Бездонный небосвод

      Нагито хотел бы понять, по каким причинам вообще попал на архитектурный. В чём был смысл мотать себе нервы и пытаться пробиться в невозможно сложном конкурсе, если сейчас он хотел только две вещи: самоубиться и выкинуть с окна преподавателя?       — Неверно, — покачал головой мужчина, упрямо тыча пальцем в самое идеальное, по мнению Нагито, место на чертеже.       — Верно, — твердил Нагито до посинения, не желая сдавать позиции и показывать, как он заебался тратить деньги на дорогие ватманы и часами перерисовывать одно и то же.       Мужчина убрал руку, взглянул на Нагито, как на совсем конченого идиота, которому не поможет ни лечебница, ни медикаменты.       — Комаэда, это как курсовая. Не дам допуск к сессии, если не получишь зачёт.       Нагито агрессивно хлопнул ладонью по своей макушке, впутался пальцами в волосы с желанием вырвать их. Его не просто раздражал тот факт, что на этот чёртов чертёж здания он потратил две недели, три ватмана, четыре карандаша и ластик, который не выжил после трёхчасовой истерики. Нет, неверное слово. Он даже не бесился: сил не было, все они ушли на ëбаный рисунок (мысленно он уже получил подзатыльник за неверное слово).       Он находился на грани того, чтобы надеть на башку преподавателю цветочный горшок со сдохшим алоэ. Тот не дожил до второго семестра первого курса и помер. Да вот с почестями было некому его хоронить — скорее, этот несчастный алоэ сам себя упокоит, прежде чем студенты наконец обратят внимание.       — Я не понимаю, что не так, — скрипнул зубами Нагито. — Всё по масштабу. Я даже использовал по вашей рекомендации HB для этих линий. — Нагито, несмотря на дрожание рук, аккуратно водил пальцем по бумаге.       — Ты ошибся на миллиметр вот здесь, — терпеливо объяснял мужчина.       — И что? — Нагито непонимающе вгляделся в этот несчастный сдвиг, не чувствуя ни ярости, ни отчаяния. Хотелось отчислиться. — Это… не сильно повлияло же на работу? Всё остальное ровно.       — Иногда мелочь меняет вещи до неузнаваемости.       Ну конечно. Преподаватель ещё обучает философов из соседнего корпуса, которые, судя по мрачным лицам в курилке, хотят не забрать документы, а к чёрту вздëрнуться.       — Мне переделать?       Комок в горле драл своими иглами стенки и не проходил дальше, вглубь глотки. Зато лёгкие горели знакомым неприятным огнём.       Мужчина долго молчал, не отрываясь от размышлений. В конце концов, он свернул ватман и снисходительно вынес вердикт:       — В следующий раз не стану принимать.       Нагито вылетел из здания с бешеными глазами. Его руки безумно тряслись от пережитого стресса, и он никак не мог справиться с застëжкой на сумке. Никакого облегчения не наступало: лишь боль сжимала шею узким кольцом. Нагито пока что мог относительно неплохо дышать, а волнение, не позволяющее потянуть молнию, распаляло пожар в рёбрах.       Нагито сделал несколько шагов в сторону спортивной площадки, чтобы присесть на скамье, но закашлялся и сжался, стараясь не сложиться пополам.       Кажется, он зря ебался с этим чертежом.

***

      — С днём отчисления, — Ибуки приветливо помахала рукой перед задумчивым Хаджиме.       — Тебя наконец выгнали? — он повернул к ней кислое лицо, испытывая нечто среднее между разочарованием и усталостью.       — Тебя.       Ибуки пристроила кейс с гитарой у своих ног, оперлась на него и без злого умысла тронула его ногой в голень.       — Тебе много долгов закрывать?       — Три, — Хаджиме почесал местечко под ухом, которое зудело каждый раз от утомляющей рефлексии. — Староста уже сказала, что я первый в списках на отчисление.       — Поздравляю! — радостно хлопнула она в ладоши, игнорируя мрачное лицо напротив. — Ты сам выбрал политологию, к слову.       — Охренеть, спасибо, папаша, не знал! — Хаджиме отвернулся, выискивая Чиаки. — Второй курс только, а моя кукуха отъезжает.       Ибуки печально вздохнула и пересела подальше, чтобы ненароком не получить по башке активной жестикуляцией расстроенного Хаджиме.       Чиаки присоединилась через пару минут невыносимой тишины. Ибуки тут же вцепилась в гриф гитары, принимаясь за её настройку. Пока она дëргала струны, вызывая в Хаджиме дрожь от громких, неприятных звуков, Чиаки подвинула к нему розоватый коктейль.       — Не закрыл?       — Нет.       — Здоровья погибшим, — изрекла она, кусая трубочку.       Хаджиме опустил голову, нервно взъроешил волосы на затылке и обречëнно умозаключил:       — Мне пиздец.       — Верно.       — Да.       — Свечку поставите? — Хаджиме смерил долгим взглядом девушек, надеясь на хотя бы отголоски эмпатии в их бессовестных душах.       — За упокой, — согласилась Ибуки, погладила напоследок гитару и убрала обратно в кейс.       Естественно, они не понимали, как Хаджиме, вечно оптимистичный и весёлый, сейчас выбирал безболезненный способ самоубийства (потому что мать будет уничтожать его разум медленно и мучительно).       Чиаки обучалась на факультете компьютерной графики. И её всё устраивало настолько, что она очень редко имела какие-либо долги, а на сессиях постоянно получала автомат.       Ибуки же не слезала с занятий на музыкальном направлении и появлялась на глазах либо на коротких перерывах, либо поздно вечером.       Один Хаджиме, олух, направился на международные отношения и сейчас проклинал свой идиотизм.       Принцип «потому что потому» успешно провалился, потянув за собой ответственность, которая сбросила и Хаджиме в яму.       В общем, Хаджиме ненавидел свой энтузиазм пару лет назад. Он думал, что причина поступления будет казаться крутой, если он кому-нибудь решится её рассказать. Сейчас же даже Ибуки с Чиаки не ведали о его мотивах. По причине «какой же я еблан, господи помилуй».       — Давай ты освободишь голову, а потом уже решишь, как закрыть долги, — мягко предложила Чиаки, перестав иронизировать.       Хаджиме неуверенно встретился с её спокойными глазами и на несколько секунд ощутил себя лучше.       — Как раз я планировала тебя поснимать, — Ибуки забросила кейс на плечо, едва покачнувшись, и с горящими глазами достала телефон. — Пойдём.       Хаджиме с поражением развёл руками. Ему и вправду стоило промыть свой уставший мозг.       …На площадке никого не было. У большинства факультетов ещё занятия, а Ибуки искала, чем себя занять, пока в расписании стояло окно.       Она уже приспособилась к любительской съемке, поэтому без труда находила нужный угол и снимала со специальными настройками.       Находиться на земле и парить над зданиями существенно различалось. Хотя бы по той причине, что над пропастью велик шанс окончательно сдохнуть. А тут так… шею, может, свернëт при неудачном исходе.       Однако Хаджиме нравилась любая локация: везде он получал адреналин и свободу, пока ловко прыгал по перекладинам турников, не смотря себе под ноги. Ибуки пару раз крикнула, чтобы он был осторожнее с такими выкрутасами, иначе сломанным носом не отделается.       И Хаджиме почти её слушал, перебирая ногами на ощупь и по памяти. Если следующий турник окажется чуть дальше других, он разобьёт себе лицо. Однако его это не волновало, пока в висках пульсировала кровь. Сердце с желудком приятно рухнули вниз, когда он оказывался на секунду в воздухе. Хаджиме представлял, что он вновь парил над зданиями без всякой страховки, рискуя исчезнуть из мира навсегда.       И он почти добежал до последней перекладины, как в ушах раздался надрывный кашель. Он был настолько громкий, что перебил ветер и шум в ушах. Хаджиме покачнулся под ошеломлëнный визг Ибуки, а под второй заход такого концерта не сдержался и едва не рухнул вниз.       — Что за… — Хаджиме восстановил равновесие и обернулся, выискивая причину его почти переломанного позвоночника.       Рядом с площадкой в непонятной позе скрючился парень, выкашливая лёгкие. Лицо его было страшно бледно.       — Всё нормально? — неуверенно спросила Ибуки.       Хаджиме в раздражении закатил глаза.       — Естественно, нормально, — едко откликнулся он. — Он просто умирает.       Ибуки в панике обернулась к спрыгнувшему Хаджиме, не зная, за что хвататься: то ли за телефон для вызова скорой, то ли за парня, что уже готовился отправиться на тот свет.       Хаджиме подбежал к нему и, стараясь унять дрожь, тронул его за плечо. Парень, пытаясь привлечь внимание, нервно постучал по сумке и подавился, когда втянул в себя воздух. Хаджиме без вопросов раскрыл её и, не зная, что искать, бесполезно шарил на дне, натыкаясь пальцами на острые карандаши, листки, ластики и… ладно, он не хотел бы знать.       Странный по форме предмет Хаджиме вытащил моментально и всучил в уже не трясущиеся руки. Он искренне надеялся, что парень не помер.       Ингалятор — он был уверен на все сто процентов, что это именно он — оживил незнакомца, заставив его агрессивно кашлять, сжимать горло, но больше не задыхаться, дëргаясь в судорогах.       — Боже мой, — Ибуки разглядывала белое лицо, на котором отчëтливо выделялись напуганные серые глаза. — Я скорую вызвала.       