Arrow

      Галф поморщился, когда металлический привкус монеты наполнил его рот. Он пытался не обращать на него внимания, сосредоточившись на пути, по которому шел.       Он заметил, что пещера, ведущая в Загробный мир, становилась темнее и холоднее, чем больше он в неё спускался. В какой-то момент своего путешествия он обнаружил, что слепо и медленно ощупывает стены руками, чтобы попасть в проход; его ноги осторожно тянулись к каждой ступеньке. Он поеживался от холода, который отражался от стен, когда он углублялся в пещеру, и пожалел, что ничего не захватил с собой, чтобы согреться.       Галф продолжал спуск, пока не оказался в кромешной тьме; его волосы встали дыбом, а конечности дрожали от жуткого холода, вибрирующего в воздухе. Он понял, что пещера тоже сузилась вокруг него. Он задыхался не только от усталости, но и оттого, что сам воздух был удушливым. Галф попытался нащупать следующую нижнюю ступеньку, медленно вытянув ногу вперёд. Он попробовал представить себе, как может выглядеть пещера, используя воспоминание о ее холодных каменных стенах на ранних стадиях его спуска. К счастью, он не споткнулся и не упал со ступенек, хотя определенно был расстроен своим медленным шагом.       Галф продолжал свой спуск, пока странные голубоватые и фиолетовые огни не вспыхнули вокруг. Хотя свет был тусклым, он показал ему, что узкий проход начал расширяться, пока расстояние между стенами не стало достаточным, чтобы два или три человека могли поместиться внутри. Ступени под его ногами можно было различить среди теней, все еще тяжело нависавших над ним. А потом он увидел перед собой человека, о котором предупреждал его голос с балкона. Это был хрупкий старик с длинными седыми волосами и бородой, которая, казалось, сливалась с сероватым цветом густой шерсти его осла. Позади него была груда веток, свободно перевязанных веревкой. Галф заметил, как одна ветка отвалилась от кучи и упала. Его первым порывом было поднять ее, чтобы помочь бедняге, но, вспомнив о предупреждении, Галф обошел его. — Молодой человек! — крикнул старик, торопливо проезжая мимо него. — Молодой человек, подождите! Молодой человек!       Галф поморщился, проигнорировав призывы старика; чувство вины осело в груди. Он хотел помочь ему, но не мог отпустить ячменные лепешки, которые держал в руке. Он поспешил вниз по ступенькам, пока не добрался до причала, где рядом с лодкой стоял призрачно высокий бледный старик. Он держал чрезвычайно длинный шест; его конец исчезал в темной реке, плещущейся о каменный причал. Галф предположил, что это был Харон, печально известный паромщик.       Галф осторожно приблизился к нему. Он наблюдал, как мрачные бледные глаза старика изучали его мгновение, прежде чем медленно протянуть к нему костлявую руку, словно прося подаяния. Галф тревожно заморгал, глядя на руку. Её пальцы были длинными, грязными и почти фиолетовыми. Ногти у Харона были ещё длиннее и желтоватые по цвету. Под ногтями тоже были густые темные пятна, и Галф вздрогнул при мысли о том, что это могло быть.       Галф глубоко вздохнул. Ему придется позволить Харону вынуть монету изо рта. Галф медленно открыл рот, чтобы показать ему деньги на языке.       Паромщик подобрал монету грязными холодными пальцами, прежде чем отвернуться и сесть в свою старую деревянную лодку.       Галф снова закрыл рот и осторожно запрыгнул на чёрное судно. Он сел и наблюдал, как Харон спокойно отвел лодку от причала в большую темную пещеру. Пройдя сквозь кромешную тьму, Галф обнаружил, что плывет над темной как смоль рекой, окруженной огромными, похожими на уголь, бесплодными горами. Небо над головой было заполнено глубокими серыми облаками и искрами кроваво-красных молний, как будто мир находился в вечных сумерках.       Галф вдруг почувствовал, как что-то сильно ударилось о лодку. Вздрогнув, он выглянул за край и увидел страшное лицо старухи: ее морщинистая кожа почти лишилась цвета, а костлявые руки были протянуты к нему. — Помоги мне, — взмолилась она таким хриплым голосом, что у Галфа по спине побежали мурашки. — Я тону, — выдохнула она, изо всех сил вцепившись в лодку, но ее пальцы, казалось, постоянно соскальзывали.       