханен громко смеется и обнимает Джейкоба. Последний, не поднимая взгляда с телефона, приваливает к плечу младшего. — Я серьезно!       — Поэтому у тебя есть олимпийка, а у меня Джейкоб-хен. Довольствуйся.       — Ты такой добрый, — смеется и, все же не в силах терпеть холод еще ближайшие час-полтора, накидывает кофту сверху.       — Попробуй пообщаться с Ким Сону столько времени, не такому научишься.       — Я боюсь даже представить.       — Замолчите, сейчас все начнется, — резко шипит Джейкоб. Хена никто ослушаться не смеет. ***       Чанхи приятно удивлен, потому что фестиваль оказывается вполне захватывающим зрелищем. Смотреть на танцоров вживую намного интереснее, чем через экран телефона, их синхронность восхищает, а общее настроение и уверенность в каждом движении привлекают, невольно заставляя наблюдать внимательнее, а в конце завороженно аплодировать. Он никогда не задумывался об этом настолько серьезно, просто поддерживал любовь Чанмина к танцам и иногда поглядывал выступления айдолов, когда случайно попадал на музыкальные шоу по телевизору, но ведь хореография не хуже песни может передать определенные эмоции или рассказать историю. Это кажется ему очень красивым, отчего еще больше заставляют погрузиться в происходящее.       Ханен сбоку громко кричит слова поддержки и счастливо наблюдает за танцорами. Чанхи видит, как у него горят глаза на каждом выступлении, как он захвачен всем действом, и думает, что ему бы тоже пошло заниматься хореографией. По крайней мере, создается впечатление, что младшему действительно это очень нравится. Джейкоб же держится чуть посдержаннее сбоку, но тоже поддерживает все команды, иногда снимая особо захватывающие выступления на телефон. Чанхи слышит, как толпа позади них кричит и восторгается, и все-таки понимает, что какой-то в этом есть шарм: он сам бы никогда не выступил на аудиторию больше, чем их класс по вокалу, но, должно быть, такая поддержка действительно придает сил. Ему становится легче и спокойнее от осознания этого, он даже начинает немного расслабляться и отдаваться атмосфере.       — О боже, они будут танцевать что-то сексуальное?! — изумляется Джейкоб, когда знакомые лица появляются на сцене под шумные аплодисменты.       — Да, у них вампирский концепт, — отвечает ему Чанхи.       — О, Джуен-хен выбирал значит. Даже думать не надо, — смеется Ханен, доставая и свой телефон, чтобы заснять выступление друзей.       — Им идет. Не зря Джэхен из качалки не вылезал, — теперь смеются они все. Джейкоб продолжает: — Не хочу выбирать фаворитов, но у них уже первое место.       — Трудно не согласиться, — Чанхи кивает и поворачивается к сцене.       Под выставленным на сцену светом ребята выглядят, конечно, иначе. Чанмин немного выделяется, потому что чуть ниже остальных, а со стельками танцевать не умеет, но в целом смотрятся они гармонично и грозно, чего, должно быть, и добивались.       Песня с первых секунд звучит зловеще и пугающе. Толпа замолкает, а Чанхи не может сдержать удивления: такого он почему-то даже не ожидал. Предвкушение в нем нарастает с каждым мгновением лишь сильнее и приятно щекочет изнутри, потому что интересно до жути, что же там друзья так долго готовили и как они с этим справятся.       Джуен был прав: они хорошо смотрятся в темном концепте.       Их становится тяжело узнать, стоит четверым синхронно поднять головы: меняются кардинально, будто совершенно иные люди. Чанхи с восхищением и искренним изумлением наблюдает за их устрашающими взглядами и безумными улыбками, из-за которых мурашки по коже проходятся. От друзей исходит очень сильная уверенность в себе, в своем танце, она настолько давящая, что почти физически ощущаемая, но ей хочется поддаваться и внимать за всем происходящим на сцене безумием. А безумие это очень красивое.       Чанхи никогда не думал, что Чанмин настолько хорош в перевоплощениях. Он знает, что Джэхен и Енхун ходят в клуб актерского мастерства, но вот друг его приятно удивил. Им всем вообще в этом темном сеттинге вампиров викторианской эпохи веришь беспрекословно, чувствуешь опасность, которая скрывается за, казалось бы, привлекательными и хрупкими юношами (погода им в этом играет на руку и красиво поддувает рубашки на ветру).       Чанхи правда старается смотреть за ними всеми: радоваться за Чанмина и восхищаться им и его настоящим талантом к танцами и выступлениям (а он ведь правда потрясающе выглядит: очень элегантный и пластичный, телом владеет прекрасно, хотя танцами занимается не так уж и давно), отслеживать меняющиеся эмоции на выразительном лице Енхуна и ловить каждую полу-ухмылку, которую Джэхен дарит зрителям.       Но потом внезапно осознает, что пялится на одного из друзей до неприличного долго, забывая обо всем на свете.       Все-таки, Джуену безумно идет такой наряд. Он обычно предпочитает простенькие футболки и джинсы (хотя даже в них выглядит очень красиво, это невозможно отрицать), но сейчас друг по-особенному завораживающий, цепляющий и красивый. Чанхи осматривает его мощные бедра, обтянутые кожаными штанами, большие руки, затем спотыкается на дерзкой улыбке и зловещем взгляде, от которых у него дыхание перехватывает, и совсем не узнает в нем Джуена, который провожает его до Старшей школы искусств, постоянно за него переживает и рассказывает все школьные сплетни.       