Травматические причины

Чимин по жизни никогда не был человеком-драмой и не любил, когда ее разводили другие, также не любил истерик, но при этом единственные истерики, которые он мог терпеть, — истерики Чонгука. Просто потому, что последний даже истерит прикольно. Пак же, скорее, ненавидел весь белый свет, проклинал каждый лучик и травинку, но тихонько, про себя, чтобы своим негативом не давить на других людей. Никому нет дела до его проблем — твердое уверенное мнение, которое еще пока никто не успел, к великому сожалению, поменять. Чимин предпочтет быть слушателем, а не рассказчиком, да и в принципе этот самый рассказчик из него так себе, ведь он не Чонгук. Чонгук способен поведать о самой темной или ужасной истории из своей жизни так, будто это что-то сверхинтересное и смешное, а Пак поведает самую незначительную историю так, словно это какая-то стремная хуйня. Возможно, проблема в самом Чимине и его восприятии. Если он считает, что никто не хочет его слушать и его рассказы скучны, то, может, все дело в том, что именно он их такими считает, а потому его самоощущение передается остальным на каком-то ментальном уровне. Каждый раз, открывая рот с желанием поделиться чем-то, на половине пути Пак сдувается и говорит нечто вроде: «Неважно. Хуй с ним. Неинтересно. Проехали, короче», на чем все и кончается. Чон же делится самой глупой фигней по типу того, как его взбесил мужик в метро, и его слушают. Слушают, потому что это Чон Чонгук. Он громкий, с забавной, привлекательной мимикой, постоянной искренней улыбкой на лице. Его нельзя не слушать. Когда Чимин шутит, что-то говорит, то он считает эдаким прогрессом, если ему удается вызвать реакцию у друга — смех, к примеру. Это такое достижение. Ты рассмешил того, кто смешит всех. — Сто шестьдесят сантиметров от угла до конца рукомойника и восемьдесят сантиметров сам рукомойник, — задумчиво говорит Пак, смотря на стоящую у стены раковину, которую они недавно замеряли рулеткой. Взгляд Чонгука, что сидит рядом, вальяжно рассевшись на стуле, падает на чертеж. Вся их группа находится в просторном кабинете на первом этаже, и делает чертеж этого самого кабинета с разных ракурсов. Помещение очень большое, потому как оно предназначено для расстановки мольбертов. Два огромных прямоугольных стола расположились у стены — вот за ними одногруппники и сидят. Чонгук с Чимином, и еще двое людей решили выебнуться: они притащили две стандартные парты, поставили их посередине кабинета, усевшись с шикарным видом на стену, у которой стоят два шкафа, мольберты, какие-то постановки и раковина. Задача весьма проста: начертить угловую перспективу кабинета, а сегодняшняя пара на это задание последняя. — Теперь нам нужно эту информацию превратить в сам рукомойник, — добавляет Чонгук, напоминая, что одних размеров недостаточно. Смотрит на маленький листочек, на котором от руки начерканы предметы интерьера и подписаны их размеры. — А мы мерили высоту рукомойника вообще? — Не ебу, — бубнит Чимин, пыхтя над чертежом. Гремит линейкой, переворачивая ее, чтобы перенести нужный ему размер на бумагу. — Сходи померь еще раз, — предлагает. Тяжело концентрироваться на чем-то, помимо перспективы, потому что за раз необходимо удерживать массу информации в голове: расстояние от угла до шкафа, высота, ширина и длина этого шкафа, перевод настоящего размера в масштаб, сноска по линии горизонта этих размеров. Отвлечешься на пару секунд, и вся выстроенная в голове конструкция улетит куда-то в Африку. Знаете, Чимину проще сконцентрироваться на этой херне, чем думать о своих проблемах. Одна из них сидит в десяти сантиметрах от него, спешит напомнить. — Давайте я вас отмечу, — слышен мягкий голос преподавательницы, сидящей неподалеку от них за своим столом. Прекрасной души женщина, спасающая их от кошмаров по ночам, но, к сожалению, от понимания чертежей спасти она никого не в силах. Как минимум потому, что она же их им и дает. — Кого сегодня нет? — Счастливых. Слышится со стороны Чимина не очень громко, но и не то чтобы тихо. Достаточно для того, чтобы Чонгук рядом начал посмеиваться, как и еще две девушки недалеко от них, что точно так же выдвинули парту на середину кабинета. Преподавательница сама пускает смешок, а после принимается помечать отсутствующих — обычно их называет староста, но та