Галф вспомнил свою старую любимую мать и то, как он не хотел бы, чтобы она утонула, как эта женщина у борта лодки. Но когда он увидел, как мертвые глаза отчаянно уставились на него, он вспомнил предостережение голоса на балконе. Галф отвернулся, чтобы не обращать внимания на плачущую старуху. Оглядевшись вокруг, он понял, что черные воды, по которым они плыли, были заполнены белыми фигурами, выплывающими на поверхность. Любопытные глаза лани Галфа сузились при виде таинственных фигур, пока он не понял, что это были усопшие, вопящие и отчаянно царапающиеся о борта лодки — все они умоляли о спасении. Галф поморщился и закрыл глаза, пытаясь заглушить их крики о помощи.       Он не был уверен, как долго длилось путешествие, но открыл глаза только тогда, когда почувствовал, что лодка, дрожа, остановилась. Галф прищурился и огляделся, прежде чем встать, чтобы увидеть, что они остановились у другого каменного причала. На этот раз — на краю пепельного бесплодного острова с обсидиановыми горами, простирающимися вдалеке.       Галф осторожно вышел из лодки, слегка оглянувшись на Харона, чтобы проверить, собирается ли он оставить его. К счастью, паромщик просто стоял на причале, как будто собирался его ждать. Затем он направился вперед и увидел то, что оказалось массивным дворцом из черного мрамора с мерцающими углями, освещающими его залы и окна. Он следовал указаниям строения, думая, что это дворец бога Аида, где жила Персефона. — Принц Галф! — взвизгнул чей-то голос, когда он приблизился к дворцу.       Он замер, удивленный странным ощущением, что к нему обращаются по его старому титулу. Он чопорно повернулся направо и увидел трёх старых, болезненного вида женщин, устрашающе улыбающихся ему своими беззубыми и морщинистыми фиолетовыми ртами. Их глаза были белыми и пустыми, когда они взволнованно смотрели на него. Они, казалось, ткали что-то очень длинной мерцающей белой нитью, используя довольно шаткий ткацкий станок. — Ты хотел бы знать о своем будущем? — спросила одна из старух. — Например, сможешь ли ты когда-нибудь воссоединиться со своим мужем и как это можно сделать?       Галф замер. Они знали о том, как он мог воссоединиться со своим мужем? — Пойдем, дитя, — сказала другая слепая женщина. — Помоги нам соткать, и мы покажем тебе настоящее, прошлое и будущее.       Галф сделал шаг ближе к ним и остановился, вспомнив предупреждение, которое дал ему голос с балкона. Как бы ему ни хотелось узнать о том, как они с мужем могли бы воссоединиться и быть вместе, он не мог оставить свое задание невыполненным. Галф напряженно отвел взгляд и быстро подошел ближе к дворцу, отчаянно пытаясь подавить желание повернуть назад и обратиться к ним за помощью.       Как только он заметил то, что показалось ему парадным входом во дворец, перед ним появилась гигантская трехглавая бешеная собака, издававшая оглушительный лай. Его кроваво-красные глаза сверкали на фоне ониксовой шерсти, а с массивных клыков капала скользкая слюна. Галф почувствовал, как забилось его сердце при виде пса. Его острые когти были выпущены и жаждали крови, в то время как его большие пасти сердито оскалили перед ним свои острые зубы.       Разум Галфа почти затуманился от страха, пока он не вспомнил наставления голоса на балконе. Он осторожно поднял руку над огромным носом одной из голов, позволяя ей понюхать ячменную лепешку, зажатую в его ладони. Казалось, он остановился, услышав запах угощения, — его острые уши подергивались от возбуждения.       Затем Галф бросил псу лепешку, надеясь, что он поступает правильно.       К его удивлению, гигантская собака бросилась за лепёшкой, отчего земля задрожала. Все три головы рычали друг на друга, как будто они спорили о том, какая голова должна съесть угощение.       Галф быстро вбежал во дворец, прежде чем пес успел вспомнить, что он там.