Они все хорошо двигаются, но Джуен до невероятного пластичный и грациозный, на него хочется смотреть не отрываясь. Чанхи очерчивает глазами все плавные изгибы его тела, замечает, как тонкая рубашка просвечивает чужие ребра, и думает, что это слишком красиво, чтобы быть правдой. Джуен опасный и притягательный, он это знает и этим пользуется, бросая в зал легкие, совсем незаметные улыбки и томные взгляды из-под полуопущенных ресниц. Слегка непривычно видеть на его лице так много ярких эмоций, потому что обычно он только смеется и улыбается, никогда не показывая, что может впадать в настоящую ярость (и что она у него настолько притягательная) или безумие, и это в нем тоже очень привлекательно до покусанных от напряжения губ и впивающихся в собственные ладони ногтей.       Это… Странно.       У Чанхи горят кончики ушей (он списывает это на холодный ветер), отчего-то неистово бьется сердце в груди и скручивает изнутри все органы. Он поджимает губы, распахнутыми глазами наблюдая за рукой Джуена, которой он осторожно, почти невесомо проводит по своей шее, и до последнего отказывается хотя бы предполагать, почему у него такая реакция и с каких пор Джуен вообще настолько ошеломляющий, словно и не реальный вовсе.       — Чанхи? — Джейкоб пихает его в плечо. Он дергается и оборачивается к нему. — Ты чего замолчал? Не понравилось?       — Боже, они потрясающе выступили, — выдыхает и расплывается в улыбке. — Это точно первое место, ты был прав, хен, — слегка тараторит, потому что мыслями совершенно не здесь находится.       — Шикарные! Чанмин-хен хорошо смотрится в таком стиле, кто бы мог подумать. Он прям меняется до неузнаваемости, я от него такого не ждал, — Ханен тоже радостный и явно гордый. — Нужно будет после награждения их быстро переловить и утащить, а то наших друзей мы больше не увидим после такого, — хохочет. — Не удивлюсь, если пара девочек точно положили на них глаз уже.       — Я их не осуждаю, — Джейкоб хмыкает. — Реально молодцы.       Чанхи старательно их слушает и хлопает глазами, думая о том, когда в последний раз держался с Джуеном за руки. ***       В последний раз Джуен схватил его за руку, когда они ехали до Старшей школы и поднимались с метро на улицу. Чанхи тогда оступился, спешно отвечая Сону на какой-то прикол в катоке, и чуть не встретился лицом с полом, но Джуен подловил его и крепко сжал ладонь, утягивая на себя. Улыбнулся мягко, немного посмеялся и попросил быть осторожнее. Чанхи помнит, что у него немного жестковатая кожа, но теплая и приятная рука. В два раза больше его собственной.       Вспоминает он это, когда заканчивается последнее выступление. Очевидно, он не обращает на него никакого внимания и хлопает в конце скорее машинально, чем от лютого восторга. Чанхи взглядом выискивает Джуена среди всех конкурсантов, вышедших на сцену, чтобы подтвердить свои же неведомые догадки: да, красивый просто до одурения. Наверное, прямо как те парни, которых Чанхи как-то раз для себя же окрестил «своим типом» чисто внешне. Но ведь и характер у него наиприятнейший, такого добродушного и спокойного еще поискать надо. Да и вообще Джуен, наверное, мог бы легко посоревноваться с Джейкобом в звании лучшего бойфренда, если бы у него была девушка.       А есть ли?..       Ханен утаскивает его снова: на этот раз, чтобы уйти и забрать друзей быстрее, чем это сделают какие-нибудь другие танцоры или уверенные в себе девушки. Их команда, кстати, вполне заслуженно занимает первое место, но у Чанхи так много разных мыслей в голове, что он еле-еле успевает запомнить, что нужно не забыть поздравить их с этим событием.       — Вы такие молодцы! — кричит Джейкоб, тут же принимаясь обнимать победителей.       Чанхи улыбается и замечает, что вблизи они выглядят по-другому: потные, уставшие и бледные от холода. Он снимает с себя олимпийку и молча накидывает ее Чанмину на плечи, в ответ принимая благодарный взгляд и объятия.       — Выступление — бомба! Мои хены гении, без шуток, — присоединяется к поздравлениям Ханен, когда они отходят от места проведения фестиваля куда-то во дворы.       — Да, очень круто. Поздравляю, вы потрясающие. Надо в айдолы идти! — Чанхи удивляется, как он еще умудряется шутить, когда в голове хаос, неведомые сирены тарабанят и чрезвычайное положение объявляется, потому что вблизи ему как будто с Джуеном становится только хуже и страннее. Кто бы мог подумать, но он и после выступления выглядит слишком хорошо со своей улыбкой и глазами-полумесяцами. А его темные тени и поблескивающие на свету губы, о боже...       — Фу, там на диетах сидеть надо, — Джэхен морщится. — К черту это, пойдемте лучше побыстрее куда-нибудь. Остальные не скажут, а я вот честно вам признаюсь, что щас тут от холода сдохну.       — Не могу не согласиться, раз уж на то пошло, — отвечает Енхун, и Чанхи пугается того, какие у него синие губы. — Есть ощущение, что я после таких подвигов дня два с кровати не встану. Идиоты, нужно было отменять фестиваль сегодня, — фырчит. Чанмин смеется и хлопает его по плечу.       