Хаджиме молча кивнул, рассматривая худого парня перед ним. Тот ещё не справился с приступом, поэтому поражëнно восседал на земле и хрипло дышал. Видимо, от недостатка кислорода поехал головой не туда, куда нужно.       Хаджиме так же сильно трясло. Вот тебе вместо расслабления спидран по спасению астматика, который чуть не скончался у него на глазах.       — Ты меня слышишь? — он медленно поводил перед ним раскрытой ладонью, не замечая никакой реакции.       — Он же не умрёт? — с опаской уточнила Ибуки, настороженно анализируя выпавшего из реальности незнакомца.       — А хрен его знает, — попытался пошутить Хаджиме, но увидел лишь отклик в виде шокированного лица.       …Хаджиме ещё никогда не катался в скорой. Вернее, не катался с кем-то. Зато первый опыт он разделил с молчаливой Ибуки, которая с пустым лицом смотрела на парня напротив. Он больше не задыхался и уже осмысленно наблюдал за ними.       — Вы… — его хриплый голос резанул по ушам. — Вы кто…       — Смерть с косой, — мрачно отликнулся Хаджиме, который, откинувшись на спинку неудобного кресла, ухмылялся.       Парень поджал губы. Хаджиме хотел бы его как-то успокоить, но совсем не понимал, что делать. Он такой же растерянный студент, пытающийся бороться со стрессом самыми тривиальными способами — чëрным юмором.       В больнице Ибуки нервно теребила свой кейс. Хаджиме не до конца понимал, почему врачи заставили их ехать, но сейчас сердце медленно восстанавливало прежний ритм, дрожь исчезала, оставляя усталость. Глаза закрывались с каждой минутой.       — Я бы советовал вам взять неделю отдыха.       Хаджиме прислушался к приглушëнным голосам.       — Я не могу, — отликнулся парень, прокашливаясь на каждом слове. — У меня сессия скоро.       Врач молчал долго. То ли выписывал что-то, то ли проводил осмотр.       — Такие приступы опасны, — сказал он очевидную вещь. — Если вы не отстранитесь от стресса и волнения, вам может не помочь ингалятор.       — В этот раз тоже не помог, — невесело откликнулся парень.       Больше Хаджиме ничего не услышал. Сумка лежала на его коленях, и он видел несколько скетчбуков и карандашей.       Либо с художественного, либо с архитектурного. Теперь Хаджиме немного сопоставил картину происходящего: наверно, разволновался сильно на паре и заработал приступ.       Через время парень появился перед ними с косой улыбкой. По-другому Хаджиме эту эмоцию назвать не мог.       — У него что, паралич лица? — шепнула Ибуки, пока незнакомец нервозно проверял содержимое сумки.       — Я хоть и астматик, но не глухой, — равнодушно вклинился он в рассуждения Ибуки.       — Ты живой?       Парень поднял на него хмурый взгляд.       — Нет, мёртвый.       Хаджиме чуть-чуть расслабился, улыбнувшись.       — Тебя хоть как зовут-то, астматик?       Впрочем, парень не нашёл в словах что-либо оскорбительного, поэтому легко представился:       — Нагито.       — Кто же тебя так довёл? — тут же спросила Ибуки, чтобы не находиться в давящей тишине.       — Архитектурный, — с прежним холодом ответил Нагито и аккуратно перебросил сумку через плечо.       В сжатом кулаке Хаджиме смог разглядеть ингалятор.       — Звучит многообещающе, — продолжая улыбаться, Хаджиме подошёл ближе и протянул ладонь. —Приятно познакомиться, Нагито.       В серых глазах, больше не покрытых пеленой, отразилось непонимание.       — Я думал, сначала своё имя перед этой фразой озвучивают.       — Хаджиме, — не растерялся он.       Нагито со вздохом переложил ингалятор и всё же пожал руку.       — Спасибо вам.       Нагито потоптался на месте, видя тёплые взгляды незнакомых людей.       — А меня Ибуки зовут.       Он кивнул, прикусив губу. Господи, как же неловко. Нагито чуть не умер на глазах двух студентов, а сейчас не знал, что им сказать, чтобы не испытывать жгучий стыд.       — Могу я вас как-то отблагодарить? — предложил он, хотя на лице отражался страх.       Хаджиме был понимающим человеком, поэтому помотал головой, не рассчитывая ни на что.       — Только твой номер в качестве благодарности.       — Не клейся к нему, — зашипела Ибуки ему в ухо и охнула. Хаджиме наступил ей на ногу.       Нагито пару секунд тупо всматривался в улыбающегося парня, которого мысленно нарëк придурком за его беспечность, а после продиктовал номер, зажимаясь с каждой произнесëнной цифры.       — Если что, можем вместе потусить.       — Если я не умру раньше, — Нагито развернулся и последовал на выход.       Хаджиме всматривался в его напряжëнную спину. Он слышал, как новый знакомый отказался от госпитализации. И очень надеялся, что тот не помрëт сегодняшим днём.