________________

      Галф с благоговением уставился на колонны из драгоценных камней, серебряные полы, золотые стены и мерцающие, похожие на сосульки камни, украшающие тлеющий потолок. Он не думал, что у бога мертвых будет такой роскошный дворец, несмотря на его мрачные и ужасные владения. — Принц Галф! — голос эхом отозвался перед ним. Он взглянул на роскошную золотую лестницу впереди и увидел высокую красивую женщину с загорелой кожей и струящимися огненно-рыжими волосами, спускающуюся со ступеней. Она была одета в земное темно-зеленое бархатное платье, которое выделяло ее среди мерцающей роскоши дворца. Ее доброе лицо и яркие карие глаза напомнили Галфу о богине Деметре. — Добро пожаловать! Я слышала, что ты приедешь, и решила поприветствовать тебя должным образом в моем доме! Я Персефона, богиня, которую ты ищешь. Приходи разделить со мной трапезу, — предложила она, показывая ему стол, заставленный вкусной едой, и золотое сиденье, которое, казалось, было приготовлено специально для него.       Галф быстро опустился на колени и склонил голову в почтении, незаметно переместив оставшуюся монету во рту на одну сторону щеки, чтобы он мог говорить. — Великая богиня Персефона, королева Загробного мира, богиня весеннего роста, первая богиня весенней щедрости, — начал он. — Я ценю твое предложение, но я всего лишь смиренный слуга, который здесь для выполнения задания. Я умоляю тебя позволить мне сесть на землю и довольствоваться куском обычного хлеба.       Персефона приподняла бровь, глядя на него. — Но ты же принц, — сказала она. — Ты недостоин сидеть на корточках на грязной земле и есть что-то столь же безвкусное, как обычный хлеб. — Великая и могущественная богиня, я всего лишь слуга богини Афродиты, — настаивал Галф. — С твоего позволения, я хотел бы, чтобы со мной обращались как подобает обращаться со слугой, и позволили выполнить то задание, которое мне было дано.       Персефона ухмыльнулась. Она взяла со стола буханку обычного хлеба и протянула ее Галфу.       Галф с благодарностью принял ее и сел на пол, чтобы съесть то, что, как он понял, было его единственной едой за день. — Так скажи мне, смиренный слуга Афродиты, — начала Персефона. — Зачем ты пришел встретиться со мной?       Доев хлеб, Галф вытер руки об одежду и быстро отвязал кувшин от пояса. Затем он протянул его Персефоне. — Моя госпожа, богиня Афродита просит, чтобы ты послала ей немного своей красоты, которой хватило бы на один день, — объяснил он. — Она исчерпала всю, что у нее была, пока ухаживала за своим больным сыном.       Персефона улыбнулась и взяла кувшин у Галфа. — Конечно, — сказала она, прежде чем прищурить на него глаза. — Ты знаешь, почему богиня красоты просит немного моего дара?       Галф невинно моргнул, глядя на нее. Если подумать, то было странно, что сама богиня красоты просила у другой богини немного ее красоты.       Персефона усмехнулась. — Кого ты видишь, когда смотришь на свою госпожу — богиню Афродиту?       Галф на мгновение задумался. Вероятно, не помешало бы нормально поговорить с ней. — Иногда я вижу более молодой лик своей матери, — признался он. — Большую же часть времени я вижу красивое женское лицо, похожее на лицо моего мужа.       Персефона нахмурила брови, впечатленная тем, что Галф мог видеть истинный облик Афродиты. Ни один смертный или бессмертный не мог легко и правильно увидеть ее такой, какая она есть. — Это потому, что красота богини Афродиты заключается в глазах тех, кто ее видит, — сказала она. — Она становится тем, кого твое сердце считает воплощением красоты. Чтобы должным образом соответствовать любому представлению о красоте — особенно когда она слаба — она ищет красоту у остальных богинь, таких как я. Моя красота помогает ей стать любой, чье видение красоты похоже на мое собственное: с загорелой кожей, яркими глазами лани и волосами, которые могут измениться на любой цвет весны.       Галф уставился на нее широко раскрытыми глазами, впечатленный тем, что узнал.       Персефона ухмыльнулась, довольная выражением его лица. — А теперь я сделаю так, как просит богиня Афродита, — сказала она, отворачиваясь с кувшином в руке.       Галф наблюдал, как она, по-видимому, открыла крышку, прежде чем снова закрыть ее. Она повернулась и протянула теперь уже теплый кувшин Галфу. — Отнеси это ей, — сказала Персефона. — Этого будет достаточно на один день.       Галф поклонился в знак благодарности и привязал кувшин к поясу. Он повернулся, чтобы уйти. — Помни же, Галф, — крикнула Персефона, заставив его остановиться. — Что бы ты ни унюхал из кувшина, что бы ни почувствовал, и что бы ни произошло — не открывай кувшин!       Галф невинно кивнул богине, прежде чем вернуться тем же путем, которым пришел. Он легко бросил оставшуюся ячменную лепешку трехголовому псу, проигнорировал трех слепых женщин и подал последнюю монету Харону со своего языка. Он старался не смотреть на вопящие души, поднимающиеся из темных вод, пока не добрался до причала. Он поднялся по ступенькам, снова не обращая внимания на человека, сидевшего верхом на осле, и нетерпеливо искал дорогу в темноте, пока не выбрался на поверхность.       