От противного

      Февраль в Питере — самый мерзейший месяц. Можно спорить, можно не спорить, так оно и есть. Впереди на календаре ещё полно мокрого снега в лицо, ветра и обледеневших тротуаров, сверху опционально политых водой. Далеко позади все праздники, лето, кажется, было в какой-то другой, более счастливой жизни. Темнеет всё ещё рано, светлеет поздно и не до конца. Короче, состояние близкое к тому, чтобы вместе с сумасшедшими начать орать в метро.       Горошко берёт кофе с собой на Литейном и топает в сторону Невского, щурясь от бодрящего — пятнадцать метров в секунду — ветерка. Прямо перед ним пытается взлететь голубь, но его то и дело относит порывами назад. У города как будто продолжительное похмелье, он погружен в сероватую снежную муть, подсвеченную только гирляндами на входах в кафе и витринами магазинов. Сергей проходит мимо «Подписных изданий» — вот где всегда уютно и неспешно — и с сожалением выворачивает голову, до последнего рассуждая, не зайти ли. Ну нет. И так уже опаздывает.       После окончания питерских съемок стало попроще — и жить, и успевать с театром, и не думать назойливые, беспокойные мысли. Иногда были эфиры, редкие интервью, но так, в порядке развлечения даже. И никогда с Чеботаревым. Как будто Вселенная сказала: хватит с тебя, дружок. Пострадал и ладно, для тебя, творческой личности, очень полезно бывает пострадать.       На Новый год Дима прислал ему в телеграме фотку со съёмок. Где они оба такие красивые, в казино, с бокалами бутафорского шампанского и довольными рожами. Фотку делала, кажется, Люба, но Серёжа её раньше не видел.       «Нашёл вот на днях» — написал Чеботарёв, и было совершенно непонятно, что в связи с этим делать. Что это вообще такое. Очередная попытка к общению? Несколько таких попыток уже было, осторожных и окольных. Несколько общих фотографий, на которых Дима его отметил в соцсетях. Вопросы типа: «Не знаешь, когда у нас следующий эфир с Ромкой?». Серёжа отвечал односложно, реагировал ровно никак и старательно демонстрировал равнодушие. Он и сам не знал, чего таким образом пытался добиться. Но точно знал, что «давай останемся друзьями» для него уже не прокатит.       В особенно тяжелые и долгие вечера, когда нужно было учить сценарий дипломного спектакля, а в голове царили хаос и смятение, Серёжа начинал думать, что всё сделал, нахрен, неправильно. Когда этот идиот заикнулся про Сапсан, нужно было поставить вопрос ребром, встряхнуть его хорошенько, спросить прямо: «Какой, к черту, Сапсан, Дима? Я хочу остаться с тобой до утра. Зачем всё это сейчас было? Что это для тебя значит?». Потому что теперь Серёже приходилось самому на эти вопросы отвечать, у себя в голове. Снова, и снова, и снова.       А теперь он спешит в сторону Московского вокзала, потому что завтра — интервью в Bubble, на котором они с Димой будут изображать закадычных коллег, весёлых ребят, которые отлично провели время на съёмках. Будут вспоминать смешные случаи и задорно шутить на камеру. И Горошко даже почти уверен, что у него все получится. Ведь за прошедшие два месяца горькая обида стала просто горечью, а тягостное непонимание — апатией. Он большой мальчик. Нет — значит, нет. ***  — Знаете, — говорит Котков проникновенно, отпивая кофе из огромного стакана, — больше всего мне это интервью напомнило одну старую шутку. «Лечу я с девятого этажа и думаю: «Пока все идёт хорошо».       Горошко смеется взахлеб, утыкаясь лбом в прохладную столешницу. Рядом точно так же ржёт Чеботарев, с практически рыдающими нотками, бормочет под нос что-то нецензурное. Зато напряжение отпускает, аж по всему телу прокатывается послевкусием трэша, который только что здесь творился. Нет, его идиотская судьба точно перешла все границы и испытывает его на прочность.       Серёжа по пути в Москву искренне думает, что самым сложным моментом будет первая встреча с Чеботаревым после долгого перерыва. Готовится держать лицо и говорить дежурные фразы. В итоге каким-то странным образом путает ветки метро, залипает в телефон, а потому не понимает этого сразу, страшно опаздывает и влетает в офис, когда Дима, Котков и темноволосая девушка-интервьюер уже сидят за столом и играют в гляделки.  — Бля, простите, я в метро заблудился, — выпаливает Серёжа с порога, пытаясь отдышаться. Девушка смотрит на него, как на живого единорога: изумленно и недоумевающе. Котков поджимает губы, явно стараясь не рассмеяться. Дима отводит взгляд, прикусывает губу, издавая невежливое: «пхпыххх»: — Ты же местный. — Я задумался! — рявкает Серёжа, машинально плюхаясь на стул рядом с ним. Привычка, вторая натура. Девушка смотрит на всё это со сложным выражением лица, Рома торопливо встревает:  — Давайте начинать тогда, да, Милена?  — Да, да, — девушка-Милена торопливо включает микрофон.       Дальше начинается невнятный абсурд. Такое ощущение, что вопросы для интервью были выдуманы по дороге в студию, в состоянии тяжелого похмелья. Да и сама журналистка то ли волнуется, то ли парализована эффектным появлением Горошко. Она мнётся, путается, повторяет вопросы по два раза. Серёжа то несёт случайную пургу, которая в голову приходит, то отвечает максимально коротко, чтобы не провоцировать Милену на дополнительные вопросы. Добрый Дима очень старается отвечать подробно, но и его к середине этот цирк явно начинает смущать.       А потом происходят совсем уж странные вещи. — Вы знаете, что в Твиттере по хэштегу #МайорГром никого, кроме вас, нет?       Повисает неловкая тишина. Серёжа невольно смотрит на Диму, встречает такой же точно смущенный взгляд. — Не знаем, — кривовато улыбается Горошко. Перед этим Милена выдала целую череду фанатских заявлений, и он как-то смутно, жопой чует, к чему этот вопрос. Боковым зрением видит, как украдкой улыбается Дима. Бедная девочка и понятия не имеет, насколько иронично для них происходящее. Серёжа, не удержавшись, начинает сдавленно смеяться. Котков на другой стороне стола предупреждающе покашливает.  — Я зашла посмотреть, что происходит после Comic Con-а, — а её не остановить, её уже несёт дальше, — и там постоянно только скрины с вами… — да, вопрос определенно в ту самую степь. — Вы специально это делаете?       Серёжа прямо кожей чувствует, как рядом напрягается Чеботарёв. Добрый, добрый Дима, но лучше его никогда не злить. Серёжа это испробовал на своей шкуре.  — Что? — переспрашивает Чеботарев тяжелым таким тоном. Серёжа сцепляет и расцепляет пальцы, опустив на них взгляд. Нет, говорить про очень особенные отношения Волкова и Разумовского он сейчас точно не готов.  — Это фанатское творчество, это не мы, — произносит он, подняв взгляд на журналистку. В голове сами собой всплывают сцены первого дня их знакомства с Димой. Разговор в баре, как они хохотали надо всем этим, когда уже набрались. И тон у него невольно вторит диминому, мрачноватый и недоумевающий. — Вы подыгрываете, — на лице рисуется почти испуг от их реакции, но с импровизацией у девушки явно не всё хорошо. Ей бы сейчас остановиться, пошутить, увести разговор в сторону. Куда там.  — Кому? — спрашивает Серёжа раздраженно. Котков кашляет ещё очевиднее. Нельзя хамить репортерам, говорит его лицо и поднятые брови, нельзя, даже если они несут чушь. — Фанатам. — Как? — Бромансом.       Ну спасибо, что не сказала: «Своей горячей и страстной любовью». Горошко старается не смотреть сейчас на Диму, он и так чувствует, плечом, кожей, как нехорошо тот смотрит на репортершу. Ох, не хотел бы Серёжа быть на её месте. Впрочем, ему и на своём месте сейчас хреновато.  — По-русски, — требует Дима резко, — я не понимаю по-английски.       Ну давай, прямо слышит в этом Серёжа, давай, раз такая смелая, договаривай прямо. В чём ты нас хочешь обвинить? В игре на фанатских нежных чувствах? В том, что мы на камеру обнимаемся, якобы подстегивая всеобщий интерес? В том, что мы на себя специально перетянули внимание всей фанбазы? Не стесняйся, девочка. Вот мы пялимся на тебя вдвоём, и тебе явно неловко. А на нас пялятся каждый день сотни, тысячи, фанаты, менеджеры, хейтеры, СМИ. Следят за каждым шагом, читают все комментарии, истолковывают каждую фотку. Каково?       И всем наплевать, что там на самом деле происходит. Плевать, что отношения их в данный момент — совсем не сероволковская нерушимая связь. Редакция требует крови, как написано на футболке Пчёлкиной. А ещё — хлеба и зрелищ.       Девушка сбивается, пугается, нервно смеётся, шелестит блокнотом с вопросами. Серёжа сжимает пальцы до белых костяшек, машинально оглядывается на Диму — и встречает обеспокоенный, внимательный взгляд. Который тут же теплеет. Дима улыбается ободряюще, так, как будто они заодно. А что, разве нет?..       