Чанхи удивляется на пару секунд, но затем снова оказывается под завалом собственных мыслей.       — Конечно, идем-идем, — Джейкоб кивает и машет им рукой. — Тут кафе недалеко есть, там Миен подрабатывает. Предлагаю туда.       — Хен, думаешь, они вытерпят нас? — отзывается Чанмин.       — Миен меня любит, а еще людей в беде не оставляет, — усмехается.       — Вы с ней в этом похожи, — привычно-мягко добавляет Джуен. У Чанхи от этого внутри все словно с ног на голову переворачивается и очень непривычно отзывается терпким желанием посмотреть на него чуть дольше, чем нужно.       — Только не шумите сильно, потому что я Миен тоже люблю, и терпеть лишний раз не буду, — подмигивает.       Все громко хохочут, пока Чанхи прожигает спину Джуена взглядом, переходя с нее на его широкие плечи и длинные руки. Лишь изредка обращает внимания на что-либо еще, чтобы не показаться совсем странным.       Уже тогда он понимает, что, кажется, сегодня ночью не уснет. Так оно и происходит. ***       Чанхи быстро успокаивается: сначала он, правда, вновь пытается прибегнуть к слепому игнорированию всего произошедшего инцидента, но это не приводит его ни к какому результату, потому что о Джуене отчего-то думается и спустя день после конкурса, и спустя неделю. Однако, он единственный из них всех заболевает (хоть и твердил, что чувствует себя нормально, да и вообще ему прохлада по душе), из-за чего пропадает из поля зрения аж на две недели. Как раз это и успокаивает.       Собраться с мыслями сложно. Тут без лишних размышлений понятно, на что это все похоже, но признаться самому себе легче все равно не становится. Чанхи стесняется и думает, что это неправильно. Ему, конечно, нравятся мальчики, это выяснили, но собственный же друг? Так нельзя. У них ведь с момента знакомства успело выстроиться неплохое общение, Джуен ему всегда помогает и слушает, когда то необходимо, а сейчас Чанхи как будто намеревается все разрушить своими же руками, ослепленный неведомым восхищением и желанием много-много о Джуене думать совсем не в том смысле, в каком это было обычно.       Чанхи очень раздражает, что каждый раз, когда у него что-то в голове меняется или он по-новому смотрит на мир, все вокруг остается привычно-неизменным и будничным. Он теряется, потому что не знает, стоит ли ему самому как-то окружающую действительность менять или спокойно дожидаться, пока изменения нагрянут к нему без какого-либо разрешения. Так и сейчас: жизнь идет своим чередом, пока у Чанхи невольно сердце замирает от сообщений Джуена, а потом всякие мысли бредовые лезут, потому что он ведь видел, как в теории может быть у людей, и ему теперь тоже хочется (хотя пару месяцев назад он открещивался от этого отчаянно). Джуен еще и кандидат идеальный, без шуток: он не шумный, понимающий, его спокойствие способно утихомирить даже Сону в приступе гнева, и это так круто, так привлекательно, а Чанхи вообще никогда об этом так не думал, он закономерно теряется в этом неизведанном доселе мире собственных эмоций.       У него даже имя звучать начинает по-другому, отдается где-то изнутри приятным теплом, которого хочется себе еще больше, чтобы его понять и насладиться им полностью. Джуен. Ли Джуен. Ох, боже, Ли Джуен…       Чанхи в такие моменты вечно бьет себя по лбу, в надеждах привести мысли в порядок: он точно сошел с ума. У него, впрочем, не выходит.       Сложно не проводить аналогий, особенно когда прошлый подобный опыт произошел недавно. Он пытается, честно, но в итоге сдается и понимает, что сейчас никто как будто не замечает, что с ним что-то не так. Безусловно, сам Чанхи тоже стал держаться гораздо увереннее: он не уходит в себя, не грустит вне стен своей комнаты и даже быстро перестает теряться перед Джуеном, когда тот выздоравливает, решив просто наслаждаться дружеским вниманием и искривлять его в сознании в нужную сторону, чтобы эгоистично себя порадовать. Но факт остается фактом: даже Чанмин ничего ему не говорит, хотя они после фестиваля разговаривают много и серьезно про будущее, дальнейшие выступления и ту глупую обиду, которая уже забылась и растворилась в небытие. Тогда-то Чанхи узнает, что давняя ссора с Енхуном была по наиглупейшему поводу: они не могли определить, какой посмотреть фильм вместе, но разругались так, что не разговаривали недели две (по крайней мере, так об этом говорит Чанмин).       Ни намека про разговоры об отношениях с другими людьми.       Конечно, Чанмин, как хороший друг, вполне мог усвоить прошлый урок и понять мнение Чанхи по всему этому поводу на конкретном примере, но ведь Чанхи теперь не тот, кем был пару месяцев назад, и ему, возможно, очень хочется, чтобы у него спросили, чтобы он много отрицал, а потом все обдумал в голове снова и пришел к выводам. Это помогает, но как будто без лишнего внимания к проблеме так заморачиваться и нет желания: раз никто ничего не говорит, значит все нормально, так?       