Галф сделал глубокий вдох, как только добрался до выхода, наполняя легкие свежим воздухом. Он не был уверен, как долго он оставался в Загробном Мире, но небо уже было ярко-голубого оттенка, когда он вышел из Тэнаруса. Затем он поспешил во дворец Афродиты, полный решимости выполнить свое последнее задание.       Его последнее задание.       От этой мысли по его спине пробежали мурашки волнения, когда он приблизился к месту, где находился дворец Афродиты. После этого задания он наконец-то сможет снова увидеть своего мужа! Он сможет должным образом извиниться и признаться в своей бессмертной любви. Он снова сможет держать его в своих объятиях и быть уверенным, что никогда не отпустит его.       Он нахмурился, почувствовав, как что-то задрожало у него на талии. Он остановился и уставился на теплый черный кувшин, понимая, что ощущение дрожи исходит изнутри. Галф отвязал сосуд от пояса и осмотрел его. Казалось, он тихо жужжал у него в руках. Он вдруг задумался, на что похожа божественная красота.       Была ли это жидкость, похожая на воду, текущую из реки? Был ли это порыв ветра? Был ли это своего рода густой эликсир?       Осматривая запечатанный сосуд, Галф заметил свое отражение на полированной поверхности кувшина и ахнул. Его щеки казались впалыми. Его потрескавшиеся каштановые губы казались бледными. Его оленьи глаза казались тоскливыми и призрачно пустыми, а волосы казались ужасно седыми и вялыми. Даже его кожа, казалось, потеряла свое яркое сияние.       Как будто его путешествие в Загробный мир сделало его таким же болезненным и уродливым, как гниющие мертвецы.       Галф тревожно прикусил губу. Он не мог смотреть в лицо своему мужу в таком… отвратительном виде, иначе он больше не будет любить его! Как может такое ужасное создание быть достойным называться женой самого красивого мужчины в мире?       Моя красота помогает ей стать любой, чье видение красоты похоже на мое собственное: с загорелой кожей, яркими глазами лани и волосами, которые могут измениться на любой цвет весны.       Галф задумчиво уставился на кувшин. У него была загорелая кожа и яркие глаза лани. Может ли красота богини Персефоны помочь ему восстановить какую-то форму жизненной силы в его внешности? Ровно настолько, чтобы он не выглядел болезненным трупом перед своим мужем.       Галф оценил вес кувшина в своей руке. Он казался намного тяжелее, чем когда был пуст. Конечно, не помешало бы, если бы он взял каплю божественной красоты внутри. Богиня Афродита, вероятно, даже не поняла бы, что пропала эта капля.       Галф огляделся по сторонам, словно боялся, что кто-нибудь увидит, что он собирается сделать. Убедившись, что он один, он осторожно приподнял угол крышки, создав небольшую щель, из которой могла вытечь капля жидкости. Но вместо жидкости из отверстия поднимался темный дым. Он завис над его лицом — его холодный запах напомнил ему о Загробном мире. Он медленно почувствовал невыносимую сонливость, его зрение затуманилось. Он дрожащими пальцами закрыл кувшин, прежде чем упасть без сознания на пыльную землю: его кожа медленно бледнела с каждой минутой, а потрескавшиеся губы приобрели пурпурный оттенок.

_______________

— Ты действительно собираешься ввергнуть мир в существование без любви? — спросила Артемида, с любопытством глядя на Мью, когда она уселась напротив него.       Мью горько ухмыльнулся ей. — Что в этом плохого? — спросил он. — Тебе не кажется, что мир был бы лучше без любви?       Артемида прищурилась, глядя на него. Это была не просто мысль, которая могла возникнуть из-за предательства любимого. Это было нечто более глубокое… как рана, которую оставили заживать, но вместо этого она загноилась. — Это как? — Подумай об этом, — начал Мью, его губы потрескались и побледнели. — Каждая душевная боль, которую все испытывают, — из-за любви. Потому что люди любят себя, но они ненавидят тех, кто их не любит. Они любят других, они противостоят тем, кто не любит людей, о которых они заботились так же, как они сами. Из-за любви они идут на войну: они забирают жизни, убивают тысячи и оставляют остальных сломленными. Из-за меня они страдают и причиняют боль. — Но именно любовь удерживает их от причинения вреда другим, — сказала Артемида. — Когда люди любят себя, они дорожат своей жизнью. Когда люди любят других, они дорожат их жизнью. Когда они любят друг друга, они приносят жизнь. Вот почему твое существование ценно. Без тебя дни и ночи не имели бы значения. Дожди и засухи ничего бы не значили. Без тебя мир потеряет смысл.       Мью фыркнул. — Без меня не будет необходимости в смысле, — сказал он. — Не будет необходимости обладать кем-либо, не будет потребности в преданности. И не будет никаких уз, которые можно было бы разорвать, — ничего, что могло бы причинить боль кому-то.       