Бездонный небосвод

      — Говорила мне мама, что с незнакомцами лучше не водиться, — задушенным голосом проговорил Нагито, со смирением рассматривая стену впереди. Весьма увлекательную, если его взгляд так упорно ввинчивался в неё, исследуя за последние часы каждую трещину. — А я не послушал…       Хаджиме закатил глаза, отсчитывая количество причитаний с момента их попадания в это милое местечко. Спасибо хоть цивилизованное, в отличие от тех, в которых тусовались некоторые одногруппники за кражу дорогих коньяков. Впрочем, даже вида достаточно унылого кабинета хватало для развития негативных исходов произошедшего. И жёсткий стул больно впивался в затëкшую задницу.       Нагито, к слову, упомянул все эти вещи за десять минут, упрямо комментируя любую свою мысль или чувство — так сказать, держал в курсе и не снимал насущные вопросы («зачем я сюда пришёл?») с повестки дня.       Бардак.       — Мы вообще-то давно знакомы, — лениво напомнил Хаджиме, чтобы не утопать в давящей тишине.       Хотя со злым дыханием Нагито скорее задохнëшься в чувстве вины, чем в собственных мыслях. И пока в них обрывками что-то да плавало, Нагито это «что-то» собственноручно опускал на дно. Упорный идиот.       — Лучше молчи, — отозвался Нагито из другого угла кабинета.       Его голова уже была откинута к стене, и молитвы вкупе с проклятиями прекращались гораздо чаще, если он предпочитал покинуть мир на тридцать секунд, а потом снова напомнить причину их пребывания в том святом месте. Хаджиме следил за ним из-под ресниц, сравнивая Нагито как студента архитектурного и ребят с политологического. Где-то под рёбрами что-то неохотно шевелилось при мысли о том, что они все варятся в котле ради диплома. Вот так совпадение.       Впрочем, Нагито действительно отличался. Нервный (хотя, наверно, это больше зависело от темперамента и характера), зажатый и уставший. Всё говорил и говорил о пиздеце их положения, словно пытаясь закрыться от страха и неприятных исходов, от которых ноги сводило судорогой. Хаджиме в какой-то степени понимал его панику, но ему было чересчур лень поддерживать истерию — поэтому он изредка поддакивал, готовясь увернуться от тапка.       Даже не раздражало такое мельтешение, которое организовывал Нагито ежесекундно, то ëрзая на — да понятно уже, спасибо за сто пятьдесят второе напоминание! — жёстком стуле, то громко вздыхая, то агрессивно вычëсывая какую-то дрянь в башке.       …Походу всё же нервное.       Впрочем, кто бы не изводился оттого, что сидел в полиции, дожидаясь родителей?       — Меня мать убьёт, — смиренно прокомментировал Хаджиме, когда Нагито на сорок третьей секунде молчания подозрительно затих.       — Пусть встанет в очередь.       Хаджиме приоткрыл глаза, заметив недовольное лицо, обращëнное к нему. Изнемождëнное и уставшее, уже не со следами недосыпа — чем-то хуже и ужаснее. Будто покрывавшееся льдом, омертвевшее от бесконечных часов бодрствования. Удивительно, как он формулировал связные предложения и соображал.       — Нагито, — Хаджиме потëр сухие глаза с колким песком в них и, дождавшись тихого звука с другой стороны, продолжил: — У тебя так много долгов, что ты совсем не спишь?       Нагито стушевался и неловко отвёл взгляд к окну. За ним уже разгоралось солнечное утро. А они торчат тут в холодном помещении, рассматривая однообразный интерьер. И помятые лица друг друга. Как будто пили неделю и толкали в подъездах идеологию здорового образа жизни, а не пытались сдать всё вовремя.       — Нет, — лаконично ответили ему, обрывая тему.       Что «нет»? Пакет, блять.       — Отличный диалог получился, — грудь неприятно сжалась от ироничного смешка, а после него последовал мощный импульс в желудок. Поздравляем, кажется, вы заблюëте пол в здании полиции.       — Вынужден согласиться.       Теперь тишина напоминала самое лучшее, что существовало в жизни. Хаджиме хотел спать. Нагито, судя по плавающему взгляду, ещё больше. Возможно, они бы уснули в ближайшие три минуты, но дверь открылась. Хаджиме не успел испытать леденящий страх, потому что моментально отправился на тот свет. Перед ним стояла мама. Удивительно спокойная и настроенная дружелюбно.       Ему пиздец.