Джейкоб тоже ничего не говорит, и Кевин молчит, хотя видит Чанхи вместе с Джуеном стабильно два раза в неделю, Джэхен и Енхун не бросают никаких двусмысленных взглядов, Эрик не шутит (а должен ли?), Ханен вообще внимания лишний раз не обращает (тот же вопрос). Все словно бы под контролем, но ведь это не так совсем, все еще хуже, чем было в прошлый раз, неужели только Чанхи это замечает? Как же надоело.       Сону? Про него он старается лишний раз не думать, потому что их обоюдное молчание очевидно не приводит ни к чему хорошему. Чанхи колеблется: ему бы хотелось поговорить с Сону про его родителей, про школу и друзей, про его мечты, но совершенно точно он бы не рассказал ему о собственных проблемах с симпатиями к мальчикам не только в подробностях, но и в кратце. Они как будто дружат не для этого, но уже находятся на той стадии, когда это маячит над ними даже во время игровых марафонов или гулянок. Чанхи казалось, что он избавился внутри себя от дискомфорта, связанного с их разницей в возрасте, потому что давно понятно стало, что Сону умен не по годам, но нет.       Нет, потому что как будто бы рано. С Чанхи никто не разговаривал о симпатиях к мальчикам и девочкам в четырнадцать, на него все огромным комом обрушилось два года спустя, но Сону не кажется тем пацаном, которому что-то вообще нужно объяснять. Возможно, он даже сейчас знает гораздо больше, но тогда Чанхи на его фоне будет выглядеть глупым, не так ли? А ему не хочется так выглядеть перед Сону, очень не хочется. Эти внутренние противоречия разрывают его изнутри, не дают покоя каждый раз, когда друг на горизонте маячит.       Чанхи правда не хочет, чтобы эта дружба превратилась во что-то горькое и противное им обоим, у него она всегда ассоциировалась с легким летним ветром на набережной у реки Хан, с сахарной ватой и громким смехом Сону, который раздается по всей комнате, когда они вместе смотрят комедии. Чанхи держится за это обеими руками, потому что ему с ним объективно хорошо и спокойно, но этого теперь будто бы мало, нужно больше, а набраться уверенности и воплотить это «больше» в жизнь не хватает сил.       И ведь Сону тоже очевидно хочет с ним общаться: после фестиваля он, словно специально, зовет его гулять в два раза чаще, пишет даже на уроках и рассказывает обо всем, что только вспомнит, серьезно иногда напоминая этим маленького шкета, а не четырнадцатилетнего пацана. Это понимание давит еще большим числом вопросов: почему тогда сам Сону ничего не делает? Он не чувствует? Нет, определенно чувствует, но почему тогда? Тоже страшно? Не хочется рушить идиллию лучших друзей, которые вместе носятся постоянно? Слишком сложно.       Так он и живет: мечется из стороны в сторону, словно маятник, сначала думая про Джуена, а потом страдая от того, как отчаянно им с Сону нужно поговорить. И ни в одном из случаев не может прийти к адекватному выводу. ***       Лето сменяется действительно холодной и пасмурной осенью, Чанхи два раза простужается, пишет контрольную по математике на «отлично» и постепенно становится одним из тех учеников, которым в следующем году учителя будут настоятельно рекомендовать учиться до поздней ночи и подаваться после учебы в самые престижные университеты (Джейкоб и Енхун делятся, что это худшее, но, кажется, уже неизбежное для него будущее).       Чанхи наблюдает за упавшим в лужу листиком дерева, сильнее кутаясь от холода в пальто. Он думает, что к началу ноября ему срочно нужно будет купить куртку и большой шарф, а еще начать пить витамины, чтобы зимой не болеть после каждого выхода на улицу. Чанмин в магазине ну очень долго выбирает им теплый кофе в баночках, и Чанхи мысленно его материт, то и дело заглядывая в окна магазина и выискивая там чужую макушку.       За все это время он не продвинулся в решении ни одной из своих проблем. Это плохо, это перечеркивает абсолютно все выученные ранее уроки, но отчего-то все равно кажется правильным и нужным шагом на данный момент. Чанхи не взял себя в руки, чтобы что-то сделать, не поделился с кем-то своими мыслями, зато научился с ними жить и их принимать. Ему кажется, что он стал гораздо спокойнее в вопросах, связанных с собственной ориентацией, симпатией к другу и непонятной дружбе с еще одним другом. Теперь уже точно.       Его жизнь от этого вновь заметно облегчилась, но в другом плане: Чанхи хотя бы знает, что он будет делать, а что — нет. Например, ему все же хочется рассказать Чанмину о собственной гомосексуальности, увидеть его реакцию. Мысль об этом вызывает в глубине души трепет и заметное волнение, но он не сомневается, что друг его примет и поймет. К тому же, к этому моменту Чанхи может сказать, что сам себя вполне принял, а значит он уже на один шаг ближе к успеху.       Все, что происходит с ним изнутри при мыслях о Джуене, он решил обозначить «симпатией», что очевидно. Ему бы хотелось увидеть не только Джуена-друга, но и Джуена-парня, хотелось бы подержать его за руку в романтическом контексте или лишний раз к нему как-то прикоснуться, послушать его голос, но это точно не «влюбленность». По крайней мере, пока что (хотя тот факт, что спустя пару месяцев волнение перед другом не стихло совсем, очень даже настораживает: возможно, он находится где-то на грани сейчас). Чанхи ко всему этому привык, но точно для себя определил: предпринимать шаги для того, чтобы у них вышло что-то большее, он не станет.       