***

      Хаджиме смотрел на преподавателя. Преподаватель — на него. Хаджиме ничего не понимал.       — Как? — тупо спросил он, метаясь взглядом по напряжённому лицу мужчины.       — Ты невероятно удачлив, раз успел закрыть долг перед отчислением.       — То есть, всё верно?       — Ну, — он тяжело вздохнул, — иначе ты бы уже забирал документы. Вывод делай сам.       — Я понял. Спасибо.       Хаджиме вышел из аудитории, продолжая до боли сжимать сумку. Он едва успел закрыть этот чëртов долг. В противном случае Ибуки с Чиаки пришлось бы раскошелить свою стипендию на могильные цветочки.       Чувство свободы, окрыляющее его только во времена полёта над пропастью, плотно засело в голове. Допуск к сессии у него есть, а всё остальное больше не волновало никоим образом.       Хаджиме написал в общий чат с желанием отметить событие (похороны всё-таки отменяются!), но обе девушки моментально откликнулись однотипными сообщениями: прости, завал на учёбе, отметим позже.       Подобные слова значили лишь одну вещь — если Ибуки с Чиаки и вправду завалены на факультетах, значит, наступил полнейший пиздец.       Хаджиме долго об этом размышлял, пока в дикой скуке лежал на кровати, слушая одну и ту же песню на повторе. Та приелась настолько сильно, что Хаджиме мечтал просто выкинуть её из плейлиста. Но он лишь устало рассматривал потолок, не зная, чем заняться.       Это то самое состояние, когда ты уже всё сдал и находишься в относительной стабильности своего положения, однако чувство свободного времени режет по воспалëнному мозгу, нашëптывает на ухо продолжать активность и херачить энергетики в три утра, чтобы дописать реферат.       Зачем вообще эти ёбаные бумажки с бессмысленным текстом, от которых Хаджиме блевал дальше, чем видел, всрались университету? У них бюджет настолько ушёл в расходы, что они отыгрываются на студентах и забирают одну макулатуру?       Хаджиме не испытывал особые трудности в сфере финансов, однако нередко выслушивал возмущения от стоимости одного такого листка в печати.       Ибуки с Чиаки не выходили на связь полтора дня, в кампусе не появлялись тем более.       Хаджиме даже на крышу залезать тошно. Он просто хотел пережить второй курс и свалить с матерью в Испанию.       В одну из ночей, когда он прожигал бесполезное время (сессия красноречиво хлопала ремнëм, готовясь надавать по жопе), в уставшую голову взбрела совершенно дикая мысль.       Не давая себе обдумать идиотский, совершенно неэтичный поступок, Хаджиме набирал номер и ждал.       — Кто бы ты ни был, — откликнулись через несколько секунд ожидания, — я тебя придушу.       — Доброй ночи.       Нагито промолчал. А потом с дрожащим голосом ответил:       — Я испортил из-за тебя чертёж, над которым сидел три дня.       Его голос под конец превратился в убийственный.       — Извиняюсь, — неловко ответил Хаджиме, постукивая себя по колену. — Я думаю, тебе стоит проветрить голову. Ты, наверно, устал.       — Вправду? Не заметил, — едко прошипел Нагито и, продолжая возиться, тяжело выдохнул: — Четыре утра. Спятил?       — Ты же не спишь.       — Студенты архитектурного либо рисуют, либо отчисляются. Вопросы?       — Один, — с мягкой улыбкой прошептал Хаджиме. — Не хочешь прогуляться?       Нагито устало вздохнул.       — Сейчас всё закрыто. Куда мы пойдём?       — Ты так просто согласился, — усмехнулся Хаджиме, ожидая гудков в трубке после нахального предложения.       — Молчи, — с явной угрозой приказал Нагито. — Я настолько задолбался тут, что скоро свихнусь.       Хаджиме проглотил смешок. Ему, определённо, нравился настрой парня.       — По крайней мере, от астмы ты ещё не умер.       — Ещё, — выделил Нагито особым голосом. — Но я близко.       — Тогда собирайся и выходи.       — Куда?       — На улицу.       — Гениально.       — Я знаю.       — Прекрасно. — Нагито отдалился от телефона и, судя по шуршанию, натягивал куртку. — Куда мне выйти?       Хаджиме восхитился таким рвением. Либо Нагито ничего не боялся, либо сам был маньяком. Он назвал адрес, к которому добирался весь кампус почти в равной степени.       Однако Хаджиме не учёл одну вещь: он без понятия, где проживал Нагито. В общежитии или где-то снимал квартиру?       Хотя… судя по недовольному тону и громким возгласам, соседей у него явно нет, иначе тот не дожил бы до второго курса. Его бы утопили в ближайшей раковине.       Общага — шумное место, раздражающее и не знающее о элементарных правилах приличия. Здесь личные границы стирались так же стремительно, как били тараканов в старых корпусах.       Хаджиме повезло, и он выбил комнату в новом здании. Его сосед съехал ещё в прошлом семестре, отчислился с пятого курса медицинского. Где он сейчас? Хаджиме понятия не имел. Главное — не на трассе.       Однако каким бы громким не было сосредоточие заëбанных студентов всё же там ценился покой по ночам. А тусовщиков за ближайшим магазином потом угощали пиздюлями. Значит, либо Нагито один в своей комнате, либо вообще не в кампусе.       Хаджиме отплевался от волос, упрямо залезающих в рот, и остановился у мокрой скамейки. Из-за испарений в раннее солнечное утро на неё невозможно сесть.       Нагито неуверенно приблизился через пару минут, нервно оглядываясь по сторонам.       — Ты чокнутый, — честно ответил он. — Зачем я вообще согласился на это?       — Предлагаешь ебаться с твоими рисунками? — Хаджиме ухмыльнулся, засунул руки в карманы и теперь казался чуть внушительнее.       — Это чертежи, — миролюбиво поправил Нагито.       — Рисунки, чертежи: один хер — лужа ебаная.       Нагито скептично посмотрел в его смеющееся лицо и сам едва заметно улыбнулся.       — Не дразни меня.       — Я правда восхищëн твоим упорством. — Хаджиме иронично ухмылялся, но говорил, казалось, серьёзно. — Когда тебя с того света доставали, я успел разглядеть в твоей сумке слишком много… всего. У меня даже слов не хватит, чтобы описать эти приборы? канцелярию?       — Сам ты канцелярия, — Нагито рассмеялся с сморщенного лица напротив. — Нет нужды запоминать всю эту тягомотину. Я и сам не знаю половины названий.       — Как тебя угораздило поступить туда? — сменил тему Хаджиме, приподнимая брови, когда Нагито отвёл взгляд. На лице отразилось что-то тёмное.       — Тебе рассказать скучную версию или правдивую? — уточнил он и присел без какого-либо опасения на мокрую лавочку.       — А они чем-то отличаются?       Хаджиме остался в стороне, не решаясь пачкать штаны. Нагито смотрел на него снизу вверх и выражал какую-то непонятную эмоцию: смесь неуверенности и желания поддержать диалог, чтобы заполнить неловкую тишину. Всё-таки идея пойти погулять с незнакомцем в половину пятого утра заранее провальная.       — Одна для родственников, вторая — для всех.       — Думаю, выбор очевиден.       Нагито почесал висок, побегал взглядом по окрестностям, словно собираясь рассказать государственную тайну.       — Когда я учился в школе, у нас на неделю приезжали тëтки из здравоохранения, пытались вбить в голову пользу мытья рук.       — Уже звучит как тотальный пиздец, — хмыкнул Хаджиме, стоило собеседнику замолчать.       Нагито неопределённо дëрнул плечом.       — В общем… Они капали на мозг директору, и тот выпнул наш кружок придурков, что по тупости подняли руки, когда их спросили «кто умеет рисовать?», на задание для агитации спорта и всего вытекающего оттуда. — Нагито неотрывно смотрел на кривую ухмылку Хаджиме, пока тот щëлкал пальцами. — Меня как самого лучшего художника, Малевича два-ноль, выдвинули в качестве ответственного. Ну я и натворил поеботы…       — Ты кого-то прирезал кисточками?       — Лучше. — Нагито откинулся на спинку, игнорируя холодные капли, вызывающие дрожь. — Я выбрал тему «нет СПИДу». И нарисовал гроб с презервативом. А потом подписал: «Где ты хочешь кончить?»       Хаджиме не дослушал до конца: сложился пополам, его смех быстро перетëк из истеричного в беззвучный. Нагито с неловкой улыбкой наблюдал за тем, как его знакомый вот-вот скончается от недостатка воздуха. Было что-то необычное в этом смехе. Так ещё никто не реагировал на его убогий юмор. Невольно на лице расползлась мягкая улыбка, кривая и изломанная, но всё же искренняя.       — Сука, — Хаджиме разогнулся и принялся агрессивно утирать слëзы, которые так быстро стекали по щекам, что он опять заржал и, колеблясь между двумя чувствами, не знал, за что хвататься. — А что потом было?       — Директор, оказывается, на архитектурном обучался — второе образование, вся херня. Он меня отчитывал два часа, постоянно заканчивая свои нотации одной и той же фразой: «Вот на моём факультете тебя отчислили бы сразу за такие выходки!»       Нагито приподнял брови, видя, как Хаджиме опять распирало от ржача.       — Эти слова стали локальным мемом. И я подумал в выпускном классе довести его до инфаркта своим намерением поступить на архитектурный. Короче, он от меня отстал на пару месяцев, а потом пытался отговорить. И вот я здесь.       — Какая же классная у тебя жизнь, — Хаджиме приземлился рядом, наплевав на воду. — А для родственников какая версия?       Нагито приложил ладонь ко лбу и, театрально задыхаясь, выдал:       — Это было моё призвание с художественной школы.       — И тебе верят?       Хаджиме заметил лукавый блеск в чужих глазах.       — Спроси об этом всю мою семью, которая до сих пор хвастается моими успехами.       — Верю, — он изобразил понимающее лицо и замолчал, стараясь прогонять предыдущие слова Нагито и не срываться на смех. Лёгкие горели.       — А ты… ты где учишься? — Нагито устало потëр глаза. Чёрные пятна под ними не внушали доверия.       — Политология.       Нагито медленно обернулся к нему и так же неспешно положил ладонь на плечо.       — Соболезную.       — Эй, — Хаджиме отшатнулся с мягким смехом. — Я хотя бы не ебусь с чертежами.       — А я с английским, дипломат хуев.       — Один-один.       Через время неуютного молчания, за которое они оба сумели рассмотреть пустую улицу до единой мелочи, Нагито решился уточнить:       — А тебе нравится там учиться?       Хаджиме неопределённо хмыкнул. Его лицо вдруг застыло, словно он вспоминал свои лучшие дни до бесоëбины в университете.       — Не совсем.       — У тебя тоже есть замечательная история поступления? — предположил Нагито, не сводя заинтересованного взгляда.       — Нет. — Хаджиме помотал головой со странной ухмылкой. — Я просто слишком плох в политике.       — Не вижу логики.       Хаджиме встретился взглядом с задумчивыми серыми глазами и окончательно закрыл тему:       — Я и сам не вижу её.       Вскоре на пробежку вышли несколько студентов. Хаджиме взглянул на часы, понимая, что до пар осталось несколько часов, а он не спал вторые сутки. Нагито выглядел не лучше его. Видимо, заточение, в котором он намеривался похоронить себя под бумагами, не позволяло высыпаться хотя бы немного.       — Я думаю, тебе нужно поспать, — наконец сказал Хаджиме и отвернулся от подозрительного взгляда.       — Я мог бы спать сейчас, но ты меня вытащил.       Как прямолинейно.       — Ставлю сотку на то, что ты бы продолжил возиться с твоими рисунками.       — Чертежами. — Машинально поправил Нагито и только потом приоткрыл рот в удивлении. Хаджиме его дразнил.       — Второй раз на скорой поехать хочешь?       — Кто знает, — улыбнулся Нагито и поднялся следом.       — Тогда иди.       Нагито потянулся, размял пульсирующие болью ноги и махнул на прощание, направившись в противоположную сторону. Хаджиме потоптался на месте, смотря ему в спину.       Спать он сегодня не сможет.