***

      — Жаль, — сонно заговорил Нагито, иногда путаясь в словах, — что я не видел, как ты получил.       — Там не на что смотреть, — мрачно усмехнулся Хаджиме, машинально почëсывая синяк на локте.       — И всё же.       — Ты же спать хочешь, — Хаджиме умиротворëнно улыбнулся. Ему редко было настолько спокойно после встрясок или потрясений, от которых потом внутри взрывались эмоции, а их всполохи ещё долго тлели в напоминание. — Иди ложись.       — Мне безумно интересно послушать тебя, — вяло отозвался Нагито и шумно вздохнул, натягивая одеяло. — Что ещё умного скажешь?       — Лучше спрошу. — Хаджиме уставился в однотонный потолок, улыбаясь уголками губ. Лёгкость пронизывала каждую кость. Не хотелось вздëрнуться на ближайшей ëлке даже после грандиозного скандала, угроз и фееричных пиздюлей. — Это на тебя так подействовала ситуация или ты и вправду… спокоен?       — Пиздец, — засмеялся Нагито как-то глухо, словно вдавив динамик в кровать. — Ты слишком сложно разговариваешь, я тебя не понимаю.       — Тогда спи.       — Не спится, — пожаловался Нагито и устало приподнялся на кровати. — Да и скоро первая пара.       — Ты пойдёшь? — недоверчиво уточнил Хаджиме, пытаясь заглушить истерические вскрики, рвущиеся в диалог. Невозможно странный парень. — У тебя настолько жестокая мама, что заставила тебя тащиться?       — Не совсем, — хмыкнул Нагито и вновь завертелся, создавая впечатление, что он там лежит на гравии рядом с железной дорогой. — Мама сказала в выходные приезжать к ней и драить квартиру. В целом, для меня это уже ад.       — Квартиру? Мыть? — тупо переспросил Хаджиме, пока где-то на фоне забавно крошился мир с пунктом «мать и её профессиональный вынос мозга за всю хуету в моём исполнении». — И никаких «иди сюда, нам нужно поговорить»? Никаких криков и лекций на миллионы часов? Никаких наказаний? Я впечатлён.       — Тебя, видимо, хорошо приложили, если ты заговорил подобным образом, — хрипло засмеялся Нагито. — Я, впрочем, удивлён не меньше твоего. Не знал, что у кого-то родители даже в двадцать настолько строгие.       — Ты сломал мои представления о мире, — наигранно печальным голосом известил Хаджиме, поджимая губы, чтобы не рассмеяться вслед за Нагито.       — Да чего уж мелочиться-то. Скажи как есть.       — А можно?       — Да.       — Я ахуел.       — И не выхуел? — уточнил Нагито с улыбкой в голосе.       Хаджиме почему-то был уверен, что он на него не злится, хотя должен был уже закинуть номер в чёрный список и по возможности избегать их встреч. Но вот он опять жертвует сном после ужасно стрессовой ситуации, чтобы поговорить о чём-то бессмысленном.       На архитектурном все такие? Или ему повезло?       — Возможно, — слукавил Хаджиме. — Доброй ночи.       — Утра.       — Дня.       — Ладно, — протянул Нагито и, уже откладывая телефон, спохватился в последний момент: — И тебе.       Что ж. Хаджиме следовало бы извиниться первым делом. Вторым — тоже извиниться. А третьим… к чёрту.       Хаджиме ещё пару секунд разглядывал с весёлыми искрами в глазах погасший экран. А после тишины навалилась безмерная усталость, от которой он задыхался. Ему не хотелось спать, не хотелось чем-то заняться. Просто апатично лежать, иногда сжимаясь от боли в груди. Сейчас в рёбрах лежала мокрая вата, не пропускающая кислород. Хаджиме от неприятных ощущений сморщился и обернулся набок. Лучше бы ему заснуть.

