День, когда ты мне улыбнешься

Карандаш снова предательски скрипнул. Кончик резко обломился, оставляя после себя на бумаге жирную темную точку и черные крошки. Хуа Чэн тяжело выдохнул и закинул бедолагу в пенал к остальным канцелярским собратьям. Точить сейчас не хотелось, легче было достать автоматический карандаш, который всегда был на запасе для таких случаев. Отчего-то ему больше нравились именно традиционные деревянные карандаши, хоть их грифели и имели свойство тупиться и ломаться в самый неподходящий момент. Должно быть, эти упрямство и стойкая привязанность к чему-либо достались ему от отца, которому необходимо было, как он сам говорил, «чувство бумаги». Хуа Чэн, дождавшись перерыва, решил набросать в скетчбуке дизайн одежды. Последние дни образ картины с Се Лянем в главной роли не выходил из головы. В течение нескольких недель он делал небольшие портретные зарисовки, от которых сам Се Лянь краснел (Хуа Чэну же пересматривать их дома по вечерам было одно удовольствие), и продумывал цветочную составляющую. Чтобы придать оформлению некого символизма, пришлось освежить свою память по языку цветов. Хотелось все сделать идеально и красиво. Но пока оставалась одна проблема: одежда. В голове был четкий образ летящей светлой ткани. Из основных цветов было решено использовать белый, золотой и красный, но… Хуа Чэн совершенно не мог придумать дизайн. Проработка костюмов вообще не его сильная сторона, и сейчас это сильно угнетало. Хуа Чэн беззвучно взвыл и опустил голову на сложенные руки. Все оказалось намного сложнее, чем он ожидал. На одном энтузиазме далеко и сразу не уедешь. Но все же предвкушение сегодняшнего вечера грело сердце. Хуа Чэн неосознанно улыбнулся, все так же не поднимая голову. Узнав от преподавателей, что в свободное время можно пользоваться мастерскими на первом этаже, он набрался смелости и позвал Се Ляня сегодня ему попозировать. Тот с радостью согласился, потому что никогда не видел, как и где работают настоящие художники. И ему было интересно, как он сказал, окунуться в эту творческую атмосферу. Хуа Чэн на этих словах усмехнулся. Весь этот таинственный ореол творчества был придуман когда-то же такими же художниками, чтобы показать свою избранность и непохожесть на других. По правде же, это все представляло собой сплошной беспорядок из разбросанных кисточек, опрокинутых красок и нервно скрючившегося за мольбертом растрепанного человека с перепачканными руками. Но для многих это все равно оставалось притягательной романтикой. — Вот ты где, Хуа-Хуа! И чего вы так любите все по углам прятаться? Звонкий голосок оторвал от приятных мыслей. Хуа Чэн приподнял голову и посмотрел на источник звука. Перед ним стояла недовольная Ши Цинсюань. Что примечательно, сегодня она была в своем «ленивом», как она сама это называла, образе. Растянутая светло-зеленая толстовка, прямые черные джинсы с дизайнерскими потертостями на бедрах и бело-голубые кеды. Волнистые волосы были собраны в пучок, а на лице совсем не было косметики. Такие кардинальные преобразования всегда объяснялись простой прихотью настроения. Цинсюань однажды сказала: — Вот иногда встанешь утром, посмотришь в окно, услышишь, как птички поют, и на душе так хорошо. А из зеркала на тебя смотрит неземная красотка, готовая разбивать сердца, ахаха. Шучу. И вот тогда хочется быть прям такой милой, нежной, обворожительной! Чтобы Хэ-сюн жестко ревновал, ахаха, — на этом упомянутый парень лишь хмыкнул и продолжил вяло жевать пресный рис. — А время от времени так проснешься, глаза слипаются, ноги ватные. Охота просто отрубиться еще часов на пять и все. А вместо твоего отражения