Степень безумства

      — У вас что-то произошло?       Ханджи вздрогнула, с лёгким недоумением уставившись на Зика, сидящего по ту сторону решётки. Забравшись с ногами на койку, он смотрел на неё с внимательным и спокойным выражением.       — Вы в последнее время какая-то растерянная, — пояснил Зик. — Часто отвлекаетесь и задумываетесь о своём, почти ничего не записываете. Это из-за подготовки к экспедиции за стены, верно?       — А… да, — неловко ответила она, забрав волосы за ухо. — Сам понимаешь… столько суеты, беготни. Иногда даже не находится времени, чтобы присесть и выдохнуть.       Ханджи говорила правду. Весь корпус, забывшись в делах после трагедии с Пик Фингер, увлёкся сборами к долгожданной экспедиции к морю. В поездке участвовали несколько отрядов военной полиции, сам Дариус Заклай с сопровождающими, командор Смит, капитан Аккерман вместе с частью своей команды, несколько десятков рядовых солдат… В общем, к границе острова отправлялась самая настоящая делегация.       Только вот её среди них не было.       Иногда Ханджи казалось забавным, что именно она и Армин, которые больше остальных хотели выйти к морю, не увидят его в этом году. Пока не станет теплее, а все дела, которые они хотели закончить до весны, не будут завершены. Ошейник для титанов сам собой не появится! Да и нужно же кому-то следить за корпусом, продолжать собирать сведения у пленника, наблюдать за запертой в подвале Пик Фингер, которая оставалась лежать без сознания... Всё это должно было свалиться на человека, который хоть сколько-нибудь понимал в командовании, и кандидатура Ханджи подошла лучше других. Эрвин выдал ей кучу мелких указаний на грядущие месяц-полтора: как поддерживать порядок, как следить за заключёнными и небольшой группой солдат, какие заполнять документы, как проверять выполнение плана дежурств и прочее...       — Нет, вас мучает что-то ещё, — с вежливой улыбкой сказал Зик, когда она вновь погрузилась в размышления, которые хмурой складкой отражались на её лице. — Могу предположить, что это из-за того, что произошло несколько дней назад. Из-за Пик и её… уловки.       Ханджи сморщилась и глянула на блокнот, который лежал на её коленях. Никаких записей — одиночество белого листа.       — Не смеши меня, Йегер. Поступок твоей подружки, конечно, бесчеловечен… но я не собираюсь вспоминать о нём до конца своих дней, — недовольно сказала она, захлопывая блокнот. — Как-нибудь переживу.       — В любом случае это было изобретательно. Даже я удивился, когда вы мне рассказали о её плане, — ответил Зик, удобнее устраиваясь на кровати. — Я ведь говорил, что Пик не стоит недооценивать. Она очень хитра, умеет договариваться с людьми, находить с ними общий язык. И вы уверены, что стоит откладывать передачу её титана на потом?       — Перевозчика держат под наркотиком, дозы которого хватит для убийства дюжины лошадей, так что проблем возникнуть не должно. — Ханджи пожала плечами, откидываясь на спинку стула, и носок её ботинка нервозно дёрнулся. — Всем пока некогда об этом думать, а вот едва отряды вернутся с моря… твоей подружкой займутся в первую очередь. И тогда всей её ловкости и хвалёному уму придёт конец.       Она не смогла сдержать злорадства, блеснувшего в глазу, ведь ярость от гибели множества детей до сих пор съедала её изнутри. Ханджи не понимала, как можно относиться к такому хотя бы равнодушно. Не испытывать гнев всякий раз, спускаясь в тюремный отсек для преступников-одиночек, который находился с другой стороны цокольного этажа. Без ненависти смотреть на это тело, скованное по рукам и ногам, на вид неопасное и спокойное. Ведь на самом деле это был дьявол в обличье ягнёнка.       — Хотите покурить? — неожиданно предложил Зик, и она вздрогнула, глядя, как он уже спускает ноги с койки, тянется к тумбе, в которой лежала пачка самокруток. — У меня осталось мало, но, так уж и быть, я угощаю. Не против?        С недавних пор условия его проживания улучшились: Эрвин обещал, что если Зик будет полезен, то это явным образом скажется на его комфорте, и теперь исполнял своё обещание. Старая протёртая постель сменилась новой, с тёплым одеялом и хорошим матрасом. На тумбочке выросла целая гора книг. Читал пленник постоянно — об истории мира внутри стен, о прежних королях и местных традициях. Просил Ханджи приносить ему сказки и легенды, изучая местный фольклор, и она ловила себя на мысли, что ей всякий раз интересно, понравилось ему или нет. Зику даже разрешали выходить на прогулку раз в день, пусть и под присмотром охраны. Выделили простые средства гигиены вроде расчёски и щётки с порошком для зубов. Пачку самокруток раз в неделю. Выглядеть он стал куда лучше, имея возможность посещать душевые, и дежурные солдаты иногда жаловались, что он проводит там излишне много времени: без стеснения распевает что-то в кабинке, стрижёт бороду у зеркала, расчёсывает волосы. Оставалось лишь поражаться, как со своей склонностью к красованию он вообще пережил эти месяцы запустения. Чудо какое-то.       Охранник отпер камеру, но едва Зик поднялся с койки, дверь на вершине лестницы с грохотом распахнулась.       — Госпожа Зоэ!       Ханджи вздрогнула и обернулась, видя, как дежурный солдат, который, как она помнила, охранял камеру Пик Фингер, несётся к ней вниз.       — Извините, что прерываю! Я знаю, вы уже мне говорили, что это ничего, но…       — Что? — спросила Ханджи, поднимаясь. — Опять?       — Да, — взволнованно кивнул он, — только теперь сильнее, чем обычно!       Ханджи вздохнула, косо глянула на Зика, сказав:       — Покурим в следующий раз, — и, сложив с собой все свои перья и блокноты, ступила за солдатом наверх. Это уже повторялось не в первый раз, и ей несколько надоела паника, которая постигала юных солдат при виде зрелища, которое периодически настигало их в камере заключённой. Вот и теперь, поднявшись, спешно пройдя по коридору и вновь спустившись в очередную камеру, их встретило не самое приятное зрелище. Пик Фингер, скованная по рукам и ногам на тюремной койке, с кляпом во рту, окружённая одеялами и матрасами — истошно билась в конвульсиях. Глаза её закатывались, чёрные волосы лежали на лице, словно тина на вылезшей из пруда наяде, а сквозь кляп и ноздри на койку стекала розовая от крови пена.       — И долго уже так? — хмуро спросила Ханджи, отпирая решётку.       — Минут десять… мэм.       — Это обычная передозировка, — пояснила Ханджи, проверив пленницу, но ничего необычного не обнаружив, и выпрямилась. — Тело носителя титана постоянно восстанавливается, но если к моменту следующей инъекции процесс ещё не успел завершиться, то новая доза так ударяет по организму, что вызывает интоксикацию. Разве ты забыл?       — Ну… — солдат нервно теребил ремень ружья, — мне говорили, что она иногда будет в судорогах биться, но не настолько же…       — Ничего страшного. — Ханджи успокаивающе похлопала его по спине. — Представь, что это часть её тюремного распорядка. Конвульсии, пена и всё такое. Если бы не регенерация, она бы давно уже погибла от такого количества наркотика. Скоро впадёт в кому. Смотри.       И правда, через несколько мгновений судороги начали затихать… и вскоре Пик Фингер обмякла на своей койке, по-прежнему молчаливая, бессознательная и бледная, словно смерть.       — А если… пропустить момент инъекции? — спросил солдат, с тревогой оглядывая её. — Если мы… не успеем сделать укол вовремя, она… проснётся? Что будет?       — Да ничего. — Ханджи пожала плечами, запирая решётку на собственный дубликат ключа. — Просыпаться она будет долго. Около часа только ворочаться и стонать. Видишь эти матрасы и одеяла? Мы сделали всё, чтобы она не смогла ни выбраться из клетки, ни ранить себя, если вдруг такое случится. А если крови не будет, значит, не будет и превращения.       — Простите, что всполошил вас, просто испугался. Вы ведь больше других об этом знаете, госпожа Зоэ… Вы лучшая в своём деле.       Ханджи качнула головой, улыбкой порицая его за лесть, а потом поднялась обратно в коридор, даже не оглянувшись на пленницу. Смотреть на неё всякий раз… было ей неприятно. Но тут же замерла, услышав голос:       — Присоединитесь, госпожа Зоэ?       Она повернулась, увидев Зика, что стоял у подоконника с дымящейся сигаретой под надзором своего охранника. И не удержалась от усмешки — вместе с толикой облегчения.       — Ты всё-таки тут? — спросила она, подходя ближе, и он кивнул, с наслаждением затягиваясь, стряхивая пепел в банку.       — Мы ведь договорились, что покурим, верно? — Зик прищурился, предлагая ей пачку. — Так что придётся вам всё-таки составить мне компанию, госпожа Зоэ.       Ханджи фыркнула, охотно приняв самокрутку. Поджигая её, с облегчением затянулась, выпустила в воздух дым. А ведь в первый день она считала, что вовсе будет избегать подвалов: перед глазами всё ещё стояли завеса испаряющейся крови, полутруп молодой женщины, запах пороха и табака, воспоминания о мёртвых детях… Но уже к вечеру, сбегая от дурных мыслей, вновь оказалась здесь.       «О чём поболтаем сегодня, майор?» — спросил человек, сидящий за решёткой, и хотя Ханджи считала, что не сможет спокойно смотреть на него, не сможет разговаривать о чём-то ином, эта его улыбка, словно говорящая ей, что ничего не произошло, будто окунула её в тёплую ванну после долгого дня. Зик вёл себя как обычно. Почти не напоминал ей о случившемся, тут же уводя разговор в сторону, развлекал историями. Расслаблял. Смешил.       Ханджи понимала, что это слабость — бывать там так часто, что это побег от реальности и блажь, но вновь и вновь спускалась в подземелье. Чтобы послушать его рассказы о диковинных животных, заморской еде, удивительных технологиях… пока наверху её ждали груз ответственности, больные воспоминания и неизбежное одиночество.       И хотя в последнее время вокруг неё царил настоящий хаос, а отряды собирались на вылазку к морю, заставляя её чувствовать себя немножечко бесполезной, но в такие мгновения… ей становилась по-настоящему легче.