Артемида вздохнула: — Но именно эти узы заставляют нас ценить жизнь и смерть, — сказала она. — Именно боль заставляет нас ценить исцеление. Именно печаль заставляет нас ценить счастье. И любовь заставляет все это происходить.       Мью покачал головой. — Сколько смертных умерло во имя меня? Сколько бессмертных превратились из-за меня в растения, животных и формы воды? Сколько жизней отняла богиня Гера из-за ревности, возникшей из ее любви к богу Зевсу? Сколько сердец разбил бог Аполлон в своих страстных стремлениях? Сколько Клитов переступило через край, чтобы совершить отвратительные преступления от своего имени? Сколько Сиринксов были доведены до смерти из-за того, что кто-то действовал по моей указке? Скольких Орифий пришлось заставить рожать детей из-за того, что кто-то был опьянен моим существованием? Сколько еще людей должно пострадать из-за меня?       Артемида мрачно посмотрела на Мью. — Я не думаю, что все это было любовью, Мью, — сказала она. — Но все это произошло из-за меня, — настаивал Мью. — Жадность, эгоизм, алчность… Все они — версии меня, — сказал он, со слезами на глазах улыбаясь ей. — Пока мир не избавится от меня, он никогда не избавится от них.       Артемида взяла его за бледные руки. Мью похудел и сильно замёрз в своем несчастье. — Ты, — начала она, — самый чистый из тех, кто затмевает их всех и приносит все хорошее, чтобы очистить все плохое. Самый чистый из тех, кто со временем залечивает самые тяжелые раны и приносит свет и тепло в самые темные и холодные ночи.       Мью покачал головой. — Вы все должны знать, какую боль я причиняю, — сказал он.       Артемида посмотрела на него в замешательстве. — Из-за меня ты застряла с мужем, который спит вечным сном, — продолжала Мью. — Из-за меня ты осталась одна растить всех своих детей. Если бы тебе не пришлось влюбляться, ты бы не была привязана к нему на все время и на тебе не лежало бы бремя самостоятельного воспитания детей.       Артемида грустно улыбнулась ему. — Я признаю, что мой брак не идеален, — сказала она. — Но я довольна тем, что у меня есть. Я могу охотиться и выполнять свои обязанности богини днем, а ночью быть со своим мужем в его снах. Это не так уж и плохо, если подумать. И хотя иногда мне хочется, чтобы все было по-другому, у меня не было бы того, что есть сейчас, если бы все шло не так, как раньше. Я очень дорожу своими детьми, и если бы мне дали возможность заниматься этим снова и снова, я бы ничего не изменила. Мью, я не ненавижу тебя. Я не способна на это. Я не думаю, что кто-либо из смертных, бессмертных, богов и богинь ненавидит тебя, потому что, несмотря на все эти трудности, любовь привела нас к величайшему облегчению и радости. — Но почему это должно быть так больно?! — огрызнулся Мью. — Почему кто-то должен страдать? Если любовь — это то, что ты говоришь, почему она разбивает сердца? Почему она разрушает жизни? Почему она толкает людей в глубины отчаяния — бросать свои драгоценные жизни в ожидающие объятия смерти? Если любовь так прекрасна, как ты утверждаешь, почему она порождает ненависть? Почему она приводит к страху? Почему в ней таится неуверенность? Почему она приводит людей к потере доверия?!       Мью отвернулся, слезы текли по его щекам впервые с тех пор, как он принял свою судьбу заключенного в доме своего детства. — Если бы меня не существовало, люди не обожали бы Галфа до такой степени, что стали ему поклоняться, — тихо сказал он. — Если бы меня не существовало, моя мать не ненавидела бы его. Если бы меня не существовало, он бы не покинул свой дом и свою семью, чтобы выйти замуж за чудовище. Если бы меня не существовало, он не скучал бы по ним так сильно, как сейчас. Если бы меня не существовало, он, вероятно, жил бы обычным смертным существованием. — Если бы тебя не существовало, он бы не оценил те узы, которые связывали его с семьей, — парировала Артемида. — Отсутствие любви — это апатия. Если бы тебя не существовало, Мью, он, возможно, вообще не родился бы. — Тогда, тем было бы лучше, не так ли? — спросил Мью, улыбаясь ей сквозь слезы остекленевшими глазами. — Тогда ему не пришлось бы страдать. Ему не пришлось бы грустить. Ему не пришлось бы любить людей, которые никогда не полюбят его в ответ. Ему никогда не пришлось бы давать обещания, которые он не смог сдержать, и тосковать по людям, которые не заслуживают того, чтобы по ним тосковали.       Артемида глубоко вздохнула.       Самые глубокие тени Мью затмили его разбитое сердце. Никакие слова сочувствия или разума не смогли бы вырвать его из объятий печали. Если бы это продолжалось, самим божественным бессмертным пришлось бы покончить с бессмертным телом Мью, чтобы спасти его существование и сохранить равновесие вселенной. Они разорвали бы его тело на куски и собрали бы его сущность во что-то, что могло бы ее вместить: заменяющего бога или богиню, или бессмертное дерево.