ты видишь, как на тебя смотрит какое-то опухшее нечто. Даже глядеть страшно. Но вот в такие моменты думаешь, что и так сегодня сойдет. Ахаха, все равно Хэ-сюн мой, ахаха. Хуа Чэн непроизвольно засмеялся, вспомнив это. Такая самоуверенность подруги всегда поражала его и вдохновляла. У Цинсюань многому стоило поучиться, но особо ценными были ее легкость и непосредственность. Цинсюань же, заметив смешки Хуа Чэна, еще больше надула и без помады яркие пухлые губки и села напротив, со скрипом отодвинув стул. Резкий металлический звук больно прошелся по ушам. — Ну и чего ты тут смеешься? — Цинсюань натянула рукава на пальцы и хмуро уткнулась в воротник теплой толстовки. — Ничего, просто, — Хуа Чэн приподнял голову, положив подбородок на кулак, и внимательно посмотрел на нее. — А с тобой что? Когда успела самая популярная девушка этого курса превратиться в унылую лужицу? Ши Цинсюань вдруг равнодушно посмотрела на него исподлобья. Она не стучала раздраженно своими длинными накрашенными ноготками, не отбивала сбивчивый ритм «не беси!» ногами под столом, не надувала картинно губы, она… просто сидела и прожигала взглядом. Причем даже не самого Хуа Чэна, она смотрела куда-то сквозь, обдумывая что-то свое. Такое состояние было очень для нее нетипично. Оно вообще было совсем не свойственно этой вечно веселой, шумной и надоедливой Цинсюань. Хуа Чэн недоверчиво прищурился. Но вдруг она вздохнула. — Хуа-Хуа, что не так с Хэ-сюном? У него какие-то проблемы? — на этот раз она широко раскрыла свои яркие каре-зеленые глаза и внимательно посмотрела на Хуа Чэна, ожидая его ответа. Ее лицо казалось… обеспокоенным. — С чего ты взяла? Он что съел на одну порцию лапши меньше? — хотелось лишь рассмеяться и развеять эту сгустившуюся вокруг них тревожную атмосферу, но не получилось. Ши Цинсюань лишь пробурчала что-то себе под нос. Непонятное гнетущее чувство накрыло их столик словно куполом, отгораживая от посторонних звуков, от яркого света и чужих взглядов. Это было сродни оказаться в какой-то тесной душной кабинке, где воздух был накален до предела. Было некомфортно. — Я не знаю, что с ним, — Цинсюань сказала это как-то отрывочно, слишком тихо. Хуа Чэну сначала даже показалось, что он сейчас просто додумал ее слова, но она продолжила. — Он почти не спит. Работает по четыре ночи подряд. Потом учится. Я думала, у него какие-то проблемы с деньгами, но он лишь говорит, что все нормально. Хуа Чэн, вы же друзья! Что происходит? Последние слова она сказала с каким-то тихим отчаянием. Губы ее дрогнули, и голос от этого так странно сорвался в конце, будто звуки были просто вытолкнуты против их воли. Пальцы сквозь ткань толстовки сжали край столешницы. Хуа Чэн на миг испугался, что она сейчас заплачет, но вспомнил, что Ши Цинсюань не такая. Она взбалмошная, игривая, кокетливая. И она показывает только одну свою сторону. Свою лучшую сторону. Но она никогда не выразит на людях свою боль. Закусит губу, опустит голову, слегка прикрыв глаза, но ни за что не заплачет. Может лишь нервно неестественно рассмеяться и вымученно улыбнуться. В глазах же не покажется даже мимолетного печального блеска. Лишь отчего-то карий цвет в них слишком сильно накроет зеленый. Почему-то сейчас это все казалось таким невыносимо грустным. Видеть боль намного труднее, чем слышать ее. — Цинсюань, — Хуа Чэн слегка помедлил, дождавшись, когда на него снова посмотрели. — Мне он тоже ничего не скажет. Никогда, и ты это знаешь, — Ши Цинсюань криво улыбнулась и кивнула. — Но если бы было что-то серьезное, я бы знал. Он никогда не попросит в долг у тебя, но не побрезгует взять деньги у меня. Это было