***

      Корпус был погружён в суету: солдаты занимались делами, помогая командующим закупать провиант и припасы, а остальные усилили тренировки во дворе. Титаны — существа опасные, но марлийцы с пистолетами просто непредсказуемы. Кто знает, какое оружие они возьмут на остров? Сколько привезут с собой солдат? Сообщница Зика Йегера утверждала, что стандартная команда на корабле насчитывает не более двадцати пяти человек, но ситуация всегда могла измениться. Стать опаснее, чем есть. И во всей этой суматохе, в сборах и тренировках Ривай только и делал, что бегал с поручениями. Их командор пропадал на бесконечных совещаниях: договаривался, обсуждал стратегию и тактику возможных переговоров, а вот закупку всего необходимого оставил на своего капитана. И теперь мир Ривая Аккермана состоял исключительно из палаток и рюкзаков, зимней обуви, которая пережила бы полуторанедельный поход к морю, тёплых одеял, запасной одежды и многого… многого другого. Солдаты постоянно ошибались или путали списки, торговцы привозили товар не туда, опаздывали или пропадали, поэтому за ними приходилось ехать самим. Ривай плохо спал, был ворчлив и несдержан. И уже начинал думать, что его окружают одни идиоты. Нет, он был почти уверен в этом.       После обеда Ривай решил проведать Ханджи, которая в последнее время совсем не вылезала из своего домика. Армин, её новый помощник, постоянно находился рядом, и она утверждала, что хочет натаскать мальчишку перед тем, как взяться за непосредственную разработку ошейника. Ривая это даже утешало. После ухода Бернера эта сумасшедшая могла стать опасна в своей неуёмной жажде знаний, но у Арлерта должно было хватить самосохранения и мозгов, чтобы не дать ей подорвать себя на месте. Как минимум, ради своей же безопасности.       — Повторим ещё раз, — неразборчиво слышалось из её домика. — Нужно увеличить граммовку или процент вещества повысить… Главное не разнести всё тут к чертям собачьим.       Ривай хмыкнул, обходя дом. Наверняка эти двое опять экспериментируют над той белибердой, которой предстоит наполнить ошейник: взрывающийся порошок или вроде того. А ещё над шириной и наполняемостью ободка, толщиной стенок, граммовкой… В общем, всякой чепухой, в которой он ничего не смыслил.       И вдруг в воздухе так громыхнуло, что затряслись даже стёкла окон. Послышались кашель и ругательства, а после створки распахнулись, выпуская на улицу большой клуб серого дыма, а следом — и лицо Ханджи, сморщенное и испачканное в гари. Она закашлялась, маша бумагами перед лицом.       — Как же мне это надоело… Ой, кто пришёл! — обрадовалась она, и её брови взлетели к корням волос. Веки сощурились. — Значит, теперь подслушиваешь за мной, капитан?       — Ты голосишь так, что слышно за версту, — недовольно ответил он, оглядывая её внешний вид. Рубашка мятая и явно надета наспех, взлохмаченные волосы собраны в хвост… — Опять разносишь дом? Ты же только недавно сюда переехала. Или уже планируешь начинать ремонт?       — Пока экспериментируем с небольшой граммовкой, а после вашего отъезда всем отрядом перейдём на улицу… и вот там уже будет настоящий «бабах»! — Её лицо засияло от предвкушения. Риваю оставалось лишь покачать головой. — Не понимаю я, что нужно этой проклятой штуке, Армин. Я не смогу всунуть в ошейник больше двухсот граммов! — воскликнула она, обернувшись в дом. — А то Йегер будет ходить со спасательным кругом на шее, а не с кольцом!       — Может, нитрида серебра больше добавить? — раздался робкий голос мальчишки. — Или и вовсе… того вещества, про которое вы упоминали?       — Йодистого азота?! Поверь, я буду с ним экспериментировать только в крайней степени отчаяния!       Ривай обошёл дом, стряхнул грязь с ботинок на пороге, и Армин смутился, глядя, как его капитан вошёл внутрь, снял куртку и кинул на ближайший стул так спокойно, словно заглянул не в гости к главе исследовательского отряда, а к самому себе.       — З-здравствуйте, — пробормотал Арлерт, машинально поправляя рубашку. — Простите за мой внешний вид…       — Расслабься, — хмыкнул Ривай, — эта сумасшедшая выглядит не лучше. Ещё не пожалел о своём решении помогать ей?       — Ничего подобного, — недовольно заявила Ханджи. — Всё у него хорошо получается! Надо только немного подучить матчасть и не пытаться положить нитрид серебра вместо нитрата аммония, верно? — иронично добавила она, и Арлерт зарделся. — Ох, ладно, не буду тебя сегодня больше мучать. Так что иди, отдыхай.       Армин кивнул, собрал свои вещи и шустро ускользнул из домика, а когда за ним захлопнулась дверь, Ханджи посмотрела на Ривая с недовольством.       — «Эта сумасшедшая»? Ещё не отучился от привычки оскорблять меня при других, коротышка?       — Оскорблять? — Он иронично вскинул брови. — Не думал, что такое невинное слово может тебя возмутить. С каких пор?       — Да не знаю… всё из рук валится. — Ханджи шумно выдохнула, показывая усталость. — Видишь, даже такие простые вещи, как граммовку порошка, высчитать не могу. Постоянно всплывает какой-то недочёт, — она потёрла лоб и хмыкнула, словно не веря в то, что хотела сказать. — Никак не могу собрать мозги в кучу, пока вы здесь. Иногда даже кажется, было бы лучше, уйди вы все уже…       Ривай поджал губы. Маета с поездкой утомляла всех, но Ханджи, кажется, переносила это слишком тяжело. Пытаясь забить чем-то время, она сидела в своём домике, каждый день допоздна работая над производством ошейника, и встречались они только вечером, но Ривай так выматывался, что клевал носом прямо за столом. Ханджи улыбалась ему, уговаривала лечь спать, даже иногда ложилась с ним вместе. Но когда он просыпался… рядом уже никого не было.       — Ты даже не заметишь, как пролетят эти полтора месяца, — успокаивающе сказал Ривай. — Я уверен, что мне ещё придётся тебя оттаскивать от рабочего стола, когда приеду. Надеюсь, Арлерт проследит, чтобы к этому моменту от тебя не осталась одна невнятная лужица.       Ханджи не выдержала и покачала головой, испуская смешок. Она до сих пор не могла поверить, что этот нелюдимый, строгий, неприветливый со всеми человек вёл себя так, словно был её личной нянечкой. Да какой там сильнейший воин человечества! Ривай поговорил почти с каждым солдатом из остающихся в корпусе, раздал всем указания, как стоит себя вести под её командованием и что их ожидает в случае невыполнения инструкций. Побеседовал с местной уборщицей, предложив за дополнительную плату заглядывать в исследовательский домик, пусть та и наотрез отказалась. Запряг беднягу Армина следить за её рационом... И сделал ещё множество нелепых, странных и забавных вещей, которых от него Ханджи ожидала меньше всего.       Она смягчилась и улыбнулась, протянув к нему руки. Не в силах даже злиться на него, поцеловала, и чувство влюблённости разлилось по её мышцам, приятно покалывая в пальцах ног. Он мягко обнял её, и Ханджи едва не простонала от этого удивительного тяготения между ними. Такого жаркого, такого невыносимого… и так неприятно омрачённого неизбежным расставанием. Уже послезавтра.       — Не могу представить, как быть тут без вас целых полтора месяца… — прошептала она, нежно отираясь щекой о его висок. — А если что-то пойдёт не так? Если случится непоправимое, и я узнаю об этом слишком поздно?..       — Не нужно. — Ривай погладил её по скуле. — Я и сам не знаю, чего ожидать на этом вашем море, но мне будет гораздо легче от понимания, что ты здесь, в тепле и безопасности. А не там, почти на передовой.       — Но я привыкла быть на передовой! А теперь чувствую себя так, словно не влезла в доверху набитую телегу. Впрочем, неважно. Слушай… — аккуратно начала она, перебирая плечами, — а что ты делаешь завтра вечером?       — Завтра вечером? — Ривай нахмурился. — Проверяю поклажу перед отъездом, скорее всего. Утверждаю маршрут на день… Хотя это лучше сделать раньше…       — А сегодня? Я, конечно, пытаюсь не отвлекать тебя, но… может быть…       — Что-то случилось?       — Да нет… — Ханджи хмыкнула, смущённо забирая волосы. Помолчала, придавая себе храбрости, и сказала напрямик: — Я хочу побыть вместе. По-настоящему. Ты же понимаешь, о чём я?       Ривай замер с таким видом, словно опасался услышать это все последние дни, и тогда внутри неё что-то рухнуло, разбившись с грохотом. А ведь казалось, что этот период уже должен был пройти… Ей правда хотелось понять его! Быть ненавязчивой и тактичной, проявить лояльность, а не настаивать, как раньше. По-настоящему завоевать его доверие, но это… это было уже слишком. Нельзя же не потрахаться перед разлукой, в конце концов!       Ривай всё молчал. Но прежде чем Ханджи успела нахмуриться и отстраниться, спросил:       — Хорошо. Во сколько?       Она недоверчиво замерла.       — Ты же… понял, о чём я?       — Да, — так же спокойно ответил он. — Понял. Так во сколько? Сразу после отбоя?       Ханджи не сразу осознала это, но, видя серьёзность в его глазах, тут же растаяла.       — Ну, вряд ли у тебя получится сделать это раньше вечерней проверки, — улыбнулась она, прижимаясь к нему, пока в животе что-то скручивалось и сжималось, словно пружинка, чтобы вдруг резко подпрыгнуть. — Тогда уже после, наверное? А я как раз могу купить вина к вечеру… Как тебе, а?       