_____________________

      Галф оказался на перекрестке — небо над ним было таким же темным, как воды Стигийской реки, а земля под его ногами была черной, как пепел. Он растерянно уставился на пустынное окружение; воздух вокруг него все еще был таким же, как во сне. — Боже, ты действительно милый! — пропел женский голос позади него.       Он обернулся и увидел высокую женщину с загорелой кожей и улыбающимися темными глазами. На ней было длинное развевающееся белое платье, а в руках она держала рог изобилия. На ее голове сидела мерцающая золотая корона, украшенная фресками, а длинные черные локоны ниспадали на ее обнаженные плечи.       Она лучезарно улыбнулась ему. — Ты знаешь, кто я? — спросила она.       Галф нахмурил брови в раздумье. Он вспомнил одну из богинь, которая держала рог изобилия и носила корону — одну из богинь, которым его отец всегда поклонялся ради процветания их города. Галф немедленно склонил голову. — Великая богиня Тихе, богиня удачи, случая, провидения и судьбы, — ответил он. — Богиня успеха и процветания.       Она хихикнула, довольная его ответом. — Ты действительно особенный! И за это ты можешь называть меня моим настоящим именем, Дженни, — сказала она, игриво подмигнув ему. — Подними голову, дитя. У меня есть для тебя подарок.       Галф поднял голову и с любопытством посмотрел на нее. — Все это время ты делал все, что мог, сохраняя свое смирение и искренность, — начала она. — Даже терпение и решимость, несмотря на боль, которую ты испытал. За все, через что ты прошел, я делаю тебе подарок, который никогда не получал ни один смертный или даже бессмертный.       Галф нахмурился, не в силах догадаться, что это может быть за подарок.       Дженни махнула рукой в сторону перекрестка. — Два пути, — сказала она. — Я позволю тебе выбрать любой. И потому что ты действительно милый, я ещё больше награжу тебя.       Она похлопала его по плечу, и мир изменился.       Темнота сменилась ослепительным светом, превратившимся в ярко-голубое небо. Пепельная земля превратилась в знакомую грунтовую дорогу; появились ларьки и люди, внезапно возникшие из воздуха.       Галф широко раскрытыми глазами смотрел на рынок своего родного города — люди проходили мимо него, как будто не знали, что он там. Он взглянул на свою одежду и обнаружил, что изодранный хитон заменила его обычная одежда беглого принца — простая но чистая туника. Он уставился на Дженни, которая просто лучезарно улыбалась ему.       Позади нее поднялась суматоха. Сердитый голос проревел из толпы, и знакомый голосок заставил Галфа затаить дыхание.       Дженни отступила в сторону, чтобы показать, как его муж виновато смотрит на разъяренного продавца яблок, возвышающегося над ним. Он поднимал руки вверх в знак капитуляции и морщился от вины и сожаления. Он выделялся из толпы своей сияющей белой хитоновой туникой, фарфоровой кожей, короткими темно-каштановыми локонами и хорошо сложенным телом… точно так же, как в тот раз, когда он увидел его в первый раз.       Слезы текли по лицу Галфа, когда он застыл на месте — его глаза лани с тоской смотрели на него, а каштановые губы растянулись в улыбке облегчения. — Это перекресток, — вдруг сказала Дженни, пристально глядя на него. — Первый день, когда ты встретил своего мужа. Если ты повторишь то, что сделал в тот день, то окажешься в том же самом месте, с которого все началось. Но если ты останешься здесь и будешь избегать его, для тебя откроется совершенно новая судьба: ни странных почитателей, ни разгневанной богини, ни ужасного пророчества, ни отвратительного жениха, ни боли, ни страдания. Итак, ты останешься на своем месте? Или ты будешь делать то же, что и раньше?

__________________

      Артемиду осенила мысль. Она подняла голову и заметила горе, написанное на заплаканном лице Мью. Его темные глаза были полны тоски, когда он тупо уставился в пол.       Возможно, была надежда. — Я слышала, что твоя мать не может найти Галфа, — начала Артемида. — И она не может прочитать его сердце. Она утверждает, что твое волшебство продолжает защищать его. Единственный способ, которым можно было создать его, — это если волшебство, защищающее его, выковано узами более сильными, чем обещание реке Стикс.       Мью горько ухмыльнулся. — Даже если я смогу найти его, почему я должен это делать? — спросил он. — Ему гораздо лучше без меня. — Так ты ничего не знаешь? — спросил Артемида. — Галф сдался гневу твоей матери.       Мью, казалось, напрягся от этой новости; его глаза слегка расширились. — Он выполнял смертельные невыполнимое задания, чтобы удовлетворить богиню Афродиту, — продолжала Артемида, чувствуя себя более уверенно после того, как увидела мгновенный ответ Мью. — Его несколько раз избивали и толкали на грань смерти, но он упорно надеялся, что, выполнив каждое задание, твоя мать сможет дать ему возможность увидеть тебя.       