***

      Самое лучшее, что может быть в течение учебного процесса — это выходные. А когда их много, то жизнь становится и вправду чудесной. Хаджиме готов был перестать шутить про петлю и ножницы, но не смог сдержать себя, когда понял, что в день открытых дверей (в тот самый! сука! выходной!) выступает Ибуки. А не прийти к подруге значило одно. Не визги совести, которая скончалась ещё в начале младшей школы, не её обидчивый взгляд, не поджатые в недовольстве губы Чиаки.       Хуже.       Намного.       Когда-то Хаджиме заработал фобию в виде гитар. И с тех пор добровольно бы сунул руку в пламя, но не дотронулся бы и мизинцем до инструмента. А Ибуки из хладнокровных и изощренных мстителей. Если Хаджиме ночью проснётся в обнимку с инструментом, то либо скончается, либо в принципе поедет кукушкой.       Так что пропустить столь грандиозное выступление становилось невозможным в силу маленьких неприятных обстоятельств.       А чтобы ему законно отсыпаться в свой выходной и остаться целым, Хаджиме решил притащить человека, который также готовился повесить его на ближайшей стене и закидать острыми карандашами. А в гроб положить неудобные сборники по английскому с колючими уголками, которые резали кожу от резких движений.       Нагито ломался недолго. Хаджиме пытался выйти с ним на связь в ближайшие два дня, надеясь, что тот не умер под тонной чертежей, однако, как выяснилось позже, Нагито случайно заснул на двадцать часов, и, проснувшись, не понял, какой сейчас век. За пару дней его накрыл экзистенциальный кризис, перетëкший в похуизм, а тот уже медленно подëргал за нужные ниточки, активируя тревогу. В общем, прежний Нагито перед ним.       — Каждый раз жизнь сталкивает нас в удивительных обстоятельствах, — философски заметил он, возводя глаза к серому небу.       В этот раз день открытых дверей ассоциировался с какой-то безысходностью. А студенты в курилке дополняли образы мрачного отчаяния. Хаджиме не курил, но ему хватало мимолëтного взгляда на этих ребят, чтобы осознать, в какой же яме они находятся.       Будь проклята политология.       — Ты сам согласился на эту встречу…       Мысли со скрипом шевелились, поэтому Хаджиме заметил подвох в своеобразном приветствии лишь через десятки секунд. Нагито за эти пару неловких встреч, возможно, запомнил, что у его знакомого все дома — и родители, и родственники, и тараканы, и вопящие воблы, и…       — Не понимаю, как ты меня вообще вытаскиваешь на улицу, — Нагито передëрнул плечами из-за прохладного ветра и поднял взгляд к сцене.       Толпа потихоньку шевелилась, чем втягивала в себя каждого человека по близости. Пришлось протискиваться к сцене, чтобы поближе увидеть Ибуки.       — Магией и ластиками.       — Ах да, — покивал Нагито, ухмыляясь. — Ты мне уже должен три.       Хаджиме мысленно отпиливал свою ногу, руку и язык. Нехрен предлагать материальные извинения за неудобную ситуацию. Ну посидели в полиции, ну получили по шее тряпками, кто же его заставлял предлагать купить ластики?       Он теперь как папочка. Только из канцелярского магазина.       — Хаджиме?       — Привет, Чиаки, — он расплылся в мягкой улыбке и хлопнул подругу по спине, пока они обнимались. Нагито неловко потоптался в стороне, разглядывая свою обувь. Его лицо побледнело ещё больше. — Опять выпал Дилюк?       Тяжкий вздох стал ему ответом.       — Привет. — Чиаки с интересом посмотрела на высокого парня перед ней и неуверенно спросила: — А это ему я оформляла гроб?       — Хрена себе акция щедрости, — Нагито вскинул голову и нервно протянул руку вперёд, растерявшись. — Нагито Комаэда.       Она мягко усмехнулась, приподняв брови, и с готовностью пожала ледяную ладонь.       — Чиаки Нанами. Приятно начинать знакомство не в скорой помощи.       — Солидарен.       Они красноречиво уставились на потерявшего связь с реальностью Хаджиме. От грубого толчка он словил сигнал космоса намного быстрее, поэтому, кашляя, обернулся.       — Привет, Хаджиме, — Ибуки взирала на него тёмными глазами из-под накладных пушистых ресниц. И её грязно-чëрный макияж так сильно притягивал к себе внимание, что вся их компания молчаливо разглядывала девушку с мёртвой тишиной. — О, Нагито. Рада тебя видеть.       — Привет, — машинально поздоровался Нагито. — Классно… выглядишь.       — Знаю, — Ибуки изящно перекинула длинные чёрные волосы и печально вздохнула. — До нас слухи дошли — не от тебя, нашего друга, между прочим! — что ты три дня назад опять загремел в полицию.       — Опять?! — Нагито отшатнулся в сторону, театрально хлопнул себя по лбу и с тихим матом стал причитать: — А вдруг те ластики, которые ты мне покупал, спизжены?       — У детей.       — Что?       — Что?       — Ты опять крышу, что ли, взломал? — Чиаки скучающе листала ленту в телефоне, ведь прекрасно была осведомлена о неоднократных таких посиделках, заканчивающихся в отделении.       — Опять?!       — Так, у меня дежавю, — Хаджиме помотал руками под тихий смех Ибуки. — Так получилось.       — А чего вы не убежали? — вновь спокойно поинтересовалась Чиаки, заметив странный взгляд Нагито, направленный на неё.       Явно пытался сопоставить вялую реакцию на столь яркое событие с жизнью Хаджиме, о которой ему ничего не довелось узнать.       — Каким образом? Они уже на крышу влезли, — Хаджиме сморщился, вспоминая, как он незаметно выставлял ладонь Нагито в спину, потому что тот трясся всем телом от приличной высоты под ними, когда они медленно спускались к люку. Хаджиме не хотелось бы, чтобы тот от страха свалился вниз. — Так что…       — Ты же вроде всегда убегал… — озадаченно уточнила Ибуки, склоняя голову.       И только сейчас Хаджиме понял, что не желал говорить о своём увлечении. А Нагито парень не глупый, догадается с двух намёков, которые девочки упорно кидают, выслеживая реакцию. Он попытался свести тему на что-то иное, но Ибуки явно из садистских соображений отрубила ему все отступления:       — Или Нагито не смог бы перепрыгнуть на другую крышу?       — В каком плане перепрыгнуть? — осторожно переспросил Нагито; в его задумчивом взгляде сквозило хлипкое осознание, которое он всячески подкреплял прямо сейчас.       — Ну, — Чиаки оторвалась от телефона, прохрустела пальцами и зевнула. — Он вроде как давненько этим занимается, ты не знал?       — Чем?       Вот же блядство. Хаджиме обречëнно застонал, желая свалить отсюда обратно свой одинокий мир. Там хоть и серо, зато без предателей и издевательства в лице Нагито, который уже давно сопоставил картину, заколачивая намертво каждую деталь. А сейчас наверняка по-злому ухахатывался в голове, смотря на чужую панику.       — О… Хаджиме тебе не говорил, — с пониманием отозвалась Чиаки и, игнорируя убийственную ауру, вернулась к игре.       — Да я уже многое понял.       Тишина после этих слов стала невыносимой почти моментально. Хаджиме не хотел бы терять такого классного человека, который пусть и производил впечатление нервного и тревожного студента, но за любую хуйню голосовал двумя руками и тремя ногами. А тут неловко получилось как-то… впрочем, они явно поговорят об этом через несколько минут, если Нагито не уйдёт сразу, решив, что ему нечего разбираться в подобных вещах.       — Спать хочется. — Ибуки показательно зевнула и свела лопатки с громким хрустом.       — Я бы тоже мог спать, но… ай, — Хаджиме зашипел, когда Нагито с дружелюбной улыбкой наступил ему на ногу. — Но ты… да сука!       Чиаки тоже вежливо улыбнулась и, чтобы спровадить Ибуки, пожелала ей счастливого выступления:       — Мы в тебя верим, солнышко!       — Свидимся, — Ибуки подмигнула им и взбежала по лестнице в закулисье.       Отлично. Теперь он остался в цирке. Тут и клоун стоит, и конь. Один в телефоне, другой на него смотрит. Что хуже — неясно.       — Мне придётся вас оставить, — Чиаки нечаянно опрокинула хлипкий мост к побегу, чем заставила глаз Хаджиме дëрнуться для комичности ситуации. — Ибуки попросила её поснимать.       — Но здесь много народу, — Хаджиме вздëрнул брови, намекая Чиаки задержаться на подольше.       Та намёк поняла:       — Ибуки попросила меня лично.       …Но не приняла.       — Мы тебя тут подождём.       Нагито, не отрываясь, взирал на серого Хаджиме. Тот — на него. Немая сцена прекрасна.