сейчас где-то пропадает. — Ты делать что-то будешь? — как бы между прочим интересуется Пак, кинув взгляд на друга, сидящего в телефоне, на том же самом сайте, на котором смотрел с утра тапки. Только сейчас уже четыре часа дня, скоро близится конец четвертой пары, за которые успели заебаться абсолютно все. Нескольких профильных предметов хватает, чтобы мозги начали бурлить, скрестись и умирать, так вдобавок ко всему целый день за окном льет дождь. Серая пасмурная погода напоминает о конце осени, приближающихся экзаменах, зимних каникулах и переход на второй курс уже меньше, чем через три месяца, и почему-то все это неимоверно угнетает. Взгляд Чимина плавно соскальзывает на окна, открывающие вид на территорию колледжа, и видит, как поток воды начинает усиливаться. Одно из них немного приоткрыто, поэтому в помещение проскальзывает прохлада и свежесть. Зонтика, если что, у него с собой нет. — Чим, смотри, зубная щетка, — Чонгук игнорирует вопросы друга, поворачивая в его сторону экран телефона. Пак медленно реагирует, поэтому первая его реакция это: — Че? — Она в форме уточки и крутится на все триста шестьдесят, — воодушевленно сообщает Чонгук, добавляя: — Прям как ершик. Пак пускает вялый смешок. Вроде смеяться и давать другу реакцию у него нет никаких сил, но он настолько искренне это говорит, что невозможно сидеть с тупым каменным лицом. — Ага, — кивает Чимин, глянув на Чона, как на последнего еблана. — И стоит она сто с лишним тысяч. — Блять, но такая крутая, ты ничего не понимаешь, — Чонгук продолжает листать сайт. А Чимин продолжает на него пялиться. Смотрит на профиль парня. Моргает с затяжкой. Вообще-то, не помешало бы отвернуться и вернуться к черчению, но Паку становится слишком лень, поэтому он продолжает сидеть с повернутой в сторону головой и думать о том, как он не хочет, чтобы пара кончалась. Да, он уже сильно утомился за весь этот день, но его конец означает возвращение домой, а этого парень хочет в самую последнюю очередь. Здесь, в стенах этого колледжа, переполненного творческими людьми, есть Чон Чонгук, и он пока что единственное, уберегающее Чимина от суицида. Его не назовешь солнцем, — нет, — просто на него посмотришь, будучи в безвыходной ситуации, и поймешь, что ситуация не настолько и безвыходная. С ним становится более легко, более открыто, более громко и более раскрепощенно, более весело. У Пака накопилось много долгов, но, сообщив об этом Чонгуку, он услышит в ответ: «Да похуй, у меня тоже. Я еще и композицию с цветочками проебал куда-то и мне теперь это дерьмо переделывать». По меньшей мере Чимин знает, что в учебной загребной яме он не один. — А! — восклицает Чонгук вновь, из-за чего погруженный в себя Пак вздрагивает. — Что? — Посмотри, — показывает телефон Чон. — Сорок уточек для ванны всего за двенадцать тыщ, из них целую армию создать можно, на всех друзей раздать, — если бы вы видели эту улыбку и взгляд, полный щенячьей радости, вы бы Чимина поняли. Пак не из тех людей, которых легко удивить и которые могут реагировать так на каждые мелочи. Чонгук же как раз из таких. Причем это выглядит не по-детски, а просто весело. Смешно. Парень выглядит смешно. И почему-то не глупо. Чимина по-прежнему очень тяжело удивить, но Чонгук его удивляет постоянно, каждый день, триста шестьдесят пять дней в году, с пятнадцати лет. — На меня будет уточка? — Что? — зачем-то уточняет Чон, и, наткнувшись на прямой взгляд друга, моментально говорит: — Конечно, — очевидная вещь. Как же он может оставить Чимина без одной из сорока уточек? Проблема в том, что Чимину бы хотелось получить всех уточек, если он попросит. Но Чон раздаст все сорок уточек на сорок человек. — Все норм? — вдруг спрашивает Чонгук без улыбки, простым голосом. Глядит внимательно на Пака, который отворачивается и пялится на чертеж. Ну, точнее на чертеж он смотрит буквально пару секунд, быстро переключив внимание на экран лежащего рядом телефона. — Ты какой-то вялый, — опережая вопрос, поясняет парень. Чимин после этих слов вспоминает, что Чон вялых людей не любит. Так уж повелось — у Чонгука понижается настроение при виде человека с унылым лицом, или просто депрессивного, или с какими-то проблемами. Иначе говоря, чей-то пессимизм передается парню, и у него автоматически тоже понижается весь хороший настрой. Они с Чоном