Ханджи игриво теребила пуговицу на его воротнике, пока Ривай размышлял, явно пытаясь вместить эпизод соития в свой ужасающе плотный график. И всё же усмехнулся. Неуверенно и облегчённо одновременно.       — Отличная идея. Только не бери дешёвое, я его не переношу.       — О, я помню, что вы «не пьёте дерьмо», господин гурман, — смешливо пробубнила она, не в силах сдержать ликования. Сегодня вечером у них будет секс! — Есть другие пожелания? Свечи, кружевная скатерть, оркестр за окном? Для такого события я даже готова договориться с местными музыкантами из паба! Будут играть нам прямо во дворе…       — Будешь ёрничать, передумаю, — фыркнул он, и тепло его дыхания скользнуло по её щеке. — Не надо никаких стараний, очкастая. Только ты и я. Сойдёт?       Ханджи просияла так, что смогла бы ослепить даже солнце.       — Сойдёт.       Между ними повисла тишина. Тёплая, откровенная, полная такой интимности, что её сердце сжималось от этого особенного чувства.       — Тогда встретимся у меня после отбоя, — добавил Ривай, наспех целуя её, и хотел уже отстраниться, как вспомнил: — А, кстати… Сделал на днях в городе. Забирай, они теперь твои.       Он достал из кармана и бросил на стол небольшую связку из двух ключей. Ханджи пару мгновений смотрела на них, ничего не понимая, а потом вдруг поняла.       — Дубликат… от твоей спальни?       — Ага. И рабочего стола, — с усмешкой ответил Ривай, наблюдая за её смятением. — Я решил, что мне будет спокойнее, если ты иногда будешь ночевать в моей комнате. Или сможешь пойти ко мне, если захочется. Второй ключ от нижнего ящика, — он кивнул в сторону связки, — возьмёшь там деньги, купи на них вино. Я же знаю, что свою зарплату ты транжиришь на новые склянки, но до конца следующего месяца тебе ещё надо на что-то жить. За пределами корпуса, естественно.       Ривай говорил это спокойно и непринуждённо, а у Ханджи пульс отбивал чечётку в ушах. Она не могла поверить, что человек, который раньше и на метр не подпустил бы её к своей спальне, сделал ей запасные ключи. Сам! По личной инициативе! И предложил там ночевать когда вздумается!       — Это… звучит очень серьёзно. — Ханджи оглядела связку как что-то, в любой момент способное взорваться. — Особенно учитывая, во что я обычно превращаю места своего обитания… Или успел забыть, коротышка?       — Почему же? Помню. — Он отошёл в сторону, накидывая на себя куртку, и поправил воротник. — И если увижу, что к моему возвращению ты превратила комнату в свалку, то заставлю тебя убираться прямо на моих глазах. — Отвечая на её помрачневший взгляд, иронично добавил: — На моей памяти, лучший способ закрепить урок — сделать работу над ошибками. Думаю, человеку вроде тебя это должно пойти на пользу, очкастая.

***

      Зик ненавидел тратить время впустую. Это, на его взгляд, было страшнейшим грехом человечества — не использовать тот ресурс, которым они владеют. И он как носитель Звероподобного титана, которому был отведён срок меньший, чем другим, просто не мог относиться к этому с равнодушием. А теперь его жизнь состояла из десятка простых, ничего не значащих вещей. Гигиена. Сон. Чтение. Еда. Разговоры. Большую часть дня Зик валялся на кровати, не зная, чем себя занять кроме размышлений и книг. Дошло даже до того, что он вновь начал тренироваться: отжиматься, качать пресс, подтягиваться, зацепившись ладонями за верхнюю перекладину прутьев, прыгать на месте. Регулярно просился в душевые, находясь там от скуки так долго, насколько хватало терпения у охраны, а во время редких прогулок по закрытому двору с тоской думал, что свежий ветерок — венец творения природы. А иначе оставалось бы только жрать, спать да трепать языком. И вот тогда уже можно было бы назвать себя самым настоящим животным.       Конечно же, визиты госпожи Зоэ несколько сглаживали его скуку. Он отвечал на её вопросы, давал ей почву для размышлений, играя роль своеобразного наставника или учителя. Она была неплохой ученицей. Слушала, хлопала глазами, кивала. День за днём, день за днём. И это продолжалось до тех пор, пока в один момент Зик не начал испытывать… раздражение.       Как оказалось, быть самым умным тоже могло начать раздражать.       Её, естественно, он не винил. Ханджи была мозговитой дамой, хоть в некоторых отношениях и недалёкой, но злился Зик совсем по другому поводу: все бесконечно медлили. Правительство Парадиза оттягивало неизбежное, пытаясь сохранить покой в своём образовавшемся после свержения короля мирке, и подольше остаться на нагретых местах. Взять только Дариуса Заклая: крупный валун, препятствием лежащий у него на пути, и его стоило сместить с места. Эрвин Смит чересчур порывист и витает в облаках, Ривай Аккерман… просто мешал, но с его силой приходилось считаться, если не хотелось остаться без головы, а Ханджи хоть и была лояльна, но почти ничего не решала. Остальные же были закостенелыми идиотами, трусами и глупцами, и он презирал их за иллюзии. Презирал желание остановить время. Ведь как никто другой знал, как быстро оно бежит.       И всё же… Зик проявлял терпение. Притворялся, улыбаясь. Спал, читал книги и ел. Занимался спортом, а иногда курил. И в очередной, в очередной, в очередной раз встречал Ханджи на пороге своего жилища.       Вот и сейчас раздался скрип железной двери и лёгкая, энергичная поступь, словно её обладатель вечно куда-то спешил. Он начал узнавать её шаги, учитывая то, как часто Ханджи к нему приходила. Отдать книгу, которую мог бы занести кто угодно. Поболтать о какой-нибудь чепухе, задерживаясь на час-другой, посмеяться или поспорить. Зик быстро понял, что она делает это осознанно. От скуки? Из-за банальной симпатии? Или ей попросту некуда пойти, и во всём этом корпусе нет человека, который разделил бы её интерес? Неужели ей всякий раз надо было спускаться именно к нему? Сидеть часами в этом сыром подвале, словно затворнице, лишая себя и свежего воздуха, и света дня?       А потом он понял. Ведь со всем своим энтузиазмом, стремлением к новому, неуёмной энергией и тягой к знаниям Ханджи Зоэ была попросту одинока. За стенами не было никого, кто мог по достоинству оценить её замыслы. Её стремление, её гений. И тогда он начинал ей сочувствовать. Ведь ему тоже только предстояло найти человека, который разделит его мечту.       Ханджи остановилась напротив его камеры, улыбчивая и радостно-натянутая, чего с ней давно не было, и уселась на стул. Зик даже не стал иронизировать: с их утренней встречи не прошло и половины дня.       — У вас хорошее настроение, я погляжу, — сказал он, с интересом оглядывая её розовые щёки. — Есть какие-то новости? Или просто зашли поболтать?       — Ох, я просто не нашла, чем заняться, — весело сказала она, махнув рукой, — все дела переделала, а теперь не могу усидеть на месте. Не знаю, куда себя приткнуть до вечера. Ты же не против?       — О, как будто у меня есть выбор, — посмеялся он, разводя ладонями. — Я полностью в вашем распоряжении. Что вас интересует?       Зик приготовился к очередной бесполезной порции болтовни, но Ханджи почему-то молчала, в задумчивости постукивая пером по блокноту. Потом повернулась к охраннику, который пытался спать, прислонившись виском к стене, и окликнула его:       — Арнольд? — Солдат вздрогнул, просыпаясь. — Я хотела бы обсудить кое-что с господином Йегером наедине, поэтому можешь пока идти. Сходи в столовую, а потом жди меня наверху. Хорошо?       Дежурный явно не сразу понял, чего она хотела, но потом кивнул и вяло побрёл к лестнице. Когда наверху хлопнула подвальная дверь, Ханджи поправила очки.       — Не хочу, чтобы об этом слышали посторонние. У меня… несколько личный вопрос.       — Я весь внимание, — оживился Зик, не представляя, какой такой вопрос мог потребовать подобной конфиденциальности, хотя перспектива обсудить хоть что-нибудь кроме внешнего мира была для него заманчивой по умолчанию. — Что вас интересует?       — Помнишь… о чём мы говорили с тобой на днях? — с заминкой спросила она. — В тот вечер, когда на корпус напала Пик Фингер. О заболеваниях… душевного характера. У меня есть один друг, практикующий врач, и он сказал, что внутри наших стен уделяют недостаточно внимания душевным недугам. Поэтому я решила спросить: на материке, я так полагаю, всё иначе? У вас с этим справляются? С подобными болезнями?       — В той… или иной степени. — Зик пожал плечами. — У нас есть лечебницы, в которых работают соответствующие специалисты, но лечение очень зависит от самой болезни. Вариантов множество, и такое же множество недугов. И решения тоже бывают разными. От мягких до… не слишком щадящих.       — Например? — Ханджи насторожилась. — Какое самое… кардинальное?       — Проживание в психиатрической лечебнице, само собой, — он улыбнулся, говоря об этом. — Больной до конца жизни плутает в иллюзиях, не в силах выбраться из них, словно из запутанного лабиринта. Таблетки, неприятные процедуры, сдерживающие ремни, а потом… смерть. От случайности, от старости или от собственной руки.       Зик внимательно наблюдал за её реакцией. Тревога, испуг, побелевшие губы. Неужели болеет кто-то из её знакомых? Близких друзей? Коллег?       — Но не все заболевания имеют такие последствия, — поспешил утешить её он. — Зависит от стадии и тяжести. Я не могу сказать точно, пока не пойму, о чём речь. — Решив рискнуть, уточнил: — Полагаю… это не абстрактный интерес, а весьма конкретный. Я прав?       