***

      Хаджиме ненавидел две вещи: пару по международному праву и недосып.       В данный момент они были равнозначны и вызывали в нём одинаковое отвращение.       Общие принципы Хаджиме знал ещё с начала семестра, но дальше старался не углубляться, понимая, что он скорее добровольно влезет в петлю, чем позволит забить свой мозг подобной парашей.       Как и сказал Нагито: дипломат хуев.       Впрочем, на сессии этого предмета нет, он может пока что дышать чуть свободнее. Но тестирование по одному разделу окончательно пнуло его в лицо и заставило сидеть с больными глазами, втыкая в лист.       Не знает он ничего. Абсолютно.       Ощущение беспомощности не наступало первые двадцать минут. Староста сидела по правую руку и увлечëнно исписывала оборотную сторону листа. Хаджиме тупил. Он плохо видел её маленькие буквы, которые она будто нарочно выводила, закрываясь локтëм.       Видимо, потеряла доверие к нему, когда он просил в очередной раз списать ответы.       Хаджиме по итогу сдал пустой лист и вышел с отвратительным настроением из аудитории. Три часа в университете, а он уже надеется испариться в невиданном направлении и показать всем средний палец.       Будьте прокляты, пафос и политология.       — Ибуки! — окликнул Хаджиме, поднимая ладонь вверх, чтобы подруга смогла увидеть его.       — Привет, — Ибуки приблизилась, не выпуская гитару из рук. — У меня сейчас опять репетиция.       Хаджиме даже предложить ничего не успел, а она уже разворачивалась в другую сторону.       — Ну Ибуки, — протянул он жалостливым голосом. — Чиаки я вообще найти второй день не могу.       Она затормозила и позволила своей группе удалиться. Те, разодетые по всем канонам рокеров, несли огромные чëрные электрогитары. Одна Ибуки носилась с акустической, не изменяя своему стилю.       — Я правда не могу, — она вздохнула, оборачиваясь. — Через три дня выступление для абитуриентов. Меня сожрут, если не смогу сыграть хорошо.       Хаджиме кивнул. Конечно, он понимал.       — Приходи послушать, — напоследок дополнила Ибуки и испарилась.       Хаджиме шарился до конца учебного дня, надеясь выцепить знакомую белую голову в кафе при кампусе, но безрезультатно. Либо Нагито не ест тут в принципе, либо в панике доделывает задания.       Хаджиме долго гипнотизировал цифры на телефоне.       — У тебя новое увлечение — доставать малознакомых людей? — со смешком выдохнул Нагито.       Опять шуршал бумагами. И уже, судя по всему, был дома.       — А ты знаешь о моих интересах? — поддерживая игривый тон, Хаджиме направлялся домой.       К чёрту английский. Он заебался.       — Это был какой-то тонкий намёк? — Нагито зашипел и выругался, обращаясь к карандашу.       — Я бы сказал, прозрачный.       Хаджиме невольно улыбнулся. Этот человек каждый раз успокаивал воспалëнные нервы.       — И что ты хотел?       Нагито, казалось, никогда не расставался со своим факультетом: ни во сне, ни ночью, ни сейчас, когда Хаджиме, смотря на серые лужи под ногами, испытывал духовный подъем от общения.       — Да так, — Хаджиме незаметно ухмыльнулся. Хотя это и не имело смысла.       — Твоя подруга сейчас занята, да? — предположил он, так как, очевидно, сложно было не заметить огромную гитару, об которую несколько раз споткнулась медсестра, бегающая из отделения в коридор.       — Репетиция на день открытых дверей, — лаконично просвятил Хаджиме и с поджатыми губами остановился у светофора.       За пределами кампуса слишком непривычно.       — Тогда… — Нагито закашлялся.       — Что такое?       — Всё нормально, я подавился водой.       Хаджиме немного отпустило. Напряжëнные плечи сами расслабились. Тревога не сжимала глотку, как это было в первый день.       Умирающий парень — то ещё зрелище.       — Мне нужно срочно доделать проект.       — Тогда удачи.       Хаджиме хотел позвать Нагито на крышу, чтобы показать ему все прелести свободной жизни. Не той, где он сутками в замкнутом пространстве тонет в линейках и ватманах. Лишь на высокой точке в городе Хаджиме чувствовал себя комфортно, не боялся оступиться и рухнуть камнем вниз, в лапы ада.       