как-то говорили на эту тему — последний прекрасно знает, что это лишь его заеб, что люди вокруг него в этом не виноваты, но Чонгук не может с собой ничего поделать — ему трудно выслушивать проблемы других людей. Существует два стула: либо Чон проникнется драмой другого человека, после чего ему станет самому больно и плохо, либо же он не будет слушать чужую драму вообще. Абстрагируется. Отстранится. Чтобы не причинять себе боль. Хотя Пак знает, что, даже несмотря на это, Чонгуку гораздо легче будет выслушать дерьмо другого человека, нежели рассказывать о своем. — У меня просто интернет не пашет, — врет Чимин, смотря уведомления. — А у меня, походу, мозг, — произносит в ответ Чонгук, после чего Пак, сдержав ухмылку, бросает косой взгляд на его чертеж. — Он у тебя, походу, никогда не пашет. На листе лежат катышки от ластика, с помощью которого парень избавлялся от неправильно построенного рукомойника. — И слава Богу, — кивает Чон, нисколько не обижаясь на высказывание Чимина. Слишком уж их много, чтобы сидеть в уголке и плакать с каждого — так влага из организма просто уйдет. — Какое расписание в среду? — спрашивает Пак, чтобы заранее понять, по каким предметам ему нужно будет делать завтра работы и чтобы загнать себя в еще большую депрессию. — Ща, — Чонгук находит в телефоне расписание. — Живопись с красочками, экономика с тетрадочкой, — начинает с воодушевлением (конечно, фальшивым) перечислять Чон, — профиль с маркерами, профиль с… — С ноутбуком, блять, — Чимин уже сейчас готов залезть на стенку к херам собачьим. Было бы неплохо, если бы его в нее замуровали — он станет главным тайным достоянием колледжа. — Да, — кивает Чонгук. — Да. Мы умрем, — Пак больно бьется лбом об стол, в который с большой радостью впечатывается. Надо будет тащить гуашь, целую сумку маркеров, папку с листами, так еще и ноутбук, который, хоть и можно с божьей помощью запихнуть в переносную папку, но это все равно не спасет рюкзак от натиска банок краски, мышки и зарядки. Плюс метро и сорок минут езды. Плюс час-пик. Плюс один патрон и суицид. — Ну, ничего, зато потом мы спим. Нам к третьей паре в четверг, — напоминает Чонгук, с улыбкой наблюдая за тем, как Чимин потихоньку отклеивается от стола, чтобы недовольно глянуть на парня исподлобья. — Все спят. — Но у нас две пары, — имеет в виду у их подгруппы. Вторая же подгруппа остается на еще одну пару. — Ладно, — на губах Чимина расползается довольная, немного злорадная ухмылка, что моментально вызывает у Чонгука приступ смеха. Черт. Пак похож на шкодливого кота, который разбил кружку, после чего его настроение стремительно взмыло вверх. К Чимину в принципе легче относиться, когда думаешь о том, что он обычный вредный котяра. Смириться, понять и любить — три главных завета. — Что это вы тут смеетесь? — с интересом спрашивает преподавательница, подкрадывающаяся к ним со спины. Звучит она без негатива — скорее, с улыбкой, нацеленной подловить парней за бездельничеством. — Как у вас дела? — более серьезно спрашивает, глянув на чертежи. — Терпимо, — отвечает Чимин, взяв в руки линейку с механической ручкой, потому что становится маленько совестно. — Терпимо, — повторяет за парнем женщина, разглядывая линии и на глаз проверяя их правильность. — Ну, хорошо, терпите дальше, — отходит в сторону, обращаясь уже ко всей группе. — Ребят, смотрите, эта пара у нас последняя на завершение угловой перспективы. Если кто-то что-то не успевает, тогда доделывайте дома к следующему занятию, — окидывает взглядом пыхтящих над чертежами студентов, которые ничерта не успевают и теперь понимают, что у них в копилке новый долг. Чонгук с Чимином в этот список попадают. — До конца пары еще есть время, я вам сейчас раздам распечатки, чтобы вы знали, чем мы будем заниматься в дальнейшем, — женщина берет со своего стола тонкую стопочку бумаг А4, шагая вдоль двух столов и кладя под одному листу на двух человек. Как только взгляды Пака и Чона опускаются на распечатанный чертеж, Чонгук не выдерживает: — Ну, все, хана… — Не пугайтесь, — тут же звучит совершенно не обнадеживающая фраза преподавательницы. — Все не так страшно, как кажется на первый взгляд, вы со всем управитесь. К следующей паре приносите миллиметровку, — наказывает женщина, начиная пояснять, что они буду делать, но к этому моменту мозг уже