правдой. Хуа Чэн изредка выручал друга с финансами. Он просто понимал, каково это было жить без гроша в кармане. Еще с художественной школы он покупал ему небольшие перекусы или делился красками. Родители Хэ Сюаня давали тому денег, но их было ужасно мало. Но тот никогда не высказывал им этого. Он понимал, что их семья едва сводит концы с концами, поэтому требовать какие-то лишние деньги на кисточки, было глупо. Он предпочитал экономить на завтраках, на транспорте — на всем, лишь бы не доставлять неудобств. Но помощь Хуа Чэна принимал. Он бы не потерпел, если бы это делалось из-за жалости. Швырнул бы деньги с отвращением и посмотрел бы самым высокомерным своим взглядом, высоко задрав подборок. Но Хуа Чэн делал это просто и ненавязчиво, иногда просто обыгрывая долг. Допустим, вот он заплатит за обед, а Хэ Сюань поможет ему с проработкой перспективы. Или же купит ему кофе, а на выходных потащит того с собой в магазин за какой-нибудь ерундой, потому что одному было скучно. Хэ Сюань принимал такие несерьезные условия. Периодически он отдавал одолженные ему деньги, но чаще расплачивался разными мелкими услугами. Хотя Хуа Чэну было все равно, даже если бы тот отказался что-то делать. Но он же и знал, что Хэ Сюань был честным и совестливым, хоть и притворялся, что похоронил в себе все мелкие и ненужные для него человеческие чувства. И этим он нравился Хуа Чэну. Но что бы Хэ Сюань никогда не сделал, так это не взял бы денег у Ши Цинсюань. Она никогда себе ни в чем не отказывала, так как ее родители и старший брат руководили крупной компанией, занимающейся международными грузоперевозками по морю. Недостатка в деньгах у нее не было. Но Хэ Сюань скорее бы предпочел умереть голодной смертью, чем бы взял у нее хоть раз в долг. Но Цинсюань все равно пыталась иногда ненавязчиво его хотя бы накормить, прикрывая это бескорыстной дружеской заботой и прекрасно манипулируя на чувствах. «Хэ-сюн! Если бы я забыла взять с собой завтрак, ты бы обязательно со мной поделился! Вот, поэтому не кривись тут! Хаха, вот забуду как-нибудь заплатить за проезд, и придется тебе отдуваться! А пока ешь, кому говорю. По-дружески же!» Но она никогда не забывала, никогда. И это угнетало Хэ Сюаня и раздражало. Хотя Хуа Чэн думал, что его больше бесило ее «по-дружески», но это была уже другая история. Их отношения вообще вызывали у него сплошное недоумение. Он видел, что они неравнодушны друг другу, но вот убедить в этом каждого из них почему-то было очень трудно. Хэ Сюань из-за своих глупых принципов отказывался признавать свои чувства, а Ши Цинсюань просто следовала за ним, пытаясь сдержать свою горечь. Но иногда это не получалось. И в такие моменты Хуа Чэну хотелось побольнее вдарить своему другу. — Просто я боюсь за него, — Цинсюань принялась тереть лицо ладонями, оттягивая кожу щек. — Не понимаю, что у него на уме, не понимаю. А он ничего не хочет говорить мне. Это напрягает. Напрягает! — уже громче произнесла она, резко и с грохотом опустив локти на стол. — Ходит живым трупом и молчит. Я думала, что он начнет мне доверять… со временем… Но все без толку. Ее отчаяние неприятно кольнуло в груди Хуа Чэна. Хотелось ее встряхнуть и вернуть прежнюю заливисто хохочущую Цинсюань. Но сейчас так делать было нельзя. Он видел, что она была на грани, ее терпение, долгое, очень долгое, давало трещину. И это было страшно. — Цинсюань, он доверяет тебе, — стул снова неприятно скрипнул от мельчайшего движения. — Он… Просто не хочет тебя обременять. Поверь мне, именно потому, что ты ему дорога, он хочет отгородить тебя от своих неурядиц и… — А кто его просил? — раздражение было уже совсем