Ханджи взглянула на него так, словно эти слова попали в самую цель. Она обернулась на лестницу, будто боясь, что кто-то может услышать её. Помявшись, тихо ответила:       — Только…       — Только личность этого человека не моё дело, и я не буду задавать лишних вопросов, если вы хотите сохранить её в тайне, — закончил за неё Зик, приподнимая ладони. — Можете не волноваться из-за этого, госпожа Зоэ. Я в таком положении, что не могу ставить условия, да и вряд ли вынес бы из этой информации хоть какой-то толк. Шантаж не в моих интересах. Так о каком заболевании идёт речь?       — Помнишь… что ты говорил мне о Райнере Брауне? — аккуратно спросила Ханджи. — О том, что здесь, на нашем острове он стал страдать чем-то вроде расщепления сознания. Только я забыла, как назывался этот недуг…       — Umbra latus, — с улыбкой напомнил ей Зик. — Синдром теневой стороны. У него стороны есть разные стадии. Лёгкая, которую почти никогда не распознают вовремя. Средняя, что уже доставляет беспокойства: человек периодически проваливается в беспамятство, ведёт несвойственно самому себе, а после всё забывает. И самая серьёзная, которую трудно не заметить: больной постоянно переключается между несколькими сторонами личности, мечась в морально-этическом конфликте с самим собой.       — А есть ещё какие-то признаки этой болезни? — Ханджи вцепилась в блокнот, подаваясь ближе. — Наиболее приметные?       — Хм-м… — Зик задумался. — Мне кажется, самый яркий признак — расширенный зрачок во время приступа. Адреналин ударяет в голову, и организм реагирует так, словно человек принял наркотик. Зрачок достигает края радужки, поэтому кажется, что глаза у человека стали чёрными.       Ханджи какое-то время молчала, и на её лицо ложилась бледность.       — Вопреки тому, как это звучит, это не самая страшная болезнь, хотя и может привести к последствиям, — добавил он, развивая тему, — но стоит понимать, что лечение разума происходит иначе, чем лечение тела. Разум нельзя сшить, нельзя залить спиртом и обмотать бинтом. А тень — в первую очередь осадок, который человек стряхивает со своей личности в течение жизни. Разного рода неудобные чувства, черты характера или неприятные воспоминания скапливаются на дне сознания и в итоге формируются в нечто… — Зик сделал паузу, пытаясь подобрать слово, — похожее на тайного двойника. И в момент критического напряжения или расслабления, когда барьер, сдерживающий его, ослабевает, этот двойник может выйти на свет.       — А это можно как-то исправить? — спросила Ханджи, едва сдерживая ужас. — Уничтожить… этого двойника?       — Зачем? — Зик усмехнулся. — Двойник — это вы сами, а не злодей, паразит или чужак. Тень того, что когда-то было вашим, но вам стало удобнее этого не замечать.       Она некоторое время обдумывала его слова, покусывая кончик пера, а потом спросила:       — И что же тогда с ним делать?       — Нечто до банального простое, но при этом очень сложное. — Зик пожал плечами. — Принять себя.       Ханджи нелепо моргнула, а потом фыркнула:       — Серьёзно? Я думала, такие вещи лечат чем-то посерьёзнее сантиментов и болтовни.       — Сразу видно скептика. — Зик рассмеялся, откидываясь на спинку кровати. — Для вас, как для жительницы Парадиза, подобные материи наверняка выглядят неубедительно, но это всё, что у нас есть. Не имеет значения, чем этот человек завтракает, кем работает или какой предпочитает фасон одежды. Нужно знать, как он рос, как его воспитывали, какими людьми были его родители или опекуны. В какой обстановке он взрослел, когда начали проявляться приступы, как часто случаются они и как выглядят. Пока врач не узнает всего этого, то не сможет дать даже общего совета. У вас ведь есть частый доступ к больному?       Ханджи долго смотрела на него, прежде чем ответить:       — Есть.       — Тогда, если вы хотите, чтобы я помог, вам стоит задать ему ряд вопросов, на которые нужно ответить. Если хотите, то в формате записей будет даже лучше, — он кивнул на её блокнот. — А потом передадите их мне. Я почитаю и вынесу вердикт. Как минимум, точно определю, та ли эта болезнь, о которой я думаю.       Она всё ещё молчала, явно колеблясь и сомневаясь. Зика это почти забавляло — неужели всё так серьёзно? Хотя ему, в общем-то, было всё равно. Возможность поупражняться в том, в чём он был хорош, казалась приятной. Куда лучше, чем осточертевшая болтовня про изобретения внешнего мира.       — Мой дед был владельцем клиники для душевнобольных там, где я жил, — подталкивая её к согласию, добавил Зик. — Я и сам мечтал в детстве, что стану психиатром. Много изучал, много видел, много читал… А теперь неимоверно скучаю в этой подземной темнице. Так почему бы мне вам не помочь?       Ханджи медлила, но потом всё-таки кивнула. И спросила так тихо, что он едва её расслышал:       — Хорошо. Тогда… что тебе нужно знать?

***

      Ханджи поднялась на цокольный этаж с чувством такой усталости, словно не спала последние несколько дней. Мысли давили, тревога стискивала сердце. А в момент разговора с Зиком ей и вовсе хотелось вскочить и убежать, закрыв ладонями уши, лишь бы не слышать ничего о том, чем, скорее всего, она могла страдать. Болезнь. Теневая сторона… Насколько серьёзные для неё она могла дать последствия? Во что превратить жизнь? Ханджи так не желала давать кому-то влезть в её сердце, позволить вытащить наружу то, что так долго и стыдливо там хранилось, что теперь ей было страшно. И всё же… всё же…       И всё же обещание, данное Риваю в тот вечер в отеле, останавливало её от побега. Это уже не шутки. И этим придётся заняться, пока не стало слишком поздно, а в корпусе как раз почти никого не будет — значит, никто не станет отвлекать её или следить. А самое главное, тут не будет Ривая. Вдруг процесс даст неприятные плоды? И случится то, чего ему лучше не наблюдать?       Закрыв за собой дверь в подвал, Ханджи потянулась, оглядываясь и осознавая, что солдата, которого она отослала наверх сорок минут назад, всё ещё нет в коридоре. Неужели не вернулся из столовой? Ужин уже должен был закончиться. Глубоко вздыхая, Ханджи прижала к себе блокнот и направилась к лестнице цокольного этажа, уговаривая себя успокоиться. Это особенный вечер, и его нельзя испортить. Вино уже куплено и отнесено в комнату, от которой у неё теперь есть ключи, совсем скоро отбой, и их с Риваем ждёт совместный вечер. Надо настраиваться на хорошее, а не думать о плохом. Иначе и сегодня всё может полететь к чертям.       Проходя мимо дверей, за которыми содержалась Пик Фингер, она привычно остановилась около них, кусая губы. Ханджи понимала своё нежелание заглядывать туда, но знала, что долг требовал от неё убедиться: всё ли в порядке, всё ли под полным контролем? И всё же заходить туда всякий раз… было настолько гадко, что ей хотелось стянуть с себя кожу. Нет, нужно сделать это. Сделать и провести остаток вечера в спокойствии…       Но едва она сделала шаг, как услышала за дверьми звук. Смех?       Ханджи оторопела, пытаясь понять, кто мог там смеяться. Дежурный готовился уходить и болтал с кем-то, кто пришёл ему на смену? Читал смешную книгу или разговаривал сам с собой? Звук повторился, приглушённый железом подвальной двери, и она подошла к ней, прислушиваясь. Взялась за ручку, потянула на себя, и в лицо пахнуло сырой прохладой подвала.       — Смотрите, парни, эта сука уже не такая смелая, — раздалось где-то там, внизу, эхом отскакивая от подвальных стен. — Ещё и ворочается. Неприятно? Не нравится, тварь?!       Раздался глухой удар, и жар окатил тело Ханджи, заставив застыть, прирости ботинками к полу. Ладонь, обхватившая ручку двери, в один миг стала влажной.       — Давай-ка ещё раз, Марк, — вторил голосу кто-то второй. — Мне кажется, она ещё не совсем поняла. Подумает, прежде чем лезть туда, куда не стоит, хотя… вряд ли у неё для этого будет время, верно?       И снова смех. Мужской.       Ханджи опустила голову, пока воспоминания проносились перед её веками, возвращая в прошлое. В место, где царили запахи навоза, сена и лошадей. Чужие улыбки, словно гримасы монстров, и их едкий смех. Щека, горящая от пощёчин. Скользящие по ногам ладони. И испачканное в дерьме платье.       «А теперь я покажу вам, парни, как воспитывать дикого зверя!»       В груди начало припекать, будто туда положили горсть углей, а лёгкие стали мехами, что раздували пламя. Ханджи вскинула голову, дёрнула дверь на себя. Она уже давно не девочка. И давно не боится кучки много позволивших себе парней.       Ханджи ступила в подвал, и внизу послышался испуганный шорох, скрип решётки. Тишина. Достигнув подножья лестницы, она огляделась и увидела, как трое солдат в испуге застыли у стены — на лбах пот, глаза испуганно бегают. Одним из них был Арнольд, охранник Зика Йегера, который ещё не вернулся на свой пост, вторым — дежурный в камере Пик Фингер, а последний — его замена. И всё бы ничего, но решётка была приоткрыта, а пленница… чёрт бы её побрал, вышла из комы. Ворочалась, болезненно стонала, закатывала глаза до белков.       — М-майор… — с запинкой начал охранник, и Ханджи вспомнила, что этот был тот самый, который утром спрашивал у неё, что будет, если пленница проснётся. Так вот, для чего ему это было нужно. — М-марк и Арнольд зашли ко мне буквально минуту назад! Мы не думали, что это надолго… просто…       Ханджи быстро подошла к небольшому чемоданчику, что стоял у стены. Подняла, открывая — шприц холодно блеснул в свете лампы. Её руки тряслись от гнева, когда она пробивала ампулу иглой.       — Да… — начал другой солдат, нервно усмехаясь. — Этот придурок… забыл, как делать инъекцию, представляете, госпожа Зоэ? А вам постеснялся сказать, вот и меня позвал пораньше. А Арнольд… просто за компанию. Мимо шёл, когда направлялся к вам.       Ханджи направила шприц на свет, подогнала наркотик, выгоняя воздух, и так резко обернулась, что солдаты дёрнулись, словно она собиралась вогнать эту иглу им в глотки.       — Закрыли. Рты, — чеканя слова, прорычала она. — Отвернулись! Носами к стене! Оглянетесь — пожалеете.       Они замялись, но всё-таки подчинились, боязливо переступая ногами, отворачиваясь. Ханджи зажмурилась, сдерживая выдох, а после тяжело посмотрела в сторону камеры, где стонала и ворочалась Пик Фингер.       — Правилами, установленными ещё в первый день дежурств, охране пленников было запрещено отворять дверь темницы до того момента, как будет приготовлен шприц, — холодным голосом сказала она, заходя внутрь. Оголив предплечье пленницы, несмотря на слабое сопротивление, ввела иглу ей в кожу. Нажала на поршень, и Фингер едва слышно застонала.       — П-простите, майор… — тихо начал дежурный, но Ханджи не отвечала. Она смотрела, как пленница перестаёт брыкаться, закатывает глаза, напрягаясь всем телом… и вдруг начинает биться конвульсиях. — Я… нарушил правила. От незнания. Точнее, просто забыл, но…       Ханджи была разочарована. Она не ожидала такого ни от кого, кто ходил под её крылом, но, оглядывая тело Фингер, заметила юбку и вдруг осознала, что даже не догадалась переодеть эту девушку в солдатские штаны. Поправила подол… и, заметив кое-что, осторожно приподняла его, почувствовав прилив тошноты. На её бёдрах расцветали синяки. Яркие, словно цветы гортензий, они багровели и синели на ногах Пик Фингер, протягиваясь от колен до самого живота, как разлитые по скатерти чернила. Ханджи перешла к блузке. Под ней тоже было всё плохо. Рёбра могли быть сломаны, но наверняка уже успели срастись, а били девушку чем-то тупым, чтобы не ранить до крови и не испачкать. Кулаки или приклады ружей… Из-за постоянного действия наркотика регенерация замедлилась, и теперь все процессы восстановления кожи были на виду.       И выглядело это… просто отвратительно.       Ханджи продолжала осматривать девушку, боясь найти признаки чего-то иного, ещё более ужасного и аморального, но их как будто не было. А ведь такая удобная мишень: связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, да и, ко всему прочему, симпатичная. Раскрыть и вновь застегнуть. Бессознательность, регенерация, многочасовое дежурство без свидетелей. Чистая работа, состоящая из зла и мерзости. Мерзости, от которой Ханджи хотелось выблевать на пол всё, что было съедено за день.       Она поправила блузку Фингер, опустила юбку и постояла ещё немного, пытаясь прийти в себя. Успокоить ледяную дрожь в пальцах.       — Вы мне… отвратительны, — прошептала она. — Прямо сейчас вы кладёте свои ружья, выходите отсюда и направляетесь к секретарю командора. Будете писать… объяснительные. — Ханджи даже хмыкнула от циничного бюрократизма этого слова. — А потом мы посмотрим, что с вами делать. Бежать не пытайтесь, иначе вас и ваши семьи будут искать полицейские. Лучше делайте то, что я говорю.       — Майор… — начал дежурный, и теперь его тон был тихим и очень мрачным. — Неужели вы не понимаете, почему мы это делали? Ради чего?       — Мне всё равно, — вздохнула она, зажимая переносицу. — Это неприемлемо. Это нарушение.       — Мы знали, что её нельзя ранить, но… эта мразь… — его голос задрожал, а ладонь гневно стиснула ремень ружья, — пробралась к нам в корпус… заставила убивать детей, которых мы видели на улицах… Чем они это заслужили?! Она ведь обманула их! А у меня сестра в деревне… такого же возраста… я не мог…       — И так многие думают, госпожа Зоэ, — хмуро отозвался второй солдат. — И самое несправедливое в этом то, что вместо заслуженной расплаты за свои преступления всё это время до возвращения отрядов она будет мирно спать. А потом просто умрёт, словно ничего и не было. Вам кажется, что это справедливо?       — Пошли. Вон, — выцедила Ханджи. И хотя голос был тихим, её всё равно услышали.       Солдаты замолчали, переглядываясь, спокойно положили ружья на пол и один за другим направились к лестнице. Так, словно были уверены, что не сделали ничего плохого. А когда гулко захлопнулась дверь, Ханджи посмотрела на тело девушки, что лежало на койке за решёткой. Тихое, мирное.       Волчица в шкуре овцы.       Она вдруг ощутила в себе то, что ещё недавно презирала: желание подойти ближе, встряхнуть её, заставив проснуться, — и ударить туда, где будет больнее всего. Ещё, ещё и ещё. Наказать за то, что та сделала. За то, что заставила её солдат убивать детей. Собирать трупы по всему корпусу, смотреть в их бледные лица, а потом отдавать тем, кто превратит их тела в дюжину безымянных могил. Мучиться кошмарами, вскакивать по ночам, видя кровь на своих руках. За ярость, разочарование и месть. За то, что превратила их всех в монстров. И даже… её саму.

***

      Эрвин долго пытался понять, что теперь делать с отрядами: произошедшее было очень не вовремя и не к месту, но Ханджи, мрачно сидящая в его кабинете в компании Аккермана, заявила, что не собирается оставаться в корпусе с командой, что охраняла Пик Фингер. И требует их полного отстранения.       — Есть мысли, кем их можно заменить? — Эрвин устало перелистнул списки тех, кто должен был отправиться на вылазку. — Ты сказала, что они, скорее всего, были не одни… Никого конкретно не упоминали? Имена?       — Нет, — мрачно сказала она, сложив руки на груди, — только проговорились, что не единственные хотели этого, да и синяки выглядели так, будто этим занимались ещё вчера или раньше. Думаю, так и было. В этом мог участвовать кто угодно… Даже те, кто вовсе не приставлен к охране.       — Я найду их, — на выдохе сказал Ривай, вставая с места. — Это надо сделать сейчас, пока по казармам не пошли слухи. Такое быстро разносится. Хорошо, что тех парней сразу заперли.       Эрвин кивнул, и тот, не меняясь в выражении лица, быстро вышел из кабинета. Ханджи поёжилась: гнев, оставленный Риваем, холодом дрожал в помещении.       — Хорошо, что мы узнали об этом сейчас, — пробормотал Эрвин, покручивая в пальцах карандаш. — Не могу представить, что бы ты делала со всеми ними, когда мы бы ушли.       — Выгнала бы. Так же, как и сейчас.       — Кто знает, на что способна кучка разъярённых парней, если в корпусе нет почти никого, кто мог бы оказать сопротивление. — Он окинул её внимательным взглядом. — Ты сказала, что они не возражали, когда ты потребовала сложить ружья, но ситуации бывают разными. Да и дежурства…       — Не волнуйся, всё равно справилась бы, — вздохнула она, а потом зажмурилась. — Чёрт, ты бы видел это, Эрвин… Они явно ни в чём себе не отказывали. А ещё специально ждали, когда она проснётся, и только потом… Мерзость. Не хочу даже думать об этом.       Эрвин покачал головой, записывая что-то в бумаги, и вдруг Ханджи испытала всплеск раздражения.       — Что, больше ничего не скажешь?       — Ничего, — сухо ответил он. — То, что это нарушение приказа и недопустимо, ты и сама знаешь. А сейчас нужно сделать так, чтобы эта информация не вышла за пределы корпуса… Хм. Может, подать рапорт на то, что у ряда укомплектованных в экспедицию солдат обнаружили грипп…       — И как это связано с произошедшим? — вспылила она, её щёки покраснели от гнева. — Ты снова делаешь вид, что ничего не случилось!       — Я пытаюсь обезопасить корпус, Ханджи. А иначе, как ты думаешь, что случится, если об этом узнает полиция? — спросил Эрвин, поднимая на неё строгий взгляд. — Просто спишут нам это со счетов? Скажут «со всеми бывает» и похлопают по плечу? Нет, главной темой обсуждения станет то, что разведка, находящаяся под моим руководством, не контролирует своих солдат, приставленных к охране опаснейших существ на Парадизе. Титанов, Ханджи. Наших врагов. Дариус только и ждёт, чтобы я совершил ошибку, поэтому мне нельзя их допускать. Никаких.       Ханджи промолчала, мрачно глядя в сторону, и он вновь вернулся к бумагам, записывая что-то там, снова вычёркивая. Добавил тише и аккуратней:       — Я думаю, к нам будут присылать проверяющих. У тебя не будет права не впускать их, если на допуске стоит печать Заклая, но в личные помещения командования им хода никакого нет. Следи за этим.       — Что ты имеешь в виду, Эрвин? — недоумённо переспросила она. — Что они… будут под тебя копать?       — Уже копают. — Он поднял голову, и его глаза стали холодными, словно два замёрзших озера. — Сейчас на твои плечи ляжет ответственность за целый корпус и его репутацию. И я рассчитываю, когда вернусь, найти тут всё в том же состоянии, что и оставляю. Надеюсь, я могу довериться тебе в этом?       