Дивергенция

Темно. Здесь слишком темно. Именно об этом подумала Курису первым делом, когда открыла глаза. Кажется, уже второй раз за последние пару дней она открывала глаза на странных и неудобных койках. Однако, если в прошлый раз это было в незнакомом медпункте, то сейчас окружение было весьма и весьма знакомым. Голова и верхняя часть туловища покоились на небольшом диванчике. Учитывая, что обычно он мог поместить целого человека на себе, такая растрата пространства была настоящей роскошью. Оставшееся туловище, а также ноги расположились на развёрнутом поперёк комнаты столе, который был покрыт чем-то мягким. Наконец, всё вместе было накрыто тоненьким одеялом. Рядом на диване лежала плюшевая игрушка Маюри, имя которой Курису не смогла вспомнить. На ней лежала бумажная записка: «Поправляйся! — Маюши.» В конце был нарисован немного кривой смайлик, у которого были аккуратно раскрашены рот и лицо. «Мило.» На секунду девушке захотелось перевернуться на бок, закрыть глаза, а там и ещё немного поспать. От таких приятных мыслей Курису оторвало пиликанье телефона где-то рядом. «Где-то рядом» — это в паре метров слева. Сквозь нежелание что-либо делать, Курису подняла голову, развернув её в сторону звука. Может — удивительно, может — необычно, а может — и в порядке вещей, но там, рядом с телефоном, лежал Окабе. Он молча пялился в экран телефона, слегка слепивший его после такой темноты. Единственное, что можно было разглядеть, — это его лицо. Это было то самое, пустое и ничего не выражающее лицо, что было в тот вечер. Мурашки пробежали по её спине, неприятно отзываясь где-то внутри. Хотя чего уж там, внутри было пусто. Ни желания, ни страха, ни беспокойства. Думаю, это можно назвать «затишье перед бурей». Хм-м… Вы бывали в жаркий солнечный день на берегу? Этот прохладный, освежающий ветерок, веющий с воды… А под вечер можно увидеть тучи на горизонте, перекрывающие закат. Они густые, тяжёлые, будто готовы упасть на красноватый шар рядом с землёй и раздавить его. И ты стоишь и смотришь, как издалека, медленно и неотвратимо, на тебя и остатки твоего солнечного денька надвигается буря. Ты уходишь с берега, возвращаешься домой, или в отель, или ещё куда-то, а на утро выглядываешь в окно и видишь, как над землёй измывается стихия. Собственно, о чём была речь. Вот и Курису Макисэ сейчас стояла на берегу, разглядывая тёмные тучи на горизонте. Уйдёт ли она под крышу? Или, может статься, продолжит наблюдать за нарастающей тьмой вдалеке, покуда та не поглотит всё небо? Как бы то ни было, она наконец решила заговорить. — Почему ты..? Почему ты не прыгнул во времени? Пустоватое лицо Окабе несколько исказилось, обратившись к Курису. Смесь из удивления и любопытства ненадолго показалась на его лице, но вскоре исчезла. Ринтаро размышлял о том, как ему стоит ответить. Он не знал, почему он не прыгнул. Нет, правда не знал. Почему-то, каждый раз, когда он хотел подойти к машине для прыжков во времени, он находил бессмысленную причину, запрещавшую ему это делать. Ответить честно? А оно ему вообще нужно? Может быть, ответить вопросом на вопрос? Или уйти от него? Нет, нельзя. — Не знаю… Я не знаю. Что-то было в этом ответе, что-то неприятное и тёмное, вместе с тем бессмысленное и глупое. — Почему ты остановил взлом? — Курису проигнорировала никуда не годный ответ Окабе. В ответ тот лишь промолчал. — Ну и дурак. Такая реплика несколько обидела Окабе, но в целом это не было заметно. А Курису уже было не до попыток узнать. Её буря надвигалась с большой скоростью, угрожая забрать с собой всё, что в ней есть. — Я достаточно долго думала об этом… — она сделала паузу, прежде чем продолжить. — Если мы удалим сообщение из СЕРНа, то взамен Маюри… настанет моя очередь? Окабе