несдержанным. Щеки запылали от нарастающей злости. — Я не хочу, чтобы меня держали в этаком изоляторе, пока там кто-то разрешит какие-то проблемы. Хочу быть рядом, а не наблюдать со стороны. Дорога? Я никогда не была ему дорога! Бесит! Как же… — голос ее осекся, и она снова опустила голову. — Как же тяжело любить кого-то… Повисла тишина. Ну тут странный плотный купол, сотканный из напряжения и тревоги, словно был снят какой-то невидимой рукой, освобождая проход звукам, царившим вокруг: веселому громкому смеху, звяканью столовых приборов, тихому шипения радио, глухим перекличкам из кухни, шарканью шагов. Как будто бы вернулся слух, резко и так ярко. Цинсюань тоже почувствовала это и неожиданно вздрогнула, когда кто-то мимо принялся двигать стол. Она тряхнула головой и принялась зачем-то активно тереть нос. — Хах, прости. Я совсем расклеилась. Просто сегодня он… Хэ-сюн чуть не рухнул в обморок у меня на глазах, а затем просто-напросто сказал, что это не мое дело. «Все нормально». Ничего не нормально! Хуа Чэн, — уже знакомо и несколько живо протянула она его имя, — повлияй на него! Пусть я никто для него… Скажи, что он меня бесит! — Я поговорю с ним, обещаю, — он постарался скрыть свои эмоции за все такой же ослепительной улыбкой, но получалось плохо. Внутри тоже росло беспокойство. — И Цинсюань, все, что я сказал, правда. Просто прими его таким, — легче сказать, чем сделать. Ши Цинсюань коротко улыбнулась и кивнула. Она опустила натянутый воротник и расслаблено откинулась на спинку стула. Словно тиски, что сковывали ее все это время, наконец разжались и позволили ей дышать. Она принялась разминать плечи, будто ей было физически тяжело все это время. Ши Цинсюань плотно зажмурилась, до морщинок в уголках глаз и на носу, а затем резко открыла глаза. Уже почти зеленые. На лице медленно появлялась улыбка. Хуа Чэн внимательно следил за всеми этими метаморфозами, и чем больше наблюдал, тем больше в голове назревала мысль, что он никогда не поймет эти стремительно, словно сдуваемые ветром, меняющиеся эмоции Цинсюань. Слишком быстро, слишком глубоко, слишком разнополярно. И это не было проявлением инфантильности, как многие считали, это, скорее, отображение той самой стойкости, когда ради своего и чужого блага позволяешь себе лишь улыбаться. Боль вытеснялась другими чувствами. Женщины слишком много чувствовали и слишком много пытались скрыть. Ши Цинсюань же, снова вернув себе прежнюю непосредственность и озорство, принялась вертеть головой из стороны в сторону, явно ища кого-то. Пальцы ее отбивали какой-то непонятный и суетливый ритм, похлопывая по столу, а волосы настойчиво пытались вырваться из стягивающего плена пучка. — Так, а где Усянь? Почему он не крутится вокруг тебя и не ноет? А я думаю, чего так пусто?! — голос стал таким знакомым, звонким, громким, напоминавшим те самые колокольчики, висевшие над дверью их кафе. — Хах, наш друг нашел себе новое развлечение, — Хуа Чэн расслабленно вытянул ноги под столом и отодвинул скетчбук в сторону. Порисовать уже не выйдет. — Он теперь терроризирует бедного Лань Ванцзи. И ведь не просто пишет, а звонит! Бедный парень, — слова жалости никак не соотносились с коварной усмешкой. — Что? Правда? Усянь принялся разговорить того неприступного красавчика?! — Цинсюань аж подпрыгнула на стуле и в следующую минуту коротко засмеялась. По-настоящему. — Вот дела! И как успехи? Чья взяла? — она подперла щеку рукой, согнутой в локте, и довольно прищурилась. — Наш боец проиграл уже три боя, но он не сдается, хаха, бедный Лань Чжань. Ему от своих побед еще хуже, — Хуа Чэн вместе с Ши Цинсюань громко рассмеялись.