***

      Хаджиме подозрительно молчал, пока Нагито обдумывал открывшуюся информацию с позиции безрассудства и уникальности. Нет, конечно, дело каждого прыгать по крышам (или чем там занимается паркур?), но… В голове шевелилось липкое переживание и непринятие подобного образа жизни.       Нагито вырос в лояльных условиях: среднестатистическая семья с любящими родителями, толпа родственников, готовых помочь в любой момент времени, какие-то школьные друзья, с которыми он иногда влезал в беспросветную коптильню пиздеца, однако всё это быстро перечеркнулось в тот момент, когда астма начала всё чаще хватать за горло в ответственные или волнующие моменты.       Раньше Нагито с восхищением разглядывал заброшенные здания, обветшалые дома, но уже ближе к подростковому возрасту закрывался от этих увлечений, страшась новых приступов. Пришлось отстраниться от активных прогулок, отказаться от вещей, приводящих в восторженные чувства. К семнадцати годам Нагито оставил после себя нервную тень, у которой даже размывались очертания — ещё одна сломанная клякса на фоне человечества.       Хочешь покататься на скейте? Обязательно начнёшь задыхаться. Хочешь в кино на триллер? Захлебнëшься в эмоциях и не справишься с собой. Хочешь выйти в рассвет на крышу? Словишь приступ.       Нагито, конечно, не был уверен в правдивости своих суждений по поводу тех или иных занятий, но и испытывать своё тело воздерживался. Если его колошматило от одного волнения с чертежами, то что будет в более стрессовой ситуации? Возможно, удача впервые решила не отхуячить его палкой, а посопутствовать в полиции и избавить от грандиозного срыва. В таком случае полетело бы всё: бумаги, картины, канцелярия, до раздражения в глотке безучастный Хаджиме — и всё в окно.       Если человек будет стоять на одной клетке поля, разглядывая перед собой бесчисленное множество желаний, он обязательно двинется к одному из них. Если у человека те самые желания будут мигать красным, предупреждая об опасности, он либо попытается их взять, либо отступит.       Нагито пытался. Бесчисленное множество раз, пока вновь и вновь не одëргивал обожëнную ладонь.       Позже, зная последствия, он больше не рискнëт.       Если человек чего-то боится, он будет стараться этого избегать.       Нагито и избегал, минимизируя эмоциональные всплески и потрясения, чтобы не скончаться в первые двадцать лет. Конечно, нынешний страх скорее переведён в режим тревоги, что существенно облегчает жизнь, но пятнадцатилетний Нагито, увы, не заходил дальше мысленной отметки, ограждая себя от любого негативного воздействия.       И всё равно не помогало. Приступы, если сравнивать такой интервал во времени, примерно одинаковы, однако расходятся в причинах. В прошлом — от любой мелочи: громкого звука, волнения или необдуманного поступка. Сейчас же у него стрессоустойчивость настолько высока, что его не переплюнет даже главный похуист потока, который во время сессии в истерике бегает по преподавателям.       Нагито такой контраст весьма сильно раздражал в собственном теле. От нервов и желания убивать раньше становилось плохо и жарко в грудной клетке. Теперь там иногда что-то покалывает неприятным угольком, не перерастая в полномасштабный выездной цирк. Вот это прогресс, вот это выдержка.       И как он только дожил до подобного момента? На сцене поëт Ибуки со своими ребятами, толпа абитуриентов и редких студентов качается в такт, а Хаджиме удивительно долго хранит молчание, напряжëнно всматриваясь вдаль. Но не на свою подругу, а куда-то сквозь мир. Явно думает, как поступить и что сказать.       Нагито, впрочем, не видит смысла в какой-либо драме. Но и продолжать общение с тем типом людей, из-за которых он может ежедневно схватывать приступы, побаивается. В прошлом Нагито упорно избирал своё окружение, чтобы избегать любых триггеров. А в данный момент…       — Ты производишь впечатление человека, которому явно не нужны подобные напряжëнные связи, — Хаджиме, поджимая губы, продолжил рассматривать толпу. Бегающий взгляд не мог зацепиться ни за один предмет, чем ещё больше казался уязвимым. — Так что я пойму, если на этом наши попытки пообщаться оборвутся.       Нагито тяжело вздохнул, пытаясь хоть как-то лопнуть пузырь неловкости, который плотно обхватывал их и мешал двинуться дальше. Только игла где-то потерялась. Нет смысла искать, придётся делать самостоятельно.       — Почему ты так думаешь? — тихо поинтересовался он, не отводя взгляда от холодного лица.       — Ну, — Хаджиме дëрнул уголком губ, окончательно выдавая свои внутренние метания и панику. — Мне просто в один момент показалось, что ты ограждаешь себя от любых волнений и лишнего стресса. А моё увлечение… скажем, не из самых лайтовых.       — Я всё ещё не вижу логику.       Конечно, он её видел. Конечно, он понимал, что Хаджиме думал наперёд о возможных последствиях. И конечно, Нагито обязательно подождёт, когда Хаджиме соберёт неуклюжие мысли, чтобы сформулировать эту самую логику.       Хаджиме опустил плечи, обернулся к нему и, сверкнув лукавыми глазами, сказал:       — Пойдём, кое-что покажу.

