Благоразумие и коварство

– Может, хочешь водички? – Может, хочешь сдохнуть? – голос жены губернатора Санта-Доминго отражался от стенок медного горшка, отчего тон ее звучал как-то по-особенному пугающе. Как хорошо, что Диего де Очоа был не робкого десятка. – Ты будешь чудесной матерью, – умиленно проворковал он, с безопасного, впрочем, расстояния наблюдая за своей ненаглядной. Ее коса вот-вот грозилась соскользнуть с плеча, и мужчина никак не мог решить, в каком случае ему прилетит больше – если он допустит, что ее волосы все же свалятся и, вероятнее всего, испачкаются, или же предпримет попытку помочь (здесь перспектива получить горшком по лицу была особо осязаема). Но, к счастью, обошлось – дыхание Аделаиды чуть выровнялось, и она поднялась на колени, сразу же устало рухнув лицом в простыни. – Если доживу… Сколько бы мать не твердила ей, как прекрасно это время, больше всего Аделаиде хотелось, чтобы оно поскорее закончилось. А шел всего-то второй месяц! Она уже чувствовала перемены в своем теле, хоть видимых изменений еще не произошло, разве что грудь налилась тяжестью, а лицо немного осунулось, и если с непривычной усталостью она могла смириться (она-то была всего лишь лишним поводом понежиться в постели лишний час), то вот утренняя тошнота выбивала ее из колеи. Из-за Диего в том числе – уж очень ей не хотелось показывать свою слабость. Ну, так было в самом начале, потому что с новообретенным положением Аделаида открыла новые черты в своем властном и не самом нежном обычно муже. Конечно, сперва он додумался запереть жену в спальне до прихода врача, который уже спустя четверть часа объявил, что супруги ожидают наследника. Достопочтенный медик тогда едва не лишился чувств: Диего принялся трясти его так, что голова бедняги моталась из стороны в сторону как флаг на сильном ветре. Аделаида I же и не думала вмешиваться: и ее новость поразила как гром среди ясного неба. Закономерный казалось бы итог стал неожиданностью для них обоих. Когда же губернатор (порывы которого иной раз обгоняли мысли, что, впрочем, было показателем не глупости, а горячего темперамента) наконец осознал сказанное, он уже готов был расцеловать гонца, принесшего счастливую весть. Но к радости эскулапа рассудив, что супруга достойна большего внимания в связи с этой новостью, закружил ее, смущенную и удивленную, по комнате, после чего перекинул через плечо, и еще пару дней их не видели даже слуги. О, как хорошо, что Диего был смутно знаком с процедурой осмотра, а не то вместо увесистого мешочка монет доктор мог бы получить кулаком в глаз. На третий день озадаченный Диего вышел из спальни и приказал разогнать к чертям собачьим ближайший рыбный рынок, и с того дня Аделаида словно упала в пушистую перину. Какой бы диковинки не захотелось ей на завтрак (а с этим были проблемы – Аделаиду мутило буквально от всего), на следующий же день деликатес подавался к столу. Манго? Сколько угодно. Запеченный карп? Нет? Унесите это сейчас же. Мясной пирог? Ты уверена? Я так и думал. Яблоки? Просто яблоки? Ты не уточнила, что хочешь красные, прости, любимая, для матери моего ребенка все, что угодно. Краешком сознания Аделаида понимала, что подобное отношение ее разбалует, тем более что она куда как больше привыкла к жесткой и нетерпеливой натуре мужа. Однако же как было устоять, когда в его взгляде на нее, покрытую испариной, бледную и хныкающую, лишь бы унять тошноту, читалось непомерное обожание. Да и их вечная война на двоих не прекращалась даже теперь, только его подначивания стали изящнее, а ее ответы несколько материальнее. А когда к ночи с прохладой наступало наконец облегчение, и она чувствовала себя чуть больше собой, они снова оставались одни, и страсть их, казалось, разгоралась даже больше обычного… Вот только утром все начиналось по-новой. И сейчас, когда лучи восходящего солнца вяло пробивались сквозь драпировку окна, Аделаиде было не до увеселений. Все, чего ей хотелось, так это чтобы голова перестала кружиться даже в положении лежа, и что-то погрызть. Она прикрыла глаза. Что-то сладкое, хрустящее, тающее на языке… или не сладкое? Наоборот? Нет! Морковь? Да ну она же не лошадь! Сахарок тоже отпадает… чего же просит маленькое чудовище в ее животе? – Адель, – позвал ее Диего, и она почувствовала, как матрас проваливается под еще одним телом. – Любовь моя, возьми сухарик. – Что... Она подняла голову и поняла, что, кажется, задремала прямо в том неудобном положении, в котором упала на постель недавно. – Ты бормотала что-то про погрызть, а еще про лошадей, – он иронично выгнул бровь, когда в животе у девушки что-то громко заурчало. – Моя богиня, примите это скромное подношение и явите свою милость! Адель, черт тебя дери! – он отдернул руку и вскочил, потрясая укушенным пальцем, но девушка, не обращая на его возмущение никакого внимания, с остервенением вгрызлась в маленькую круглую галету, быстро исчезающую у нее во рту. Чуть позже, с порога наблюдая, как любимая женщина, забравшись уже на постель с ногами, с невероятной скоростью поглощает один за другим сухарики, он думал о том, что, судя по всему, в роду у его жены затесались еще и агоги, так что впредь надо беречь не только пальцы… И еще что надо бы не забыть приказать прислуге сменить простыни, не то спать ему следующую ночь в крошках. И вообще, пора ему – город ждать не будет. – Эй, муженек, – дверь, так и не успевшая захлопнуться за мужчиной, приоткрылась на треть. – М-м-м? – его голова показалась в дверном проеме, и Аделаида так и застыла с открытым ртом. Слова застряли в горле, стоило ей увидеть его самодовольную ухмылку, и вместо крутящихся на языке слов она лишь цокнула недовольно и махнула рукой: иди, мол, куда шел. – Я тоже тебя люблю, – только Диего мог сказать это с такими издевательскими нотками в голосе. И только он знал, что после таких слов следует закрыть дверь, ведь в нее без сомнения прилетит несчастный медный горшок.