И после этого представления, после скомканного окончания интервью они сидят втроем с Ромой, пьют горьковатый местный кофе и громко изумляются. Всё снова так, как должно быть. Словно не было этих двух месяцев.  — Я могу это понять от фанатов, — произносит Котков со вздохом, — могу понять от себя! В конце концов, я ваш самый главный фанат, помните это. Но журналистика в России точно подыхает.  — Ладно, мы тоже хороши, — говорит Дима, отсмеявшись. — Накинулись на девчонку. Она, может, просто хотела услышать что-то в духе: «да, Сероволк — канон». — Я это уже сказал один раз, — сообщает Рома недовольно. — Кто слышал, тот слышал, остальных просьба сохранять спокойствие. Ладно, бывает. Как у вас жизнь-то?       Они почему-то переглядываются. Это получается само собой, будто делят одну общую тайну, и она влияет на то, как у них жизнь. Серёжа пожимает плечами.  — Сойдёт. К выпуску готовлюсь.  — А я снимаюсь, — Дима широко зевает, откидываясь на стуле. — Нормально не спал с праздников, кажется. И не ел тоже. — Я вас скоро ещё вытащу, — обещает Котков. — Замутим прямой эфир. Договорились? Серёга, ты сейчас к своим? В метро не заблудишься? Может, карту нарисовать?  — Ха-ха, — Горошко корчит ему рожу, потягиваясь. От кофе ужасная изжога, он сегодня вообще ничего, кроме кофе, и не ел. Настроение почему-то улучшается поразительно.       На улице морозно, но ясно, тут Москва выигрывает. Ветра нет, и солнце кажется ослепительным на по-зимнему синем небе. Горошко с удовольствием закуривает и ждёт. Нет, подобное предчувствие его просто не может подвести. Он подождёт.  — Ты же собирался бросить, — укоризненно-мягкий тон окатывает волной мурашек. Серёжа морщится независимо, оглянувшись на вышедшего из здания Диму.  — Вот выпущусь и брошу.  — Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, — каким-то неуловимым движением ниндзя Чеботарев у него выхватывает из пальцев сигарету. И затягивается сам. Щурится на солнце, щурится на Серёжу, смеясь глазами. — Я рад тебя видеть.  — Я… мне бежать пора, а то Сапсан вот-вот подъедет, — Горошко просто не может с собой ничего поделать в эту секунду. Ну вот обязан сказать эту гадость, вышвырнуть, наконец, из груди то, что его почти что сожрало. Понадкусывало — точно.       Дима, прищурившись, стряхивает пепел на землю, опускает взгляд на носки своих ботинок. Серёже тут же хочется сперва взять свои слова обратно, а потом провалиться сквозь землю. Ну вот зачем он сейчас это сказал? Зачем такими словами? — Слушай, — в тон ему отвечает Чеботарев, — Серёж, пошли поедим, а. Я на голодный желудок этот разговор не потяну. Ты же голодный? — он как будто даже не спрашивает. — Я угощаю, короче. Пойдём.       На соседней Новослободской они находят вполне пристойную хинкальную. Серёжа говорит себе, что поесть нахаляву не каждый день удаётся, и якобы только поэтому соглашается. Хочет назло выбрать самые дорогие позиции, но в итоге тушуется, ткнув пальцем в первую попавшуюся картинку в меню. А ещё заказывает бокал вина. Потому что какого черта.       Чеботарев откашливается, откладывает меню в сторону. Глубоко вздыхает. — Так. Ну, с чего начать. — С Сапсана, — подсказывает Серёжа услужливо. Чеботарев качает головой. — Фигня, это уже конец. Начало… где-то там, где ты мне, весь такой бледный и пятнами красный, сказал, что у тебя, цитирую, «крыша едет», — он замахал руками на Горошко, который уже хотел возмутиться. — Погоди, не сбивай с мысли. Вот. Ну, я в ту секунду даже как-то порадовался. Это лестно, — он хмыкнул, покачав головой. — Честно, веришь или нет, я предложил тот… эксперимент вообще без задних мыслей. И мысли появились уже после.       Горошко прерывисто вздыхает, выхватив у официантки бокал с вином. Даже если он сейчас упьется на голодный желудок, вообще плевать.  — Так-то ты мне нравился, — говорит Дима потише. — По-человечески. Ты такой, знаешь, сложно остаться равнодушным. Можно или ненавидеть, или… или. Ну, цепляешь, короче. И тянет просто инстинктивно, подойти поближе, как-то в принципе быть поближе. А после того раза я кааааак задумался. Потом ты заболел, — он усмехается, взяв принесенный бокал с морсом. — Хочешь верь, хочешь нет, я был готов в ту секунду, как мне Тиша сказал, срываться и ехать, пичкать тебя супом и антибиотиками. Даже никаких сомнений не было, надо или не надо. Ну и всё. Это уже звоночек. Я, конечно, человеколюбивый, но не настолько.       