***

Дверь жалобно скрипнула, немного потрескавшись в уголках. Хуа Чэн поморщился от резко ударившего в нос запаха пыли. Судя по всему, этой мастерской в последнее время никто не пользовался, а уборщицы считали своим долгом обходить ее стороной. Спасибо хоть, что на стенах не сидели пауки, а по полу не бегали резво мыши. Ему лично было все равно, где рисовать и как, но сейчас рядом с ним стоял с восторженным выражением лица Се Лянь в своем белом кардигане и светло-голубых джинсах. Хуа Чэн почему-то очень испугался, что тот может испачкаться. Или еще хуже: зло хмыкнуть и развернуться к выходу. Он бы, наверное, так и сделал, если бы его притащили в такое место. Хуа Чэн нажал на выключатель. Свет нехотя зажегся, но ворчливые люминесцентные лампы не переставали недовольно щелкать. Но стало хотя бы не так уныло, на мгновение даже показалось это место довольно уютным. Внутри было не так грязно, как могло показаться на первый взгляд. Просто повсюду были разбросаны какие-то альбомы и папки с пожелтевшими бумагами. Застаревший запах исходил от них. Само помещение было совсем небольшим. Из мебели были лишь два стула, железная скамейка, низкий широкий столик и узкий шкафчик в углу, тоже набитый какой-то макулатурой. В соседнем углу сиротливо стояли перепачканный посеревшими красками мольберт и лампы. На одном из подоконников нашлись горшки с почти засохшими цветами. Из двух окон сбоку не доносилось никакого шума. Изредка лишь какая-то ветка постукивала о стекло. — Сань Лан, здесь так классно! — Се Лянь обошел стоявшего в нерешительности на пороге друга и принялся все осматривать и трогать. Похоже, запущенность его ни капельки не смущала. — Так атмосферно, и такой запах… — Запах прошлого века? — усмехнулся Хуа Чэн, скептически осматривая стул, на который ему в плане нужно было сесть. — Нет… Пахнет деревом, — Се Лянь закрыл глаза и вдохнул. Но тут же открыл их, потому что Хуа Чэн обхватил его запястье и слабо дернул на себя. — Сань Лан… — Тут пыльно, гэгэ, не хочу, чтобы ты закашлялся, — он ласково улыбнулся, отчего Се Лянь странно вздрогнул и смущенно кивнул. Хуа Чэн отпустил его руку. — Давай я пока все приготовлю, а ты, если хочешь, можешь поиграть в следопыта, но аккуратно. От его смешка Се Лянь наиграно надул щеки и хмыкнул. Но любопытство перебороло остальные чувства, поэтому уже через пару секунд он беззастенчиво исследовал содержимое шкафа. — О, здесь какие-то наброски, черновики… О, даже есть старые пособия! Тебе что-то нужно? — Нет. Все, что мне нужно здесь, это ты, так что не волнуйся. Хуа Чэн так увлекся своей вынужденной проверкой стульев на прочность, что не заметил, стеснительно отвернувшегося Се Ляня, суетливо пытавшегося затолкнуть все бумажки обратно. Но листки упорно выбивались из стопки, пытаясь еще на миг задержаться в руках. От них ладони покрывались незримым слоем пыли, неприятно стягивающим кожу. Половицы протяжно поскрипывали, словно переговариваясь друг с другом о новоприбывших гостях. Хуа Чэн сел на, как оказалось, довольно крепкий, хоть и старый, деревянный стул и приготовил себе рабочее место. Се Лянь бросил борьбу с приставучими бумажками, и подошел к нему. — Так что мне делать? Как встать? Куда? — он принялся забавно крутиться вокруг себя, пытаясь самому определить, где будет лучше позировать. Привычный пучок на затылке совсем разлохматился. Хуа Чэн не сдержал смешка. Он молча встал и взял Се Ляня за руку. Тот удивленно посмотрел на него, но ничего не ответил. — Думаю, что хочу изобразить тебя стоя. Ты не против? — Се Лянь отрицательно покачал головой. — Хорошо, я сегодня зарисую только контуры тела и положение головы. С цветом решу потом. Надеюсь, получится. Если устанешь стоять, то говори. Се Лянь улыбнулся и поднял большой палец вверх. Хуа Чэн от этого жеста лишь рассмеялся. Определившись с местом, он подвел туда Се Ляня и принялся работать над его позой. Двигал его руки, слегка нажимал на плечи и талию, поворачивал его