вырубается. Чимин разглядывает пугающий чертеж первого этажа коттеджа, не зная, куда смотреть: на шакальное количество выносных размеров, или на сами стены здания в целом. Слишком много линий, точек, цифр, слишком много всего накладывается друг на друга, делая чертеж максимально запутанным и сложным даже для понимания. Пак представляет, каким титаническим трудом они будут переносить это дерьмо на миллиметровку, где вообще ничерта видно не будет и запутаться можно уже через пару линий. Становится откровенно дурно. Пиздец. Они ведь даже угловую перспективу кабинета не доделали. — А сколько на это пар дается? — спрашивает одногруппница, и вопрос этот самый актуальный. Она явно тоже осознает весь масштаб жопы, в которую они попали. — Вам необходимо по заданным размерам перенести чертеж на миллиметровую бумагу, но без размеров. Просто перенести правильно пока. Ну, вообще, две пары, но если уж совсем никто успевать не будет, мы выделим еще одну, — отвечает преподавательница без особого энтузиазма, потому как они уже отстают по программе на две-три пары где-то из-за того, что никто не успевал доделывать предыдущие задания. — Не волнуйтесь, проект коттеджа у нас масштабный, и объем работы расписан до конца следующего семестра… Чимину плохо, потому что на этот чертеж у них уйдет около четырех пар. Явно, сука, не две и не три. Дай Боже, чтобы еще переделывать ничего не пришлось. Все свободное время уже должно уходить на эту хуйню. Все свободное время. Свободное время, которого у Чимина дома фактически нет. Он не смотрит на этот чертеж так, будто готов разреветься, нет, — он смотрит прозрачно. Поджав губы. Кивнув со словами: — Ну, мозги покипят… — Мозги охуеть как покипят, Чимин, нам пиздец. Вот Чонгук явно самообманом не занимается, а потому сразу же выдает все свои мысли подчистую. — Да, согласен, это пиздец, реально, мы в такой заднице просто, — Пак выпаливает все как на духу, натягивая на голову очки и протирая уставшие глаза. — Давай числанемся нахуй, — прилетает под конец. Чимин накрывает ладонями лицо, покачивая головой. Чонгук поджимает губы, мол, да, полностью солидарен. — И уедем в Китай собирать чайные листья в горах, — поддерживает Чон, начиная потихонечку собираться. Пак облокачивается на стул, смотрит мутным из-за снятых очков взглядом в потолок и думает лишь о том, что там, в Китае, высоко в горах, живя в каком-нибудь храме и выращивая пуэр, слушать дождь было бы гораздо приятнее, чем здесь, в стенах колледжа. Хотелось бы осуществить нечто неосуществимое. Это было что-то вроде их локальной шутки, которая на самом-то деле пошла от Чимина почти год назад. В первый день их учебы, на первой же паре, слушая лекцию заведующего кафедрой, Пак шепнул Чонгуку на ухо, что никогда не поздно отчислиться и мигрировать в Китай, где они поселятся в горах и будут выращивать зеленый чай. Совершенно неважно, как они будут жить и на что — храм был чем-то наподобие Рая, о котором оставалось лишь мечтать. Чимин прекрасно знает, что для его постройки нужны деньги, для выращивания чая — плантации, а для проживания — еда. Чимин прекрасно знает, что храмов в Китае целый океан, чайных плантаций дохуиллион, и потому им не светит уединение в союзе постоянных туманов, древних традиций и божественного спокойствия. Чимин знает. Но мысли об этом его немного успокаивают. — Собираться будешь? — голос Чонгука рушит этот воспроизведенный тухлым мозгом мир. — Отъебись, я в горах, — фыркает Пак, принимая прежнее положение с большой тяжестью. — Скоро будешь дома, — эти слова должны быть успокаивающими, ведь это подразумевает отдых, но Чимину становится дурно. — Блять, надеюсь, нет, — хмурится парень, с неохотой закидывая в пенал ластики и механические карандаши. В кабинете становится шумно, потому что все начинают потихоньку упаковывать манатки, чтобы поскорее уйти. Разговоры о дожде на улице, о том, что мало кто брал зонтик, о том, кто подежурит в кабинете по просьбе преподавательницы, о том, чтобы кто-то поторопился и о том, что кто-то может опоздать на электричку. Все куда-то спешат. Интересно, один Чимин абсолютно никуда не торопится? Ему и здесь неплохо. Скоро пять вечера. Он мог бы как-нибудь притащить в колледж футон и расстелить его в помещении для хранения мольбертов и всяких художественных принадлежностей на шестом