***

      Нагито скептически смотрел на то, как Хаджиме вертит между пальцев ключ. От крыши. Вот так номер.       — Это гениально, — он иронично похлопал ему, периодически закатывая глаза.       — Теперь ты видишь логику? — улыбнулся Хаджиме, когда не встретил особого сопротивления. Он-то думал, что сейчас там начнётся драм-кружок, даже Шекспир восстанет из могилы.       — У нас с тобой сильно разнятся представления о ней, — Нагито, не давая себе времени передумать, глубоко вздохнул и принял ладонь. Его тут же подтянули вверх, к свежему воздуху и к пушистым серым облакам.       — Боишься? — Хаджиме усмехнулся, когда Нагито предупреждающе постучал большим пальцем по его руке.       — Держи меня, — Нагито крепче стиснул пальцы Хаджиме и, глубоко вдохнув, сделал неуверенный шаг вперёд. Колени приятно дрожали, и, вопреки ожиданиям, когти, стискивающие грудную клетку, разжались. Дышалось легко, веяло долгожданной свободой. Нагито вытянул шею, чувствуя тяжесть в своей руке, на миг замирая с шума и стремительного движения города. — Тут красиво. — Выдохнул он, ступая ещё чуть-чуть вперёд.       Хаджиме послушно следовал за ним, удерживая его в случае чего от обморока. И просто потому, что для Нагито такая поддержка ощущалась страховочными тросами над пропастью. Восторженное выражение лица, которое Нагито никогда не демонстрировал, притягивало внимание. Хаджиме наблюдал за этими яркими эмоциями, за частым дыханием (взволнованным, а не болезненным), за серыми блестящими глазами, за крыльями свободы, расцветающими позади него великолепными цветами. Нагито словно никогда не видел подобной красоты. Будто роскошь, которую почти невозможно было лицезреть.       Как мало нужно для впечатления замкнутого человека. Хаджиме привлёк чужое внимание мягким хлопком пальцев по плечу и, дождавшись внимания, сказал:       — Надо было сразу сюда тебя привести.       — Почему?       Нагито умиротворëнно улыбнулся. В голове приятно затихли безудержные мысли, встали тикающие шестерёнки, установилось непривычное молчание, успокаивающее и качающее в безмятежности. Страх маячил где-то вдали, отступая каждый раз, когда Хаджиме сжимал его ладонь, намекая о своём присутствии.       — У тебя лицо такое, будто ты закончил архитектурный.       Нагито резво обернулся к нему и, кусая изнутри щёки от смеха, ответил:       — Тогда после защиты диплома я точно скончаюсь счастливым.       Хаджиме качнул головой в сторону парапета.       — Хочешь подойти ближе?       — Хватит на меня сегодня впечатлений.       — Как скажешь, — Хаджиме потянул его за собой, и они отошли к люку. — Возвращаясь к нашей теме…       — Я понимаю, что ты хочешь сказать, — Нагито сел на грязную поверхность, выпустив чужую ледяную ладонь. Нужно было немного уложить произошедшее и не вспыхнуть от упоения. — И я действительно ранее заканчивал общение с людьми, которые подтаскивали меня вплотную к приступам или сами являлись своеобразными триггерами.       — Всё было настолько плохо? — Хаджиме отошёл к парапету и бесстрашно облокотился на него, периферийным зрением наблюдая за эмоциями Нагито. Тот напрягся, но продолжил восседать там же без попыток подняться и сбежать.       — Не совсем, — Нагито неловко улыбнулся. — Я сам вогнал себе мысль, что любое развлечение, яркие эмоции и в целом веселье — это как одно из условий скорого пиздеца. Уже на архитектурном выяснилось, что до приступа мне нужно очень сильно постараться себя расшатать.       Хаджиме задумчивым взглядом обвëл бледное лицо, сведенные в напряжении брови, и мягко улыбнулся. Нагито интересный человек. Весьма и весьма.       — И ты так привык, что захотел отсеять меня с моими кончеными приколами?       — Это грубо говоря, — вяло подтвердил Нагито, почесав щëку. — Но как видишь, я согласился с тобой пойти на крышу.       — Я ценю это, — с лёгкой иронией усмехнулся Хаджиме, подразумевая под этой фразой множество иных смыслов. — Значит, если я вновь позвоню тебе в три ночи, ты меня не ударишь?       — Я тебя в канаву скину.       — По рукам.       Серые облака всё также лениво тянулись над ними. Казалось, их можно коснуться.