корпус. От частых прикосновений Се Лянь почему-то внутренне напрягся. Хуа Чэн дотрагивался до него аккуратно и легко, и почему-то именно от этого внутри все наполнялось странным волнением. И многочисленная ткань одежды не помогала. Се Лянь мысленно объяснил это себе тем, что он слишком отвык от тактильных ощущений. Лань Ванцзи и Шэнь Цинцю были слишком отстраненными и держали всех на расстоянии, не полезешь же к ним обниматься. Да и раньше его личное пространство так нагло никем не нарушалось. Возможно, он просто отвык, что его могут касаться. Слишком много и часто касаться. Не замечая этих внутренних противоречий, что так явственно отражались на покрасневшем лице Се Ляня, Хуа Чэн увлеченно осматривал позу, все время как-то корректируя ее. Его пальцы неожиданно нежно дотронулись до подбородка. Прохлада чужой кожи вдруг обожгла. Се Лянь паникующе посмотрел на него и попытался отодвинуть голову, но снова был пойман в плен чужими руками, одна из которых теперь невесомо легла на его щеку. Он шумно сглотнул. Как ему показалось, слишком шумно. Дыхание перехватило где-то в районе горла. Мысли запутались в какой-то непонятный комок. Хуа Чэн, все это время сосредоточено прикидывающий, какой ракурс лучше выбрать, наконец заметил испуганные глаза Се Ляня. Он замер и непроизвольно подался вперед, на что Се Лянь лишь боязливо зажмурился и поджал губы. До его ушей донесся тихий смешок. — Гэгэ, если ты будешь крутиться, я так никогда не смогу правильно подобрать положение, — Хуа Чэн мягко пожурил его, отчего Се Лянь отвел взгляд. Было невыносимо стыдно за свое поведение, за то непонятное волнение, что вдруг охватило все тело. Странные искры взрывались где-то в районе солнечного сплетения. Как те конфеты-шипучки, что он пробовал однажды. Вдруг прохладная рука переместилась с щеки на волосы. Но в следующее мгновение нерешительно застыла на виске, словно осознав свою беспардонность. Се Лянь снова вопросительно посмотрел на Хуа Чэна, что, нагнувшись, стоял теперь слишком близко. — Гэгэ, — тихий голос его так странно отдавался внутри вибрацией. — Я могу распустить твои волосы? Хочу на картине изобразить… — Можешь, — слишком резкие и неестественно веселые слова вырвались как-то сами собой. Хотелось сказать еще какую-то чепуху, чтобы расслабиться и успокоить дрожащие колени, но мысли все разбежались, а внутри головы словно кто-то настойчиво и громко бил в барабан. — Можешь убрать резинку. Хуа Чэн кивнул и аккуратно принялся распутывать пучок. Волосы облегченно упали, все еще не веря в свою свободу и пытаясь держать прежнюю форму. Хуа Чэн улыбнулся и осторожно пригладил их. — Гэгэ, они почти достают тебе до подбородка. — Я хотел их отстричь, но все никак не могу найти время. — Мне кажется, тебе пойдут длинные волосы, — Хуа Чэн заботливо убрал за ухо одну особо вредную прядку, пытающуюся упасть на глаза. Се Лянь вдруг ощутил странный порыв обнять его или взять за руку, чтобы зачем-то поблагодарить, но когда он дернулся, Хуа Чэн неожиданно отошел. И все вокруг вернулось на круги своя. Странно, но Се Лянь даже забыл, где он и зачем. Хуа Чэн же принялся пытливо осматривать его, сам себе зачем-то кивая. Затем что-то тихо сказав, сел за мольберт. Се Лянь понял, что теперь ему стоило замереть. Со слегка приподнятой головой было неудобно смотреть на Хуа Чэна, но это было сейчас, пожалуй, и к лучшему. Се Ляня до сих пор разъедала странная паника, заставляющая сердце биться быстрее. Неужели он так отвык от простых человеческих прикосновений? Социальная дистанция — это хорошо, но, видимо, не постоянно. Так и одичать можно. Повисла тишина. Разбавляли ее лишь скрип карандаша и звуки дыхания. Изредка в окно стучала навязчивая ветка, как бы напрашиваясь к ним внутрь. Се Лянь увлеченно пытался рассматривать тонкую трещину в стене около оконной рамы. Со стороны выглядела как паутинка, но Се Лянь был уверен, что это трещинка, слегка не доходящая до пола. «Что будет, если ее слегка