И в тот момент, жмурясь от хлëсткого ветра, пыли в глазах, Хаджиме забывал о своей жизни: здесь он не студент, не политолог и не заносчивая элита с безлимитом на счету, как иногда поговаривали однокурсники.       Именно над пропастью Хаджиме был просто собой. Не заëбанный жизнью житель.       Шестьдесят метров под ногами не ощущались совсем, когда он совершал прыжки между близкостоящими зданиями. А внизу, в цитадели замкнутой жизни, которую каждый из раза в раз проживал тривиальным образом, Хаджиме вновь смешивался с остальными.       Хаджиме задыхался.       Хаджиме хотел, может быть, однажды сорваться, чтобы тело прошил не испуг и не ужас — что-то более глубокое и древнее, почти инстинкты для выживания.       Однако рассказывать о своём увлечении он не собирался. Нагито был похож на человека, для которого риск и адреналин равны безрассудству. Он явно оттолкнëт Хаджиме, а перед этим скажет, какой же он конченый, если не страшится смерти.

***

      Нагито ужасно уставшим взглядом скользил по ровным линиям. Чертёж не выглядел грязным, хотя, может быть, замутнëнное сознание выдавало желаемое за действительное. Он хотел спать.       Безумно.       Больше всего на свете.       Однако те два литра энергетика, которые он влил в себя за последние три часа, отдавались колющей болью в груди. Если он не умрёт от астмы, то точно от остановки сердца. Да и зудящий мозг требовал начать выплëскивать энергию и работать головой, а не только руками.       Нагито не мог заснуть. Его руки дрожали, и подпись на ватмане едва не испортила всю долгую работу. Он отложил карандаш, решив закончить утром, когда тело прекратит трястись.       Минут десять Нагито пролежал с закрытыми глазами. Сорок часов без сна толкали его к забвению, но полученная искусственным путëм энергия разогревала кровь.       Нагито раздражëнно приоткрыл глаза, увидев бьющий свет.       Звонок. От Хаджиме. Парень явно сошёл с ума.       — Мне иногда кажется, что ты не спишь, — вяло поприветствовал Нагито, закрывая песочные веки.       — Мне тоже, — бодро ответили ему.       — Смею ли я поинтересоваться столь позднему звонку?       — Тебе надо было на литературный идти, — ни с того, ни с сего объявил Хаджиме.       И под недоумение Нагито, который весьма медленно перебирал воспоминания, пояснил:       — Я узнал, что ты ранее участвовал в школьных конкурсах и занимал первые места.       — А, это, — Нагито зачесал волосы со лба назад. — Просто как увлечение. Я любил читать и часто играл в небольших сценках.       — И всё же упрямство победило?       Хаджиме явно намекал на историю с архитектурным. Нагито сухо усмехнулся. Не то что бы этот факт его удручал, в конце концов, каждый множество раз за свою жизнь совершает необдуманный выбор. Но всё же лишнее напоминание отдавалось болью в затылке.       У них есть косяки. Особенно у Нагито, который просто ходячий пиздец.       Всё, тушите свет, разливайте воду.       — Тебе честно ответить или напиздеть? — ответил Нагито жёстче, чем хотел.       — Я уже слышал твою честность. Теперь у меня есть небольшая просьба.       — Трупы не закапываю, наркотики не употребляю, крем не ем, карандашами 7В и 8В не пользуюсь. — Сразу же последовал ответ.       Через пару мгновений Хаджиме громко засмеялся.       — Почему крем не ешь?       — Тебя только это взволновало? — улыбнулся Нагито и приподнялся на кровати.       И подумал, что хотел бы встретиться с ним прямо сейчас. Просто так. Без всяких мыслей.       — Ну… — Хаджиме, судя по всему, помотал головой, когда пытался скрыть смущение и неловкость. — Я на крыше застрял.       Нагито сначала вытаращился в пустоту, а потом немного нервно, стараясь не сорваться в смех, переспросил:       — Правда?       — Да.       — Прыгай. И сальтуху сделай.       Хаджиме поперхнулся.       — Где ты? Как тебя угораздило?       — Не думаю, что ты захочешь это знать, — с расстановкой проговорил Хаджиме.       — Мне открыть тебя или что? — Нагито паниковал. Как ему достать человека с двадцатого этажа?       — Я тебе скину адрес. Просто приди.       — Надеюсь, ты меня выкинешь оттуда, — Нагито поставил телефон на громкую связь и принялся лениво натягивать одежду.       — Если ты хорошо попросишь, — особым тоном ответил Хаджиме, когда хотел подразнить.       — Понял. Я сам спрыгну.