Серёжа смотрит на него во все глаза. Пытается понять, правда ли это, и если да, то зачем Дима все это говорит. Что он хочет сказать. — А потом, — Дима кивает официантке, принесшей хинкали, но есть не торопится, — потом была эта вечеринка. Точнее, нет. Потом я долго думал, как бы понять, прошло у тебя все это или нет. Думал, думал, и решил просто спросить, — он задумчиво скребет подбородок. — Я ничего такого не планировал, вообще-то. Но страшно хотел уже перестать представлять, как оно будет, — улыбается, глядя прямо в глаза. Серёжа смотрит, как под гипнозом. — И было офигенно.  — И ты решил свалить поскорее, — подхватывает Серёжа, не отводя взгляда. Ему нужно было знать, почему. Почему? Он за это время успел даже рассмотреть варианты, что Чеботареву ужасно не понравилось, и он не мог больше ни секунды с ним, Горошко, находиться в одной квартире. — У меня правда утром был Сапсан, — произносит Дима с неловким смешком, а потом качает головой на убийственный взгляд Серёжи. — Ладно, ладно, — трёт переносицу, хмурясь. — Короче, да. Я сильно запоздал с извинениями. Все было офигенно. Но было, блин, как бы сказать… слишком офигенно. Я довольно спокойный вообще-то, — говорит он уже без улыбки, глядя на Серёжу. — Но тут меня просто переклинило. Слишком… ярко. Слишком много всего. Не знаю, мне показалось, что если я сейчас же не уйду, то сделаю какую-нибудь полную дурь. Просто хотел остыть. И только по пути в гостиницу понял, что надо было нормально объяснить, и всё. Прости.  — А потом? — Серёжа бросает взгляд на свой бокал. Вино болтается на донышке. Он не чувствует ни вкуса, ни эффекта, зато пальцы на прозрачной ножке бокала слегка подрагивают. Идеальное самообладание.  — Что потом, — пожимает плечами Дима, скручивая салфетку, — потом мне было стрёмно. И такие вопросы, ну, не для телефона. Я несколько раз хотел приехать, выловить тебя, но начались съёмки «Фитнеса». Сам понимаешь, приходишь домой в десять и радуешься, что не в полночь, — он молчит немного, глядя на тарелку перед собой. Как будто пытается сообразить, что это такое. — Ещё ты очень ясно давал понять, что не хочешь общаться. Потом Рома написал про интервью, и я подумал — ну и здорово. А потом, — Дима вдруг громко фыркает, — ты как обычно. Эффектно влетаешь на коне, опоздав на полчаса, растрепанный, красный, и говоришь, что заблудился, блин, в метро. В метро! Заблудился!  — Это тут вообще при чём? — возмущается Горошко, поставив на стол пустой бокал. Официантка приносит большое блюдо с каким-то мясом и уточняет, не повторить ли вино. Ну нет. Он элегантно заказывает воду.  — Да при всём, Серёж, — Дима смотрит на него, улыбаясь. — При том, что ты это… не знаю. Удивительное создание.       Повисает пауза. Как хорошо, что тут играет ненавязчивая около-грузинская музыка. Она, вроде как, разбавляет напряжение немного, когда двое парней молча смотрят друг на друга через стол, и к еде до сих пор никто не прикоснулся.  — И что? — спрашивает, наконец, Серёжа почему-то охрипшим голосом. Дима разводит руками.  — Не знаю. А что? — он склоняет голову набок. — А, ну… я за это время понял, что не хочу больше экспериментов. Хватит.       У Серёжи внутри что-то резко переворачивается и леденеет. Кажется, сердце, но почему-то в животе.  — Я хочу, — продолжает Дима, чуть помолчав, — уже нормально, безо всяких, блин, недоговорок и оправданий позвать тебя куда-нибудь. Без операторов вокруг, и без четырех шотов на голодный желудок, прежде чем решиться тебя увести с вечеринки. Вот. План такой.       Серёжа берет с верхушки своего блюда зеленую веточку кинзы и сует в рот. Ему кажется, что сердце сейчас остановится к чертям, так лихорадочно оно стучит. По всему телу стучит, отзывается в пальцах, в голове, заглушает музыку. Он вообще до сих пор не понимает, как это всё получилось. Но вот сейчас не собирается об этом думать. Не после всего сказанного. И того, что сказано не было, но читалось во взгляде Димы.  — Ну, — говорит он медленно, — Да. Я не против? — интонация получается вопросительной, и Серёжа кривится. — В смысле, хороший план. Пойдём куда-нибудь, будем делать что-нибудь, — продолжает он, чувствуя, что начинает улыбаться. — Но только здесь, в Москве. Чтобы никаких Сапсанов.  — Договорились.