Ханджи устало кивнула, и когда они закончили с рапортом на изменение состава отрядов, Эрвин отпустил её. Она вышла из его кабинета, чувствуя себя призраком. Без плоти, эмоций и чувств. Даже не понимая, куда сейчас идти. Всё-таки к Риваю, как они и договаривались? Где её ждало вино на рабочем столе, теплота его комнаты и свежее бельё... Запах чая. Тусклый свет лампы, всегда кажущийся интимным в его присутствии… Хотя теперь всё то, что они запланировали утром, выглядело каким-то игрушечным, глупым и наивным по сравнению тем, что произошло. Но куда тогда направиться? Неужели к себе в исследовательский домик? В темноту за окном, в пустой ночной двор, в пугающее одиночество?       Ханджи подошла к порогу его комнаты, нащупав новую пару ключей, жгущих карман. Внутри было темно, прохладно и пусто. Она сразу прошла к кровати и рухнула на неё, чувствуя на подушке успокаивающий запах человека, которого любила. И вдруг ощутила такую сильную усталость, что защемило в сердце, а следом — горечь. Едкую, пронзительную, напомнившую ей, что почти полтора месяца эта комната будет оставаться такой. Пустой. Тихой. Покинутой без своего хозяина.       Какое-то время Ханджи лежала, прикрыв глаза, но вздрогнула, когда послышался скрип. Дверь открылась, на пороге появился силуэт Ривая. Он прошёл внутрь, бросив ключи на поверхность стола, захлопнул за собой и присел на кровать. Его лицо казалось утомлённым, бледно-синим в свете луны, будто маска.       — Как всё… — Ханджи приподнялась, чувствуя настороженность, сковавшую тело. — Как всё прошло? Уже закончил? Что там…       И вдруг заметила пятна на его воротнике. У пуговиц, словно грязь. Рукава подвёрнуты, но отметины темнели, будто неаккуратные кляксы. Кровь.       — Восемь, — тихо сказал Ривай. — Их было восемь. Часть охраны Фингер, два парня из охраны Йегера и…       — И… кто-то из твоих?       Ханджи боялась услышать ответ. Его губы исказила лёгкая усмешка.       — Нет… До такого эти идиоты не додумались. Слава всем богам, нет.        Ханджи ощутила, как к векам подкатили слёзы, первые за этот вечер. И хотя она держалась, даже когда стояла перед камерой, пока сидела в кабинете Эрвина, пока лежала здесь… угнетённое, такое уязвимое лицо этого человека словно пробило в ней глубокую трещину.       — Как ты их нашёл? — спросила Ханджи, подаваясь ближе к нему. — Те трое проговорились?       — Не совсем, — пробормотал он, вставая с постели. Начал снимать рубашку, открыв дверцу шкафа, ослабил ворот. — Я сразу пошёл в казармы. Немного побеседовал с каждым, задал пару вопросов, нашёл нужных мне людей. Не сразу, но… после нескольких ударов разговор пошёл легче. Сейчас они все под стражей, а завтра их вышвырнут ещё до подъёма. Больше их тут не увидят.       Ханджи молчала, не понимая, как чувствовать себя после этих слов. Внутри шевелилось что-то противоречивое и мерзкое, и она не знала, как об этом сказать. Как признаться в своих мыслях, словно в преступлении.       — Знаешь… стоя там, в темнице, — боязливо начала, садясь на кровати, — я вдруг тоже осознала, что хочу причинить ей боль. После всего, что произошло, чему она нас подвергла. Это было… таким ярким чувством. Как вспышка. И тогда я попыталась понять: а кто по-настоящему виноват? Я, которая так часто заходила туда, но не заметила очевидного? Солдаты, которых мы учили убивать и ненавидеть титанов? Или всё-таки… эта девушка? Наш противник, наш враг?       Ривай обернулся, мельком оглядел её. Затем вновь вернулся к шкафу. Скинув старую рубашку на пол, словно тряпку, достал новую.       — И что?       — Не знаю, — Ханджи смятенно сморщилась. — Я знаю, что они нарушили приказ, что подвергли нас всех опасности. А если бы случайно ранили, и у неё были бы силы превратиться? Если ещё что-то? Даже представить страшно… но всё-таки… в тот миг я понимала их. Понимала гнев и желание отомстить. И то, что сама могла бы быть не лучше. Если бы захотела.       — В этом и смысл. Желать можно чего угодно, — глухо сказал Ривай, захлопывая шкаф. — Люди вообще по натуре жестоки. А мы, солдаты, сделали жестокость своей работой. И всё же есть вещи, которые позволять нельзя, которые не входят в число допустимых ни при каких обстоятельствах, даже тогда, когда нам приказывают причинить кому-то боль. Люди редко заботятся понятием чести, если хотят по-настоящему унизить кого-то. Особенно те, кто уже перешёл грань. Особенно мужчины. И особенно… если речь идёт о женщине.       Ханджи чувствовала тошноту, подкатившую к горлу. Она старалась не думать об этом, ей становилось дурно при одной мысли. Оставалось надеяться, что этого не произошло.       — Моя мать была проституткой в Подземном городе, и я знаю, как происходят такие вещи, — вдруг признался он, и Ханджи вскинула голову. — И что каждый найдёт себе оправдание, творя мерзости и с женщинами, и с мужчинами… и с детьми. Всегда найдёт того, кто его поймёт. Такого же ублюдка, как он сам. Я ушёл оттуда не для того, чтобы наблюдать подобное здесь, Ханджи, в месте, где люди должны подчиняться закону. И не буду терпеть… даже если жертвой этих людей станет худший из моих врагов.       Ханджи молчала, и её сердце сжималось стыдом. Она вдруг ощутила себя ребёнком, ничего не знающим о жизни, а Ривай, выросший в Подземном городе среди насильников и убийц, будто понимал о людях гораздо больше неё. И наверняка так ценил «правильное, чистое и верное» именно по той причине, что там, где он рос, всего этого не было вовсе.       Ханджи встала с кровати и приблизилась к нему, тронув по скрытому рубашкой плечу. Не ощутив отчуждения или холода, крепко прижалась, скользнув ладонями по ткани. Мягко обняла со спины.       — Прости, что говорю такое… — прошептала она, смущённо утыкаясь носом в его плечо. — Я словно пытаюсь взять всё под контроль… хоть как-то утешиться и найти ответ, но ничего не приносит облегчения.       — Люди просто совершают плохие вещи, Ханджи, — спокойно ответил он. — Делают свой выбор, а потом сталкиваются с последствиями, когда другие делают свой. Можно наказывать, можно прощать. Но именно эти выборы определяют то, кто мы есть.       Часы уже пробили за полночь, а они всё ещё сидели за столом, решив забыться в вине, пока сгорало масло в лампе. Ханджи совсем не хотелось спать: мысли не оставляли голову, бродили там среди тумана и теней, и, когда Ривай предложил ей принять ванну, она сразу же согласилась. Это было так привычно и банально для них, что даже смешно, но в предпоследний из совместных дней она не смогла бы от этого отказаться. И вот вновь шелест одежд, шумный напор воды, полутьма и свет, робко подрагивающий на потолке. Теснота тел, когда они опустились в ванну, позволив жару окутать плечи.       — О чём размышляешь? — спросила Ханджи, заметив, что Ривай молчит, глядя в потолок.       — Пытаюсь прикинуть, кого ещё можно оставить в корпусе вместо тех... ублюдков. Минус восемь человек — это немало.       — Просто отдайте мне поменьше людей, — она пожала плечами. — Если что, я тоже могу подежурить.       — Исключено. Ты майор, а не рядовой солдат, — категорично ответил он, — и такой чепухой заниматься не будешь. От нас не убудет, если отделится восемь человек, просто отряды собирали по навыкам, а сейчас надо делать всё заново. — Ривай помолчал. — Хотя… вообще-то… я подумываю оставить здесь Аккерман.       — Микасу? — Ханджи приподнялась. — Ей же доверили охранять Эрена, разве нет?       — С защитой сопляка я справлюсь и сам, — фыркнул он. — Солдат достаточно, оружия тоже. Девчонка сильна, вот пусть и остаётся в корпусе, защищает его. Мне так будет спокойнее.       — О-о, ей это не понравится...       — Знаю. И поэтому хочу прочистить ей мозги, — Ривай сморщился. — Девчонке будет полезно побыть в отпуске без своего братца.       Ханджи беззвучно рассмеялась, удобнее устраиваясь на его плече, и вдруг задалась вопросом: «А тебе? Тебе тоже будет полезно побыть в небольшом отпуске… без меня?».       — Кстати, как там твоя проблема? — пытаясь не думать об этом, спросила она, водя пальцами по его шее. — Всё ещё волнует?       — Мы же с тобой говорили об этом. Главное не…       — Да я о другом. — Ханджи с улыбкой выпрямилась, позволяя воде ручьями стекать по телу. — Просто услышала я тут об одной теории…       — Какой? — Ривай потеснился, когда она охотно уселась поверх его бёдер, ставя ладони на бортики за его головой. Нависла, влажная и обнажённая в свете лампы.       — Об Аккерманах, — заговорщицки сказала Ханджи. — И о том, что у вашего рода есть какая-то… особая связь с другими людьми. Не звучит знакомо, а?       И хотя она усмехалась, скорее предполагая, чем говоря всерьёз — просто пыталась поделиться с ним занятной находкой… Ривай всё равно замер, будто его окатили холодом, а следом — крутым кипятком. Связь? Но откуда… ей об этом знать?       — Если что, это легенда, — тут же добавила Ханджи, и её ладони легко и играючи заскользили по его груди. — Всё хотела пересказать, но было как-то не к месту, а потом забыла.       — И что… там было сказано? — с заминкой спросил он, чувствуя, как сердце гулко барабанит в грудную клетку. Сдерживать настороженность оказалось трудно, но Ханджи не замечала этого.       — Да ничего особенного. Про то, что такими умелыми и живучими вас создала богиня Имир, потакая прихоти короля, когда тот пожелал иметь рядом с собой идеального защитника. Что вы сильны, словно дюжина титанов, верны своим хозяевам и даже можете выбирать тех, кому хотите служить. И даже чувствовать их… Хотя я не знаю, что это значит, — она фыркнула. — Может, читать мысли? Без понятия.       — И что… дальше? — спросил Ривай, садясь в ванне ровнее. Цепляясь за этот шанс, как за крючок. Вот оно. То, что поможет ему хоть немного узнать о своей природе, о том, как это всё контролировать. Пусть даже и таким образом. — И где ты всё это вычитала, очкастая? В какой-то заумной книжке?       — О нет, — Ханджи хихикнула, вновь склоняясь над ним, смешливо морща нос, — в самой толстой энциклопедии на всём Парадизе. Узнала от Зика Йегера, конечно же.       Естественно. Кто же ещё это мог быть?       — Он сказал мне, что об Аккерманах в архивах Марли хранится несколько документов, но сам всегда считал, что это лишь легенда, — увлечённо продолжала она, — и сила ваша тоже не более чем слухи. Зик поразился, когда оказался здесь и увидел тебя вживую. Так что ты, если говорить образно, на материке герой из сказок.       — Запомню на будущее, — с усмешкой ответил он, — И что там было дальше?..       — Да… ничего особенного… — Она взволнованно запнулась, ощущая, как его ладони блуждают, касаясь её тазовых косточек, напряжённого живота и рёбер. Собирая мурашки, заставляя ёрзать от приятного и сладкого чувства, пронзившего тело. — Что вы созданы почти искусственно… по воле Имир. А раньше были военным кланом, охраняющим короля и всё такое…       — Продолжай, — выдохнул Ривай, притягивая её к себе, давно осознав, что язык секса понятен ей лучше прочих, вот и теперь пытался заставить её говорить, не оставляя пространства для лишних вопросов. — Что тебе рассказывал твой бородач? Я же знаю, как вы любите поболтать.       — Что… — Ханджи тряхнула головой, словно сбрасывая с лица жар. — Что вы… подчиняетесь своему хозяину… и всему… что он говорит…       — И что же это за связь такая?       — Я… не знаю. — Она вздохнула, когда Ривай аккуратно опустил руку и коснулся её клитора большим пальцем. Мягко нажал, разгоняя по кругу, и Ханджи вцепилась в его плечи, в который раз поражаясь, как он наловчился… чувствовать её желания. Словно она не человек, а сплошная инструкция по применению, которую выучили наизусть. — Это же глупая сказка, Ривай…       — Ну почему же, — шептал он, не останавливаясь, пока её колени судорожно стискивали его, и чувствовал, как возбуждается сам. Её эмоции захлёстывали, словно волны. — Раз я один из последних, то мне нужно знать больше о своём наследии, верно?       — Раз тебе так интересно… спроси его сам. — Ханджи хмыкнула, подаваясь бёдрами к его руке, и жаркий выдох лёг на его губы. — Вот уж кто будет рад, если ты зайдёшь…       — Считаешь? — Ривай с трудом выговаривал слова. Усмехаясь, спросил: — Бородач соскучился по тумакам?       — О, он там скучает постоянно.       Она опустила ладонь под воду, обхватывая его уже вставший член. Крепкий и натянутый до упора, налитый кровью, он горел меж её пальцев. Ханджи провела по нему: с нажимом, с чувством. Ривай даже прикрыл глаза. Так это было… охерительно.       — Так что можешь бежать к нему хоть этой ночью, коротышка, — прошептала она ему на ухо. И тут же добавила: — Но только после того, как хорошенько трахнешь меня. Понял?       Он тихонько рассмеялся.       — Понял.       И тогда, приподнимаясь и направляя его член в себя, Ханджи начала опускаться, а Ривай, чёрт подери, уже и забыл, как это может быть приятно. Её тело было таким горячим, таким тугим, так охотно принимающим его…       «Наконец-то. Ну наконец-то!».       — Всё нормально? — хрипло спросила она, облизывая губы, и только тогда он заметил, как сильно сжал её бёдра. Запоздало расслабил ладони, но уже знал, что останутся синяки. Стоит быть аккуратнее. — Я могу?..       — Да… — Ривай кивнул, и она вновь приподнялась, выпуская его из себя. Находиться в её теле… было удивительным. Всякий раз он ощущал себя так, словно впервые познал женщину, и всякий раз с ней всё было заново: её эмоции, текущие через него, словно вода, её ощущения и чувства, с которыми потихоньку научился смиряться. Пропускать через себя, словно сито. — Да, да… продолжай…       — А я думала… ты против секса в ванной… — с усмешкой прошептала Ханджи, пока её грудь красиво нависала над его лицом. — Уже не против?       — Не против. — Ривай улыбнулся, тронув кончиком носа её сосок. Коснулся губами и языком, осторожно втянул в себя, лаская… и она испустила судорожный выдох. Его рот был восхитительным. Вне зависимости от того, где находился на её теле. — Хотя сейчас мне кажется, что я мог сделать это в любой подворотне. И ни о чём бы не пожалел.       — А я… говорила…       Ханджи охнула, когда Ривай сам толкнулся в неё, и импульс наслаждения ударил её между ног. Она стиснула его плечи, ощущая всё столь ярко, будто у неё было не тело, а сплошной оголённый нерв. Его глаза были тёмными, полными жажды... Ривай держал её за бёдра, надвигая на себя и всякий раз заполняя, и она ёрзала, беря ещё и ещё. Вверх и вниз, ритмичнее. Под звук воды, что с мерным плеском билась о бортики. Сквозь сбитые вздохи и стоны…        Ханджи вдруг вспомнила его вопрос в ту самую ночь: «Хочешь потрахаться в ванной?», и как сама разумно подметила, что тут неудобно. И, чёрт подери, оказалась права.       — Я думаю… может переместимся… — с придыханием начала она, не останавливаясь, а волны всё шлёпались, выплёскивались брызгами на пол. Ханджи не хотела прерываться, не хотела, чтобы хоть на мгновение он переставал смотреть неё так, но… Не ей же убираться потом, верно? — А то… остаток ночи проведёшь с половой тряпкой…       — Если ты о себе, то ты очень самокритична, — хмыкнул Ривай, вдруг крепко подхватывая её, и так спокойно встал с места, заставляя струи с их тел опадать вниз, словно она вообще ничего не весила. Ханджи вздрогнула, когда кожи коснулся холод воздуха, а лопаток — лёд кафеля, но потом его грудь прижалась к её груди, и всё стало неважным. Губы на губах, шёпотом: — Не думай о таком, Ханджи. Это не имеет значения.       — Я знаю… — Она кивнула, а когда Ривай подхватил её и вновь вошёл, царапнула ногтями коротко стриженый затылок, зарылась пальцами в густоту волос. Вновь внутрь, вновь толчок, вновь приглушённый стон. Глубже, глубже.       Да, так было гораздо лучше.       Ханджи извивалась на нём и льнула, заставляя откидывать голову, целуя и залезая языком глубоко в рот, пока он непрестанно входил в неё, отвечал ей, ласкал её. Его губы блуждали по её шее, выдыхая шёпот её именем, и влажные звуки их тел тонули в полутьме ванной, ничем и никем не прерванные, не потревоженные. Толчок, толчок. Ближе и ближе…       — Пожалуйста… ещё… — просила она, прижимаясь щекой к его щеке, отираясь об неё. — Сильнее… Я не сломаюсь…       — Чёрт, Ханджи, я просто не хочу сделать тебе больно, — на выдохе сказал Ривай, едва сдерживаясь, толкаясь резче, но вновь смягчаясь, удобнее подхватывая её ягодицы. — Я же… сильный. Если сорвусь, могу не заметить, как…       — Я доверяю тебе. — Ханджи посмотрела ему в глаза, вся влажная от жара комнаты, с пылающими скулами, искусанными губами. — Не бойся, что сделаешь что-то не так. Я не хочу сдерживаться. Пожалуйста…       Только не сегодня, хотелось сказать ей, не в один из последних вечеров перед разлукой, не после всего, что произошло. Она желала забыть этот день, выхлестать его из себя, словно кнутом, ничего от него не оставить, отдав себя в руки человеку, который смог бы сломать её, если бы захотел. Но никогда… никогда не сделал бы этого.       Ривай выдохнул в её ключицу, потираясь носом. Осторожно опустил в воду, и член выскользнул из неё, тёплый и влажный от жара. Его пальцы спустились вдоль её позвоночника к ягодицам, мягко поглаживая, притираясь. Ханджи повернулась, и её грудь собрала капли прохладной влаги, что осела на сырой от жара стене… а потом его пальцы вошли в неё, подбирая жаркую глубину, и она простонала, коснувшись лбом кафеля. Выгнула поясницу, и услышала:       — Я помню, как ты любишь висеть на краю. — Мягко целуя её позвонки, лаская между бёдер. Снаружи, но вновь вглубь. А потом так резко вонзил в неё пальцы по самые костяшки, что Ханджи вскрикнула, и его хриплый шёпот казался ей рокотом зверя. — Ты и правда всегда была сумасшедшей. Столько, сколько я тебя знал.        С каждым толчком, с каждым сжатием, с каждым рывком импульс удовольствия стрелял по ней, словно пальба в дворовой разборке. Его рот, что прижимался к шее… язык, что скользил по плечам… горло, что всякий раз издавало приглушённый, тихий рык… Всё это было идеальным. Безупречным настолько, что становилось страшно.       Ривай больше не сдерживался. Теперь она в полной мере ощущала сталь его мышц и крепость ладоней, что стискивали её тело, жалящую остроту зубов, что сжимали кожу. Её грудь ныла в его пальцах, податливая и мягкая, беззащитная под его касаниями, а рот вновь и вновь накрывал её, скользя до уха, жаром по козелку, языком под челюстью. Ханджи подавалась ближе, выгибаясь, просила ещё. А когда он резко вошёл в неё, то в ушах зазвенело. Внутри было плотно, туго и жарко… так, что заболели бёдра, что сводило спазмом мышцы.       — Чёрт, Ханджи… — выдыхал Ривай, толкаясь и толкаясь снова, а его пальцы впивались в её ягодицы, сильные и цепкие, будто челюсти зверя. Оттяжка — и вновь. Медленно, неторопливо... и до конца, с шлепком, как от пощёчины. — Чёрт… чёрт…       Ханджи тоже не сдерживалась. Извивалась, наслаждаясь им, насаживалась сама, пока Ривай вбивал и вколачивал, подсаживал на себя и разворачивал к стене, заставлял выгибаться, меня позиции, градус, наклон. Подбирая волосы, губами между лопаток, натягивая на себя, входя глубже. А она стонала, вцепившись ногтями в его запястья, срывала горло, и голова кружилась от хлёстких звуков и шума дыхания, от ругательств и чертыханий, от вскриков и накатывающего экстаза. Ванная пылала, будто объятая пламенем, и это было похоже на безумие. Горячее, животное. На острие клинка, кровью на языке. До дрожащих ног.       — Этого… ты хотела? — спрашивал и спрашивал он, пока Ханджи рычала от толчков, вбивающихся в неё так крепко, что кожа полыхала, как от удара ремнём. — Этого?       Дрожа от слабости, от усталости, от блаженной пустоты в теле, она выдыхала в его губы:       — Да… да…       Желая, чтобы за всем этим ничего не осталось. Чтобы она лежала на пепелище своего тела, выжженном дотла, истерзанным пламенем его касаний. Без жалости, без сожаления, без сострадания. Ещё, ещё, ещё.       Почти ничего не видя от бликов, от света, застилавшего мир, отходя от накрывшего голову оргазма, Ханджи встречалась с его глазами. Тяжело дыша, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя, что почти вросла в его тело. Мягкий поцелуй накрывал её губы, и Ривай ласкал их, припухшие, словно зализывая места преступления. Она смешливо улыбалась:       — Только не надо меня жалеть… — Его член ещё стоял в ней, натянутый и твёрдый, готовый к большему. — Точно уж… не сегодня…       И тогда вновь чувствовала толчки. Медленные, раскачивающие её, словно волны, но в любой миг готовые стать крепче. Так, что вытрясут из неё всю душу, если захочется. Выхлещут оттуда всё то, что казалось лишним. И не оставят там ничего, кроме белёсого семени.       Когда они закончили, воздух в ванной совсем остыл. Потихоньку придя в себя и вымывшись, они по очереди вылезли из ванны, осознавая, что на полу настоящая катастрофа. Переступая через лужу, пытаясь удержаться на дрожащих от слабости ногах, Ханджи с иронией заметила, что раз ванная не её, то и убирать не ей. А ведь сразу предлагала уйти в комнату!       Она ступила к вешалке с полотенцами, наспех обернувшись одним, и осторожно шагнула к зеркалу. Встретила в отражении женщину, которая претерпела или конец света, или встречу со стаей злых собак, или… очень хороший секс. И пока ещё не была уверена, что именно из всего этого с ней произошло. Ханджи хмыкнула, подходя ближе, тронула кончиками пальцем красноту на шее и плечах, край алеющих губ. Улыбнулась, думая о том, что это единственное, что останется ей воспоминанием после того, как отряды уедут на море. Эти следы, горящие ягодицы, словно кто-то проехался по ковру без штанов… и унылое отражение в зеркале.       — Придётся пока поносить одежду с высоким воротником, — протянула она, разбирая руками волосы, и тут же скривилась. Если этот кошмар не распутать сейчас, завтра придётся вырезать колтуны ножницами. — Ты-то как?       Ханджи посмотрела на него, поймав в зеркале его отражение, и невольно залюбовалась. Обернув полотенце вокруг бёдер и ступая к небольшому шкафчику, где стояли ведро и швабра, Ривай выглядел просто превосходно. Его кожа тускло блестела в свете лампы, мышцы перекатывались под ней, распаренные и мягкие, а когда он вздохнул и зачесал чёлку, открывая лоб… ей только и оставалось, что закусить губу.       После повторного оклика Ривай качнул головой.       — А, всё нормально. Просто… я думаю.       — О чём? — Ханджи продолжала возиться с волосами. — Это не связано с твоей «проблемой»? Я же вроде ничего такого не делала?       — Нет-нет, всё хорошо, — ответил он, находя в шкафчике тряпку, кидая её на пол, толкая шваброй. — Я не об этом. Просто… Хм. Не знаю, как сказать.       — Да говори уж как есть. Что-то не так?       — Это твоё… желание… — Ривай нахмурился, — чтобы я был грубее. Это похоже на… потребность. — Он остановился, поджимая губы. — Я не могу это объяснить. Будто внутри тебя что-то жаждет истязания, когда тебе плохо или больно. Наказания. Физического или морального.       Ханджи молчала, не понимая, откуда он мог такое взять. Не может же человек после плохих дней хотеть сделать себе ещё хуже, верно? Звучало как полный бред. И всё же щёки горели так, словно её поймали с поличным.       — Я думала, мы шутили про мазохизм, — пробормотала она, стараясь разрядить обстановку. — Это же не всерьёз. Некоторым просто нравится пожёстче. Да и какая разница, чего человек хочет в сексе?       — Я не только про секс, — хмуро ответил Ривай, и Ханджи поняла, что, обдумывая свой вывод, он убеждался в нём всё больше и больше. — Это касается всего: как ты живёшь, как работаешь, как относишься к себе. Не зря за тобой надо следить, как за ребёнком, а иначе ты потонешь в голоде, работе и грязи. Вспомни, кто ещё из твоих знакомых так делает? — Ривай заговорил суше, и по её телу прошёлся холодок настороженности. — Кто осознанно причиняет себе дискомфорт? Мучает себя, хотя в этом нет нужды? Я и раньше замечал, но сейчас… — продолжив вытирать пол, он хмыкнул, — вижу, что это постоянный круг из самоистязания, в котором ты осознанно существуешь. И не могу понять, для чего.       Ханджи молчала, пока тень мрачности лежала на её лице. Заметив это, Ривай выдохнул:       — Это не обвинение, — спокойней добавил он, — или упрёк, не попытка тебя пристыдить. Мне не сложно быть с тобой таким, как ты захочешь, просто я хочу быть уверен в том, что с тобой всё будет хорошо и без моего участия. Я ведь уезжаю, и это меня беспокоит. Ты меня беспокоишь, Ханджи.       Она продолжила потихоньку разбирать волосы, расправляя пряди, выкладывая их на плече. А потом сказала:       — Просто есть вещи, которые нельзя себе простить. Вот и я не могу, наверное.       Ривай внимательно смотрел на неё, вновь чувствуя это. Рану, которая пульсировала в её теле, — такая глубокая, что обросла бесконечной и утягивающей в себя темнотой. Безграничной, страшной. Дырой в её сердце. Он отложил швабру, подойдя ближе, скользнул ладонями по ткани её полотенца, заставив глянуть на себя в отражение.       — У каждого человека есть то, чем он не будет гордиться.       — Нет, это… очень страшные вещи, — отчуждённо ответила Ханджи, опустив голову. — Ты ведь сам говорил, что каждый сам делает выбор, и это определяет то, кто он есть. Вот и…       — Только выбор делается нами каждый день, из раза в раз, — хмуро ответил Ривай. — Нельзя судить себя за то, что произошло много лет назад, если ты извлёк из этого урок.       — Но ведь всегда найдётся тот, кто осудит тебя, верно? — она невесело улыбнулась. — Несмотря на оправдания, несмотря на объяснения, несмотря на причины. И будет прав. Зло есть зло.       Ривай видел бледность её лица, отчуждённость её взгляда. И понимал, о чём может идти речь. Он не знал наверняка, но догадался ещё в тот период, когда Ханджи была без сознания, а ему в руки попались архивы с вырезками из старых газет, связанные с пожаром в доме графа Брума. Подробности того происшествия, возможные виновники и причины. Ривай не хотел без спроса копаться в её прошлом, как не хотел бы, чтобы кто-то копался в его собственном, не желал бередить застарелую рану, но…       — Тебе станет легче, если я скажу, что мне всё равно? — спросил он, потираясь лбом о её плечо.       — Да что ты? — она фыркнула. — Ты же не понимаешь, о чём я. А вдруг я зажарила целую деревню на вертеле, а потом съела? Тоже будешь так говорить?       — Что ж… значит, в прошлом у тебя был хороший аппетит.       — Даже если там были невинные женщины и дети?       — Превосходно.       — Младенцы?       — Ненавижу, как они кричат.       Ханджи рассмеялась, но потом уголки её губ вновь поползли вниз.       — Ты и правда не понимаешь, о чём говоришь, — она повернулась, и Ривай прикрыл веки, беря её за руку, поцеловал прохладные пальцы, мягкие и нежные после ванной. И повторил:       — Мне всё равно. — Его глаза вновь обратились к ней, серьёзные и ясные. — Когда я, разбойник Подземного города, однажды поднялся наверх и увидел свет солнца, то навсегда решил, что оставлю грязь со своего тела там, где ей самое место. В моём прошлом. — Он говорил, и отсвет лампы блуждал в его чёрных зрачках, словно путеводный огонь. — Так что мне и правда всё равно, Ханджи. Какой ты была раньше, что делала до меня, с кем делила постель. И даже кто пал от твоей руки. Мне просто плевать.       — Даже если там были невинные люди? — Ханджи улыбалась, но Ривай видел, как в её оставшемся глазу дрожит блик. — И дети?       — Даже если они.       Она плаксиво скривила рот, но закинула руки ему на плечи, прижалась всем телом. Тёплым, мягким. Всхлипнула, но тут же рассмеялась, словно коря саму себя за глупости.       — В последнее время прихожу к выводу, что ты ещё безумнее, чем я, коротышка, — прошептала, шмыгая носом. — Ты же связался со мной. Или с тобой было что-то не так по умолчанию?       — Возможно... так и есть, — Ривай усмехнулся, стирая пальцем след, что остался от её слёзы. — Но в любом случае мы оба знаем, очкастая… что я не смогу быть безумнее тебя.