***

      — У меня всего два вопроса.       Хаджиме поприветствовал его, помахав ладонью. Но наткнулся на не то испуганный, не то злой взгляд. Серые глаза заволок туман. Они словно отражали серость небосвода.       — Первый: что это за хуйня? — Нагито отряхнул грязные руки с особой брезгливостью. Видимо, ему не понравилось залезать по узкой лестнице. — Второй: откуда у тебя ключ от крыши?       — Я часто сюда выхожу, — солгал Хаджиме с неловкой улыбкой. — А второе… пусть это останется тайной.       Нагито хотел присесть рядом, но замер, пристально всмотрелся в чужие лживые глаза, находя там умиротворение и спокойствие. Похоже, и вправду часто бывает наверху, раз не трясётся от испуга, как Нагито сейчас.       — Допустим, — Нагито приземлился рядом и, ощущая прежнюю натянутую неловкость, безразмерную пропасть между ними, незнакомцами, захотел исчезнуть.       Даже спрыгнуть вниз, к каменной клетке. Удушающее волнение, которое Нагито спихивал на непривычность локации, постепенно рассеивалось, подобно дыму.       — Так… почему ты тут сидишь, если дверь открыта? — Нагито с замирающим сердцем наблюдал за шикарным рассветом.       Среди зданий обычно такого не бывало. Внутреннее напряжение наконец-то разжимало плотные тиски на грудной клетки. Вот теперь в спокойствии, на высоте в шестьдесят метров, он хотел спать.       — Хотел с тобой встретиться, — Хаджиме подтянул колени ближе, улыбаясь.       — Как мило, — без особых эмоций откликнулся Нагито, поражëнный красными оттенками на кромке восходящего солнца и серостью облаков. — А если серьёзно?       — Хотел бы показать тебе всё это.       Нагито сглотнул, смотря, как рука Хаджиме, охватывая необъятный мир, водила в воздухе.       — Думаю, ты хотел бы нарисовать это, — закончил он надломленным шёпотом. — Удивительно, что ты отдаëшь свой талант на проектирование.       — Ну, — Нагито приободрился. Его весьма вдохновил вид, холодный воздух, который не морозил кожу, и совсем грустное лицо Хаджиме, который явно что-то вспоминал. — Это не талант. Скорее, наработки и долгая практика. Я никогда не любил рисовать, в художественной школе часто рисковал своей башкой, сдавая всё в последний день.       — Тогда зачем ты там учился?       Нагито опëрся на колено локтëм и вплëл дрожащие пальцы в спутанные волосы.       — Родители.       — Знакомая тема, — печально улыбнулся Хаджиме, понимающе кивнув.       — А тебе что досталось?       — Музыка.       — О?       — О. — Хаджиме помотал головой, убирая пряди. — После двух лет в музыкалке хотел волосы выдирать, до сих пор гитар как огня боюсь. А что было с людьми, которые проходили до конца… земля им гравием.       — Ибуки постоянно с гитарой, — напомнил Нагито, наблюдая за наигранным отвращением на чужом лице.       — Скажем так, я держу себя в руках.       — Не думаю, что гитара тебя догонит в случае твоего бегства.       — Это стратегическое отступление, — Хаджиме важно надул щёки, изображая одного из чиновников города.       Пока Хаджиме плавал в ленивых мыслях, чувствуя тепло от наступающего дня, Нагито старательно выпутывал наушники.       — Пусть твои годы в музыкалке были не настолько чудесными, — Нагито аккуратно сунул наушник в его ухо, игнорируя любопытный взгляд. — Но, я думаю, ты по-прежнему любишь обычную музыку.       Нагито нажал на стрелочку, и мелодия не потекла в уши, как бывало при классической музыке, и не застучала во всём теле битами. Это стало чем-то иным, необычным.       Хаджиме ни разу не слышал подобного. Оттого и не мог понять, нравится ему услышанное или нет.       — Кто это? — через пару минут тишины спросил он, пока Нагито старательно выискивал новую песню.       — Вокалоиды. Слышал о них?       — Немного, — Хаджиме взмахнул рукой, демонстрируя жест «пятьдесят на пятьдесят».       — Тогда знакомься с моей культурой.       Нагито только собирался включить что-то новое, как снизу что-то рухнуло, будто отряд ФБР выбивал двери.       Хаджиме с Нагито напряжëнно осматривали вход на крышу, понимая, что им некуда прятаться. И действительно, сюда влезли несколько полицейских, а за ними молодая женщина с гневно распахнутыми глазами.       — Вот они! Опять взломали замок!       — Молодые люди, пройдëмте с нами. — Устало вздохнул мужчина, разглядывая двух студентов. Те непонимающе смотрели на них.       — Паразиты, — шипела женщина, пока они в тяжёлом молчании спускались вниз.       В итоге Хаджиме в первый раз с кем-то катался в полиции. И вновь этим «кем-то» стал Нагито с его ахуевшими глазами и бледным лицом.       Всё, с приплыздом. Сушите вëсла.