сковырнуть? Опасна ли она? Интересно, она была сквозной или нет?» Он вдруг отчетливо представил, как из нее мог дуть слабый ветерок, и ему захотелось проверить, так ли это. — Се Лянь, — звук чужого голоса вдруг сильно напугал Се Ляня. Ему уже хотелось повернуться к Хуа Чэну, но он вовремя одернул себя. — Что такое? Я плохо справляюсь? — Се Лянь вообразив, что что-то испортил, своим мельтешением, ощутил небольшую грусть и раздражение на самого себя. — Нет, все хорошо, — Хуа Чэн все так же водил карандашом по бумаге. — Могу я задать тебе странный вопрос? — Конечно, — Се Лянь неосознанно радостно кивнул, а затем испугано ойкнул, но Хуа Чэн ничего на это не сказал. — Как думаешь, любить кого-то правда тяжело? Се Лянь снова подавил в себе порыв повернуться и посмотреть на Хуа Чэна. Он вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Полы под ногами недовольно заворчали. — Я… Не думаю, что могу хорошо об этом рассуждать, — он попытался найти глазами свою трещинку, но почему-то ему все не удавалось разглядеть ее на этот раз. — Но, мне кажется, любить по-настоящему очень тяжело. Полюбить — просто. Любить — сложно. Любовь заставляет жить не своей жизнью, а жизнью того, кого ты любишь. Ведь если кто-то тебе дорог, то ты наполовину уже сливаешься с ним. Переживаешь его страдания и боль намного острее, чем он сам. И это очень сложно, — он сглотнул и прикусил губу. — Иногда человек не выдерживает, и его чувства обращаются в ненависть, съедающую изнутри. Карандаш остановился. Хуа Чэн поднял глаза на Се Ляня. Тот, почувствовав взгляд, тоже покосился на него и одарил друга легкой улыбкой. — Зачем тогда все так хотят любить, если это так неподъемно? Неужели так любят все? — деревянный стул протестующе скрипнул, когда Хуа Чэн попытался облокотиться на его спинку. — Потому что любовь делает нас счастливее. У всего есть обратная сторона. Человек достигает счастья через страдания. Живет этой заполняющей все вокруг беспричинной радостью и боится ее упустить. Потерять свой обретенный смысл жизни — самая страшная мука любви, — Се Лянь отвел взгляд и прикрыл глаза. — Печаль ходит рядом с восторгом, злость — с нежностью, слезы — со смехом. Все люди испытывают это. Сильнее или слабее. Мне кажется, это и есть сама жизнь, — он замолк на секунду, что-то обдумывая, и продолжил. — С любовью к семье легче, ее не нужно добиваться, она уже есть, и ты ее чувствуешь, хотя и не осознаешь до определенного времени. А вот влюбленность… — он вдруг осекся и замолчал. — Хуа Чэн, с чего ты вдруг решил поговорить о таком? Хах, тебе нужно было меня остановить, ты же помнишь, что я изначально с филфака и могу долго разглагольствовать. Се Лянь все же не сдержался и опустил голову чуть больше необходимого. Руки немного покалывало, поэтому он слегка принялся разминать запястья. Хуа Чэн по-прежнему сидел на стуле, поглаживая кончиками пальцев край плотной бумаги. — Мне интересно слушать гэгэ. Ты всегда интересно и развернуто рассуждаешь, — Хуа Чэн подмигнул и расслабленно вытянул руки. — Сегодня просто разговаривал с Цинсюань о Хэ Сюане. Она… Никогда не мог понять их отношения. Я вдруг почувствовал ту боль, что она прятала все это время. И подумал: смогу ли полюбить так? Гэгэ, — он чуть громче обратился к стоящему перед ним Се Ляню, — А ты, ты не боишься этого? — Нет, — Се Лянь мягко усмехнулся. Теплый свет смягчил контуры его лица, придав бледной коже золотистый оттенок. Шкодливая прядка все-таки вырвалась и мягко легла на его правую щеку. Хуа Чэн замер. — Я хочу полюбить, хочу почувствовать это на себе. Тогда моя жизнь, может, станет не такой пресной. Карандаш выскользнул из руки и обиженно откатился в сторону. Половица вопросительно заскрипела, спрашивая на своем языке, что произошло. Ветка стыдливо отпрянула от стекла. Что-то хлопнуло внутри Хуа Чэна, но он лишь отмахнулся от этого странного чувства. Непонятная тяжесть образовалась внутри. Но почему-то от нее хотелось лишь странно улыбаться.