Мью наконец поднял голову и растерянно посмотрел на Артемиду. — Я пришла сюда, потому что богиня Афродита приказала ему выполнить задание, которое наиболее опасно для такого смертного, как он, — объяснила Артемида. — Галф был послан в Загробный мир, чтобы забрать у богини Персефоны красоту на один день. — Что?! — в ужасе воскликнул Мью. — Н-нет, он не мог туда отправиться!       Артемида печально отвернулась, надеясь, что это поможет Мью почувствовать срочность и серьезность ситуации. — Последнее, что я слышала, он спустился в Загробный мир, — сказала она. — Я не уверена, вернулся ли он в мир живых, потому что никто, кроме тебя, не может точно определить его местонахождение. И даже если он увидит дневной свет после своего путешествия, кто может сказать, что он не попадется в хитрую ловушку яда, который содержится в кувшине, наполненным красотой Персефоны?       Мью почувствовал, как у него упало сердце.       В то время как облик его матери менялся из одной формы в другую в ответ на страстное сердце того, кто видел ее, она не полагалась на чью-либо красоту, чтобы сделать это. Отправить Галфа в Загробный мир, чтобы собрать немного красоты Персефоны в кувшин, было явной ловушкой! Единственное, что Персефона могла поместить в кувшин, — это туман из реки Стикс, который родился из душераздирающих воплей ненависти — эмоции, настолько мерзкой и глубокой, что она могла немедленно отправить смертного в глубины Загробного мира. — Это не может быть правдой! — рявкнул Мью, качая головой. — Галф не совершил бы ничего такого…глупого! Он бы не стал так рисковать своей жизнью ради меня! — Тогда почувствуй его, — сказала Артемида, глядя на него. — Почувствуй его сейчас и докажи, что я ошибаюсь.       Мью с минуту настороженно смотрел на нее, прежде чем чопорно отвернуться. Если он это сделает, то найдет его, и что тогда? Что, если все это было ложью? Что, если это была уловка? Галф, вероятно, был счастлив и вернулся к своей семье. Вероятно, он нашел себе более достойную спутницу жизни — невесту, которая любит его больше, чем когда-либо мог любить бог любви. — Мью, — настаивала Артемида. — Докажи мне, что я ошибаюсь.       Мью вздрогнул, крепко зажмурив глаза. Он глубоко вздохнул и почувствовал, как струна внутри него слегка шевельнулась — ее дрожь медленно поползла прочь: из его груди в воздух, на ветер, в яркий полдень, в обширную городскую землю, глубоко в лес, а затем в каменистую бесплодную твердь.       Сердце Мью сжалось, его глаза расширились.       Струна замерла, как будто почувствовала, как к ней подкрадывается холод. Он замер, и чувство, которое отразилось в груди Мью, было ледяным чувством смерти.       Артемида наблюдала, как слезы снова наполнили глаза Мью, когда он отчаянно задыхался. — Он… он идиот! — зашипел Мью. Он взглянул на чашку с нетронутым нектаром перед собой и тут же осушил ее одним глотком, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы помочь ему восстановить силы. Густая золотистая кисло-сладкая жидкость прочертила линию у него в горле. Он взглянул на свое плечо и увидел, как красный ожог медленно исчезает, но порции было недостаточно.       Он так пренебрегал своим здоровьем, что одной чашки мощного божественного напитка было недостаточно, чтобы полностью восстановить его силы. — Вот, — сказала Артемида, протягивая ему свой бурдюк с вином. — Я подумала, что тебе это понадобится.       Мью на мгновение растерянно уставился на нее. Он не был уверен, почему Артемида вдруг стала помогать ему, но время было очень дорого, поэтому он решил молча принять бурдюк с вином. Он выпил все его содержимое, чуть не задохнувшись от нектара в спешке.       Артемида наблюдала, как ожог быстро заживает; тело и цвет лица Мью вновь обретали свое божественное яркое сияние.       Мью ахнул, когда отнял бурдюк с вином от губ. Ощущение силы, возвращающейся в его вены, почти заставило его вздрогнуть. Он вернул бурдюк с вином Артемиде и поблагодарил ее, поднимаясь на ноги.       Артемида последовала его примеру, прежде чем осторожно взглянуть на железные прутья на ближайшем окне. О входной двери, очевидно, не могло быть и речи. — Эм… Решетки… — сказала она.       Темные глаза Мью просто взглянули на решетки, предположительно установленные на окнах, чтобы удержать его внутри. — Любовь не может быть скована цепями, — пробормотал он. — Почему она должна быть связана стальными прутьями?       Впервые за очень долгое время Мью позволил себе поддаться жужжащий в нем силе.       Артемида наблюдала, как темные глаза Мью побелели — все его тело взорвалось ослепительным светом, не оставив после себя ничего, кроме длинных белых перьев.       Артемида улыбнулась, довольная собой.