поперхнулся слюной. Он закашлялся, однако постепенно стал подниматься. Растерянный взгляд упёрся в Курису, лицо которой так и не изменилось. — Как… ты..? Где-то внутри Окабе отметил, что уже далеко не впервые так реагирует на слова Курису. Каждый раз она умудрялась понимать и узнавать его мысли, угадывать его действия. Словно она знала всё, а после каждого путешествия во времени ожидала его где-то рядом. Ждала, пока он даст ей значения переменных, чтобы она могла решить уравнение. — А ведь знаешь… — она снова замялась на середине. — В будущем так странно… — Ты использовала Машину для прыжков во времени..?! — Догадайся. Окабе хотел что-то резко ляпнуть, но остановился. Его взгляд упал в пол, а руки похолодели. Он негодовал, был готов стучать о пол руками и кричать, будто малое дитя, потому что он не мог понять. Он не мог понять. Он не мог понять. Окабе Ринтаро отдал всё. Мечты. Надежды. Воспоминания. Друзей и их желания. Он предал их, лишь для того, чтобы спасти одну-единственную жизнь. Но и того… Даже этого было недостаточно. Всего, что он сделал, НЕ БЫЛО ДОСТАТОЧНО. Что ему сделать? Может, просто взять и разбить голову о стену? Или попытаться ещё раз, прыгнув во времени? Может, есть какой-то иной невероятный способ всех спасти? Нет. — Почему? Окабе нашёл силы взглянуть ей в глаза ещё раз. — Ты умер… — она посмотрела на время в телефоне, который кто-то оставил на зарядке. — Через 5 часов. — Что? — он произнёс это внезапно для себя, даже не думая. — Впал в кому, точнее, — голос Курису заледенел. — Через восемь часов после смерти Маюри. Какая жалкая смерть. Нет, не подумайте, я не хочу оскорбить его. Всё это про «достойную» смерть или «смерть храбрых» — откровенный бред. Бред, чушь, глупость и попытка оправдать тысячи, сотни тысяч, миллионы убитых в войнах, конфликтах и катастрофах, да и просто случайно. В болезнях, антисанитарии окопа, за правое дело «назвать идеологию и правителя». И прочая, прочая, прочая... Когда человек умирает, он не умирает смиренно. Вот это смирение, если такое вообще возможно, — либо маска очень уравновешенного человека, либо просто вывод слишком много о себе возомнившего куска нейронов, неспособного без снабжения и тридцати секунд просуществовать. Тело будет жить. До последней секунды. Клетки будут делиться, желудок будет переваривать остатки пищи, железы активно вырабатывать гормоны, а сердце громко-громко стучать. И вот это всё — не умирает смиренно. Оно не зависит от глупой надежды, не считает, что борьба бессмысленна, а бой проигран. Оно работает. И работает на своём пределе, чтобы дать шанс вычислительной коробке наверху адаптироваться или сбежать. А потому любая смерть — априори жалкая. Никчёмная, глупая и бессмысленная. Жалкая смерть в страхе, бесконечном страхе и обиде. Окабе думал, может ли он теперь что-то вообще сделать. Может, теперь дивергенция решила, что и он должен умереть, вслед за Маюри. Тут уж нечего храбриться. Некуда, незачем храбриться! Или? Наверное, самое смелое, что вообще можно сделать, находясь перед порогом у Аида - это рассмеяться. Заглянуть внутрь, громко захохотать и натянуть маску уверенности на лицо. Это страшно. Невероятно страшно. Хочется сбежать, исчезнуть. Но именно в игнорировании страха и заключается смелость. И Окабе засмеялся. Искренне засмеялся, громко и шумно, так что его было слышно на улице. То ли от этой глупой смелости, то ли оттого, что сходит с ума от безысходности. Он смеялся долго, достаточно долго, чтобы ошарашенная Курису успела прийти в себя. — Это не..! — начала Курису. — Не смешно, верно, — перебил её Окабе. — Тогда почему ты..? Окабе отвернулся на несколько секунд, после чего снова засмеялся. Но на этот раз уже как Хооин Кёма. — Начнём операцию «Идея Локи»!