Во-первых, Джуен совсем неочевидный, и понять, что у него в голове творится, очень сложно. Иногда он чрезмерно заботливый, иногда — вообще не проявляет внимания, занятый своими делами. Он может писать ему целую ночь, а может не читать сообщение три дня (хотя извиняется за это потом часа два, не меньше). А еще ему могут нравиться девочки, как и большинству, и каких-то доказательств против этого предположения Чанхи так и не смог насобирать. В общем, Джуен сложный, и пытаться его разгадывать не хочется. Лучше и впрямь оставить все так, как есть. К тому же, Чанхи умело фильтрует любые собственные чувства да и держится просто потрясающе. Маленькая победа в большой войне.       Очевидно, что и с Сону он старательно обходит их табуированные темы. Усугубляет? Возможно, но этого незаметно совсем, особенно в поведении младшего, так что он не уверен. Все вопросы, касательно них как двух хороших друзей, такие громоздкие и сложные, что голова действительно готова вот-вот взорваться: Чанхи не может, но хочет на каждый из них в столбик скопировать одинаковое «не знаю», «не знаю», «не знаю», «не знаю», «не знаю», «не знаю». Возможно, он действительно все больше склоняется к тому, что Сону ничего не понимает и ему действительно нормально. Да, это его расстраивает, но лучше ведь честно, не так ли? Ему страшно первому спрашивать, поэтому он закономерно решает этого не делать.       Обдумывая все вышесказанное, Чанхи невольно предполагает, что он просто устал. Шестнадцатилетие выдалось очень непростым с самого начала, конечно. Об этом никто не предупреждал, поэтому он, очевидно, остался неготовым к ударам судьбы и предательствам со стороны своего же нестабильного организма. Чанхи отмечает, что столько не рефлексировал никогда в жизни, и с непривычки это действительно сложно. Потом решает, что за время новогодних каникул закроется дома и не будет выходить на связь, набираясь сил (отчего-то создается впечатление, что на этом его приключения далее не закончатся, а значит нужно хоть как-то собраться).       План звучит отлично. Чанхи помечает его у себя в голове, решает четко ему следовать, потому что ничего не должно пойти не так.       А потом:       — Мне мальчики нравятся, — бурчит куда-то себе под нос.       Чанмин дергается и к нему поворачивается. У него смешно распахнутые глаза и приоткрытый рот. Похож на шокированный эмодзи.       Они сидят на лавке возле школы, ждут с последнего занятия Енхуна, потому что договорились вместе пойти домой. Чанхи скрывает половину лица под шарфом и съеживается, будто опасаясь волны осуждения.       Честно? Он не знает, зачем это сказал. Просто вырвалось. У него голова чугунная, так как все свалилось разом: подготовка выступления в их вокальном классе, туча контрольных, покупка подарков для друзей и родителей (еще и некоторые учителя уже сейчас старательно пихают ему в руки тесты для экзамена, намекая, что «такому умному мальчику» нарешивать стоит уже сейчас). Он за сегодня очень устал и уснул бы прямо на плече Чанмина, да только теперь, кажется, уже не до сна:       — Ты же говорил, что… — голос спокойный, в нем нет и капли того удивления, которое Чанхи краем глаза заметил на чужом лице.       — Ну… — хмыкает и пожимает плечами. — Тогда не понимал. А оно вот так оказалось, хотя я и подумать не мог. Но это типа… Абсолютно серьезно.       — Я и не сомневаюсь, Чанхи, — Чанмин сам придвигается ближе и притягивает его для объятий. В его руках тепло и уютно. Чанхи закрывает глаза и устало улыбается, старательно игнорируя то, как у него бешено колотится сердце. — Волнуешься? — видимо, не он один это чувствует.       — Ага. Я знал, что когда-нибудь тебе точно расскажу, но так и не смог справиться с этим чувством… Страха? Небольшого напряжения, что-то такое. Это тяжелее, чем было с Юджон, Чанмин.       — Не представляю, насколько. Ты молодец, что разобрался с этим, — чужая ладонь поглаживает его по плечу. — Кому-то еще рассказывать собираешься?       — Не хочу. Как-нибудь потом. Я, конечно, думаю, что они тоже поймут, но… Трудно, короче. Мне не нравится.       Чанмин тихо смеется. Чанхи открывает глаза и осматривается: на улице уже темно и пусто. Фонарные столбы освещают всю дорогу к школе, являясь единственными источниками света, помимо луны. Атмосфера чересчур спокойная, оттого немного напрягающая, но в объятиях друга этого совсем не чувствуется.       — Тебе легче?       — Наверное. Хоть с чем-то я разобрался по-человечески, от этого легче. Такое ощущение, будто я главный герой какого-то унылого фильма про подростков, — хмыкает.       — У меня тоже порой такое чувство возникает. Наверное, их и снимают такими? Чтобы мы потом думали, что в кино было как-то так же.       — Наверное. Но я… Все равно не был готов. Видишь, сколько времени понадобилось.       — Люди себя всю жизнь учатся понимать. И ты еще будешь, и я. Не каждый день, но что-то новое о себе придется узнавать.       — Слишком много учебы. Где наша средняя школа? — жалобно тянет, пока Чанмин хохочет.       — Надеюсь, Енхун-хен будет приходить за нами после занятий в следующем году. Не забудь ему напомнить, что это мы ему большую услугу оказываем и надеемся на дальнейшее вознаграждение.       — Ты и сам об этом сказать не забудешь. Каждый день талдычишь, бедный хен, — друг фыркает, отчего смеется уже Чанхи. — А он не собирается переезжать?       — Не должен. Он куда-то недалеко думает поступать, а Джэхен-хен на автобусе ездить будет. В общаги хрен попадешь.       — Это точно… Главное, чтобы у него времени на то, чтобы по ночам нас со школы ждать, хватало.       — Сону и Эрик же в старшую школу переходят, — внезапно напоминает Чанмин.       Чанхи игнорирует, как от этой мысли у него скручивает живот.       — Пусть потерпят нас годик, а? — продолжает, не замечая никаких изменений. — Чтобы Енхун-хена не напрягать.       — Ты думаешь, они будут терпеть?       — Насчет Эрика не уверен, а Сону точно. Он за тобой хвостиком бегает, — усмехается.       — Думаешь? — Чанхи странно слышать про их дружбу в таком ключе, но он старается сейчас об этом не думать.       — Конечно. У тебя на попечении уже полтора года мелкий миньон. И так тебе покоя не дает, так еще в одной школе… Уу… Нужно использовать этот ресурс правильно. Помнишь? Как в экономике.       Чанхи несдержанно смеется и тычет Чанмину пальцем в бок. Тот ойкает, но говорить не прекращает:       — Я бы Эрику не предлагал. Хотя… они же мелкие оба еще.       — Им будет столько же, сколько было нам, когда мы познакомились.       Чанмин шокировано вздыхает, а потом цокает:       — Дела… - качает головой. - В любом случае, это хороший вариант, отложи его куда-нибудь в нашу копилку идей. Будем учить детей взрослой жизни.       — Мне кажется, они взрослее нас вместе взятых.       — Это точно. Но все же! Нужно брать ответственность хенов. Тебе вообще нужно Сону воспитать, а то я до сих пор не понимаю, как ты его наедине терпишь. Непохоже на Чхве Чанхи, которого я всегда знал.       — Сам в шоке. Эрик еще хоть сколько-то послушный, а вот этот… Ты думаешь, из него хоть что-то человеческое можно слепить? Он упертый.       — Ты тоже. Идеальное сочетание.       Чанхи фыркает и закатывает глаза.       — Мама тут сказала, что соскучилась по тебе. Заглянешь? — сменяет тему.       — С радостью, — Чанмин кивает и выпускает друга из своих объятий. — Согрелся? — кажется, что в этом вопросе нечто большее, чем простая мерзлявость Чанхи и прохлада на улице.       — Ага, спасибо, — растягивает губы в благодарной улыбке. — За все, спасибо, — Чанмин ему подмигивает и потягивается.       — Хен через пять минут должен выйти. Вставай, он быстро собирается.       Чанхи послушно поднимается, тоже слегка потягивается. Чувствует себя намного лучше: не полное облегчение, конечно, но и тяжести внутри стало меньше.       — Все нормально? — спрашивает он, пока наблюдает за фигурой Енхуна, спускающегося по ступеням.       — Абсолютно. А у тебя?       — Тоже стало получше.       — Я рад. Ты молодец.       — Ты тоже, Чанмин.       Они улыбаются друг другу, а потом с новыми силами спешат к вымотанному и абсолютно опустошенному хену. ***       В канун Рождества город преображается: каждый уголок улиц празднично украшен, толпы людей ходят по магазинам и выбирают подарки для своих близких, а в любой кофейне считают свои долгом раз в полчаса включать какую-нибудь рождественскую песню. Чанхи подарки купил уже очень давно, поэтому эту предпраздничную суету не разделяет, только ходит с мамой по магазинам да присматривается ко всяким безделушкам.       На каникулах он чувствует себя потрясающе: можно отдохнуть от изнуряющей учебы и больше времени посвятить любимым занятиям. Они с Кевином и Саненом разучивают песни Мэрайи Кэри и делают на них кавер под пианино, пару раз Чанхи от скуки приходит в танцевальный зал посмотреть на тренировки друзей (и Джуена в частности, что уж скрывать), потом задротит до утра и зачищает несколько данжей с Сону. В общем-то, времени действительно появляется очень много, и Чанхи с удовольствием тратит его на все, что только подвернется под руку.       — Знаешь, о чем я резко подумал? — спрашивает он, пока снимает куртку и вешает ее в прихожей у Сону.       Они только вернулись с прогулки, замершие и уставшие, поэтому младший предложить попить чай у него дома, пока никого нет. Чанхи проходит дальше и улыбается, смотря на красные от уличного мороза щеки Сону и его взъерошенные от шапки волосы, торчащие во все стороны. Они вместе с громадными глазами оказывают ему медвежью услугу, делая внешне намного младше своего возраста. Удивительный у него, конечно, контраст наружности и внутреннего мира: абсолютные крайности, никакой середины и близко нет.       — О чем? — они проходят на кухню. Чанхи удобно устраивается на стуле и ожидает, пока ему приготовят чай. Хоть он и был здесь уже кучу раз, но гостем и хеном от этого быть не перестал.       — Теперь я твой сонбэ. Всегда был, но теперь прям в школе одной. Будешь моим мальчиком на побегушках, все козни через тебя строить буду, — хмыкает.       — Хен, ты из дома-то не вылезаешь, какие козни? — Сону насмешливо фыркает, а потом смеется, когда на него замахиваются кулаком. — Джуен-хен бы еще мог, а вы с Чанмин-хеном… Не смеши.       — А Эрик же тоже с тобой к нам переходит?       — Конечно, куда он денется.       — Тогда его под себя подстрою.       — Хену очень хочется властвовать, а? Не помню, чтобы Джэхен-хен или Енхун-хен тебя эксплуатировали.       — Они хорошие сонбэ, а я плохой. Добрался до власти, все такое.       — Ты чрезмерно мечтательный сонбэ я бы сказал.       — Если не будешь ко мне уважительно обращаться, то я тебя побью.       Сону, стоявший к нему спиной, оборачивается и с явной издевкой приподнимает бровь, опираясь на кухонную тумбу.       — Чанмина натравлю! У меня есть меры воздействия на тебя, Ким Сону, — продолжает Чанхи.       — Да и без лишних лиц есть. Ты просто дурачок и не умеешь ими пользоваться, — показывает язык и возвращается к разливанию чая по кружкам.       — Запишу эту наглость в качестве подзатыльника на будущее. А использую его, когда понадобится.       — Нечестно, хен! Я вот тебе ничего сделать не могу.       — Ты меня раздражаешь.       — Мне хочется большего, — Сону смеется. — Я еще даже не думал об этом, а хен уже во всю планы на мой счет строит?       — Не ври, ты иногда чуть ли не искришься от предвкушения наших будней в школе.       — Только из-за того, что я смогу чаще вытаскивать хенов из унылых будней, не более! Я уже подумал записаться на футбол, кстати, раз теперь мы реже будем всей компанией собираться.       — И я должен буду приходить на твои матчи, что ли? — Сону активно кивает и аккуратно ставит кружки на обеденный стол. — Ну не… У меня учеба, экзамены в следующем году. Мы с Чанмином и Джуеном клятвенно пообещали друг другу упорно трудиться, чтобы хорошо сдать.       — Хены и так умные, нормально все будет, — младший раздраженно отмахивается. — Не вы сами, так мы с Эриком вас растрясем. Будешь благодарить меня потом.       — Боже, Ким Сону, откуда столько напыщенности?       — Я с ней родился, — гордо приподнимает подбородок, но затем наклоняется, чтобы сделать пару глотков чая. — Вкусный очень, зря не пьешь. Сестра купила пару недель назад, сказала, что побьет меня, если я выдую весь.       — Сколько там пакетиков осталось?       — Меньше половины, — улыбается. Чанхи не сдерживает смешок.       — Ты реально непрошибаемый, посмотрите-ка.       — Буду хена в школе остерегать, такова уж моя миссия.       — Я разве записывался в принцессы, которым требуется защита от наглых детей?       — Не-а. Я буду делать это так, что ты даже не узнаешь.       — Сону… — цокает и закатывает глаза. — В новой школе надо с людьми знакомиться, а не за стареньких хенов цепляться. Наше время для веселья уже прошло.       — Ненавижу, когда ты разговариваешь, как столетний старец. Мне вообще нормально, не понимаю твоих возмущений. Ты щас просто для вида споришь, я же знаю, что хен не против.       На самом деле, Сону отчасти прав: Чанхи безумно приятно внимание, которое он ему оказывает. В такие моменты совершенно не хочется думать о чем-то ином, и в этом плане Сону неизменно остается его островком спокойствия, с которого не слышно не только других, но и себя. А порой это очень необходимо.       — Учиться-то собираешься?       Сону морщится и театрально старается увернуться от вопроса, чуть не упав со стула.       — Мне мозги с этим на постоянной основе выедают, только ты не начинай, а. Хен — моя единственная надежда в ближайший год.       — Ты собираешься использовать меня?! Нет-нет, Сону-я, я бы с радостью, но экзамены—       — Не заморачивайся, хен. Я там что-нибудь придумаю, все нормально будет. Среднюю школу-то продержался, эти три года вообще ни о чем.       — В старшей сложно. Я даже слышал пару раз, как Джуен матерится после уроков.       — Ооо… Тогда мне стоит действительно взять себя в руки.       Они оба смеются.       Как-то так выходит, что Чанхи решает остаться сегодня на ночевку. Сону мама сообщила, что они с отцом уезжают в гости, поэтому весь дом оказывается в их распоряжении. Это открывает до этого невиданные картины того, как младший ругается громко, когда с лежачего на кровати положения не попадает в мусорную корзину, не моет за собой посуду в раковине и по-хозяйски включает музыку на колонках. Он носится по дому, как угорелый, хотя все разы до этого отсиживался в своей комнате.       Они много болтают: строят дальнейшие планы на школу, обсуждают новое обновление в игре, пару фильмов и скучные новинки на Нетфликсе, созваниваются с Эриком и помогают ему по видео-связи решить загадку в квесте. Сону дома не менее смешной и громкий, но все же более уютный. К тому же, отсутствие родителей будто стягивает с него последние оковы, поэтому он еще очень свободный и безрассудный. Его энергией заряжаешься, и Чанхи не может перестать ценить в младшем это уникальное качество.       К концу дня они пару раз несерьезно ругаются, много бесятся и пытаются приготовить что-нибудь съедобное на ужин (потом, правда, намывают кухню дочиста, и то по инициативе Чанхи, потому что Сону абсолютно побоку).       — Хорошо на каникулах, — они лежат на кровати перпендикулярно ее расположение, закинув друг на друга ноги и подперев подушками головы. — В старшей школе ведь такое же расписание каникул?       — У тебя еще эти не закончились, а ты уже ждешь следующие? — хохочут.       Чанхи раскидывает не переплетенные с Сону конечности по свободной половине кровати. Ему нравится чувство приятной усталости, которое сейчас его переполняет. День вышел потрясающе легким и умиротворяющим.       — Конечно. Хен, а ты с кем будешь Рождество праздновать? — внезапно интересуется.       — С семьей, конечно, а что?       — А если я приду, ты не будешь против?       Горький привкус ощутимо оседает на языке. Чанхи смотрит на потолок и поджимает губы.       — Конечно нет, как я могу. Ты…       — Не хочу, да. Ну… Ты знаешь, — хмыкает.       Вот оно: недосказанность появляется из ниоткуда и тяжелыми цепями снова сковывает их общение. Без нее было так хорошо говорить об их дружбе и будущем, зачем она объявилась сейчас? Впрочем, ее приход был закономерен (она никуда от них не денется), но Чанхи был слишком счастлив, чтобы об этом вообще задумываться.       — Все в порядке, хен? — внезапно раздается из тишины.       Кажется, он все это время молчал больше положенного, внезапно уйдя с головой в свои размышления.       — Да, наверное. А что? — ему не хотелось, но небольшая ложь слетела с его уст самостоятельно.       — Ну так… Не знаю… Затих ты просто. А когда ты молчишь, то все не в порядке, — у Чанхи сердце начинает заходиться в бешеном ритме. И ведь правда: каждый раз, когда он звал гулять в максимально ужасном состоянии, то обычно не произносил ни слова, молча принимая чужую заботу и поддержку.       — Давно подметил?       — Еще с дня рождения твоего. Когда что-то не так, ты сразу в каком-то коконе прячешься и тебя лучше не трогать лишний раз. Я давно хотел спросить просто… Отпугнуть боюсь, что ли? — Сону звучит неуверенно. Чанхи не смотрит на него, но отчего-то думает, что он сейчас нервно кусает губы.       — Да, я понимаю. Ты извини, это просто… Возраст такой? Боже, звучит ужасно, — смеется.       — Ага, очень банально. Но я думаю, что понимаю, о чем ты.       — Оно тебя тоже ждет, не издевайся над хеном. Это… Нелегко, я думаю. Мне точно. Хотя тебе тоже проблем хватает.       — Ты все равно молодец, хен.       — Думаешь? — поворачивает к нему голову. Он старается не обращать внимание, как приятное тепло разливается у него в груди от чужих слов.       — Вижу, — Сону не смотрит в ответ, наоборот, прикрывает глаза. — Ты весь год хорошо справлялся со всем, что тебя мучает. Я не знаю, просто… Это так видно. Я сначала не знал, что мне с этим делать, но потом решил попробовать помочь. Ну, так, как умею.       — Очень помогло. И помогает, правда. Спасибо, Сону. Ты намного заботливее, чем кажешься.       — Делаю исключения для хенов, страдающих от пубертата.       — Получается, я тебе должен? — смеется.       — Конечно. Я, правда, не уверен, что будет хуже, чем в средней школе, поэтому тебе вряд ли придется много напрягаться. Я хороший ребенок.       — Сомнительно. А что было в средней школе?       — До нашего знакомства… Ну… Много чего, — широко улыбается. — Я часто на учетах висел, особенно до драки с Ханен-хеном. Ну потом тоже, но там уже Эрик начал меня на путь истинный ставить.       — А я тут каким боком?       — Ну а где бы я щас был, если бы с тобой не подружился? А так вон, с тобой гуляю и задрочу.       — Звучит мило, что на тебя нашло?       — Обострение предпраздничное, наверное. Готовлюсь к пожеланиям и набираю в себе доброту, чтобы потом ее передарить.       — На школу оставь, мне она там очень понадобится.       — Для хена есть свой запас.       Они замолкают, но эта тишина не давит, а ласково окутывает в свои объятия. Чанхи улыбается и двигается к боку Сону чуть ближе.       — Я… Всегда рядом, ладно? Ну, если вдруг что-то будет происходить… Буду делать все, что в моих силах, — тихо и вкрадчиво. Так искренне, что внутри что-то щелкает и изворачивается, отдаваясь трепетом и волнением.       — Слащаво, — Чанхи шутит, чтобы отвлечься от этого ощущения.       — Ага. Но правда. Просто помни об этом, ладно? Мне для хена нетрудно, нужно же отплачивать после всех наших походов в магазин.       — Спасибо, Сону. На пятьдесят процентов ты все же хороший ребенок.       — Я буду усердно работать, — приподнимает в воздух сжатую в кулак ладонь, Чанхи громко смеется.       Как оказалось, с Сону приятно не только молчать, но и разговаривать. Все это время Чанхи на его счет крупно ошибался: он и правда многое чувствовал и видел, просто не говорил ничего вслух. Это было совсем необязательно, но он все же решил вслух обозначить, что готов поддерживать и помогать, да еще и первый озвучил вслух хотя бы некоторые из их нелюбимых тем. Возможно, так честно они разговаривают впервые за весь этот год.       Приятно. Чанхи смотрит на засыпающего Сону, который мило надувает губы и начинает тихо сопеть. Думает, что нужно будет как-нибудь еще поговорить вот так. Желательно, как можно чаще.       Ну ничего, у них для этого есть весь следующий учебный год впереди.