_______________

      Мью летел над бескрайним пространством земли, позволяя гудению в груди вести его туда, где должен быть Галф. Он прищурился, окидывая взглядом город, заросший зеленью, пока не достиг бесплодных земель, ведущих к вратам Загробного мира.       Его сердце екнуло, когда он приблизился к месту нахождения Галфа, и, конечно же, он обнаружил его лежащим без сознания на каменистой тропинке.       Мью быстро спикировал вниз, его крылья с силой захлопали за спиной, когда он приземлился на ноги. Он не потрудился спрятать их, когда приблизился к телу Галфа. Вмес Мью опустился на колени и поспешно обхватил холодное тело руками. — Галф?! — воскликнул он, запаниковав при виде фиолетовых губ. Его темные глаза видели синяки сквозь изодранную одежду и сильный запах смерти, исходящий от его тела. — Галф, очнись! Галф! — Мью отчаянно пытался нащупать пульс на шее; его пальцы дрожали, когда он почувствовал, что слабое сердцебиение замедляется.       Галф умирал.       Мью задумчиво отвернулся, сдерживая слезы, чтобы как следует подумать о том, как его спасти. Галф все еще дышал, хотя и слабо. Это означало, что он не полностью вдохнул туман. Он был просто в стигийском сне.       Мью посмотрел на его лицо и заметил, что оно, казалось, похудело с тех пор, как он видел его в последний раз. Неужели он тоже был так несчастен без него? Мью покачал головой. Он не должен снова питать надежды. Он был там, потому что Галфу нужна была помощь.       Потому что Галф умирает.       Мью нахмурился, когда его осенила мысль. Единственный способ спасти Галфа состоял в том, чтобы разбудить его до того, как яд полностью овладеет его телом и утащит его душу в Загробный мир. Но стигийский сон не мог быть нарушен никаким шумом, физической болью или вмешательством извне.       Его мог сломать только тот, кто страдал от него.       Туман повергал смертных в чувство великой муки, тоски и ненависти; сводил их с ума и, по иронии судьбы, заставлял желать облегчения в объятиях смерти — вечного безболезненного сна. Раньше этого точно не делалось, но вполне возможно, что единственным, кто мог освободиться от тисков яда, был тот, кто продолжал цепляться за надежду. Тот, кто принял бы боль и трагедию, несмотря на агонию, которую они принесли.       Тот, кто предпочел бы жить, когда лучшим путем казалась смерть. ________________________ От автора: ПРИМЕЧАНИЯ: Я использовала большую часть своей творческой свободы в этих заключительных главах. Сошествие Психеи в Загробный мир — Об этом ОЧЕНЬ кратко упоминалось в оригинальной переведенной версии истории. На самом деле, это только подчеркивало, как Психея открыла кувшин и погрузилась в то, что она описала как «истинно стигийский сон». Я решила рассказать подробнее и переосмыслить, как это произошло, чтобы продемонстрировать успехи Психеи в этом конкретном испытании, а не только роковую ошибку, которую совершила Психея. Три слепые женщины с ткацким станком в Загробном мире — Это не было открыто упомянуто в оригинальной переведенной версии истории, но я предположила, что это были Судьбы или Мораи, потому что только они (основываясь на моих ограниченных знаниях греческой мифологии) были описаны как три женщины-прядильщицы. В греческой мифологии их часто изображают работающими с веретеном, а не с ткацким станком. Клото (прядильщица, которая пряла нить жизни и управляла настоящим), Лахесис (распределительница, которая измеряла длину нити и управляла будущим) и Атропос (которая разрезала нить жизни ножницами и управляла прошлым). Судьбы настолько могущественны, что даже божества не могут изменить ту судьбу, которую они сотворили. Разговор между Артемидой и Мью — это было полностью вне моей творческой свободы. В оригинальной переведенной версии истории Эрос сбежал через высокое окно после того, как оправился от ран, потому что скучал по Психее. Я не уверена, заметили ли вы экзистенциальную дилемму Мью с первой главы. В этой версии истории я хотела, чтобы мой Эрос не просто улетел к Психее из-за чистой романтической тоски. Я хотела, чтобы он был немного более человечным: травмированным болью и горем предательства и преследуемым кризисом среднего возраста (середины жизни), который он спрятал под ковер после встречи с Психеей. Бурдюк для вина — древний сосуд из шкуры животного, используемый для переноса жидкостей. Поскольку Артемида была охотницей, которая всегда путешествовала по дикой природе, я подумала, что у нее может быть под рукой кувшин с нектаром, чтобы оживить ее. Обещание реке Стикс — Если я не ошиблась, один из лучших способов заманить бога/богиню в ловушку — заставить их принести клятву реке Стикс. Это в основном означает, что когда они говорят: «Клянусь рекой Стикс, что я дам тебе все богатства в мире», — тогда они вынуждены это сделать. За этим тоже стоит какая-то история. Стикс была богиней реки, которая встала на сторону Зевса в войне титанов (которая сильно отличается от фильма «Битва титанов»). В знак своей верности Зевс объявил, что божества должны произнести клятву на ее реке. Это, конечно, ещё вышло ему боком (и тому, кто ругался на реке Стикс) Стигийский сон — согласно некоторым источникам, слово «стикс» буквально переводится как «содрогание», «ненависть», «отвращение» к смерти. Я использовала это, чтобы сплести историю об «истинно стигийском сне», в который впала Психея. И нет, Психее не снились Фортуна или Тихе в оригинальной переведенной версии истории.