этаже — там уютно, тепло, хорошее освещение, даже шланг есть и горячая вода, которая отсутствует на всех других этажах в связи со старым строением здания. Он был бы не против превратиться в Йондона и тихонечко следить за порядком в здании, ночью выбираясь, чтобы спуститься в столовую и похомячить маленько. Интересно, если со слезами на глазах, и, стоя на коленях, попросить разрешения поселиться в колледже, ему кто-нибудь даст добро? Он спиздит у Чонгука благовонии, которые тот зачем-то таскает с собой в колледж, и будет проходиться по всем этажам, отгоняя злых духов. — Дома опять что-то? — интересуется Чонгук, поднимаясь из-за стола и убирая все листы в переносную папку. Пак без энтузиазма делает то же самое, даже не зная, что другу отвечать. Дело в том, что Чимин не особо любит распространяться о своих проблемах, и, хоть Чон все прекрасно о его семействе знает, большинство подробностей Пак в своих рассказах все равно опускает. Ему не хочется напрягать этим друга, зная, как тот относится к чужим проблемам, и от этого каждый раз становится обидно. Чимин просто не знает, что делать. Ему было бы заебись молчать всю жизнь. — Типа того, — неоднозначно отвечает Пак, пока что решая ничего Чонгуку не говорить. В груди щемит. От всего чего только можно. От погоды за окном, от дороги домой, от самого дома, от долгов, от друга, который слишком пристально наблюдает за ним, пока Чимин собирается. Пак думает: «Хули ты на меня так вылупился?», пока застегивает свой старый кожаный рюкзак. Делает вид, словно взгляд Чонгука не замечает, но в реальности же из-за этой пары глаз становится сложнее передвигаться. Все становится тяжелее, сложнее, кости каменеют. С одной стороны, конечно, присутствие Чона в жизни Чимина делает ее значительно легче, но вот с другой… — Погнали в магазин, пожрем, — вдруг предлагает Чонгук. Пак стоит. Пялится на рюкзак, раздумывая над словами друга. Домой все равно не хочется, так что насрать. — Погнали, — пожимает плечами парень. — Я задвину стол, иди пока. У входа подождешь, — Чон накидывает на себя рюкзак и папку, принимаясь двигать небольшой стол. Чимин же прощается с преподавательницей и, разблокировав телефон, направляется к раздевалке. Параллельно с этим просматривает сообщения. Ни одного от матери, зато парочку от Мины. Спрашивает, может ли Пак зайти по дороге домой в магазин и купить сахар — дома закончился, а идти в ливень в магазин она не хочет. Данное сообщение Чимин игнорирует. Он понимает, что в просьбе нет ничего странного, ведь ему реально по пути, но послать сестру нахер хочется все равно. Ответит ей, если через время его настроение изменится. Следующие же сообщения с абсолютно бесполезным контекстом от Ноын, но на них Пак может ответить, когда захочет; еще парочка от пацана, с которым они общаются с недо-романтическом контекстом и от преподавателя, который спрашивает, как прошел его день и в какие дни он свободен. Чимин вообще без понятия, как воспринимать последнее, поэтому он решает не воспринимать это в принципе. — Ты оделся? Пак вздрагивает от неожиданности, опуская телефон, будто категорически не хочет, чтобы Чонгук даже мельком увидел все эти сообщения. Будто, нахуй, Чонгук заподозрит его в измене принципам и чувствам, пристыдит, осудит и никогда больше не посмотрит в его сторону. Будто Чимин ему что-то должен, а Чон должен ему в ответ. «Будто». — Ага, — кидает Пак с наигранным безразличием, хотя сердце у него долбит около двухсот километров в час из-за фактического ничего. «Будто», — проносится в голове. Будто бы пора ставить памятник чиминову ебланизму. Они выходят из колледжа, тяжелая дверь закрывается за ними, оставляя двух парней стоять под навесом вместо того, чтобы спуститься по ступенькам вниз и покинуть здание. Их обреченные взгляды направлены на поток ливня, что омывает асфальт, будто шлангом, и Чимин уже в голове представляет, как промокшая до нитки одежда облепляет его тело, вызывая судорогу. — Я забыл зонтик у Юнги на хате, — как бы между прочим говорит Чонгук, поджав губы. — И этот ублюдок сегодня не пришел, — а значит, прямо сейчас они без зонта. — Ой, ладно, да похуй, — Чон поднимает переносную папку над головой и под взгляды еще нескольких студентов, стоящих под навесом, спускается быстро вниз. Ярость природы находит объект, на котором можно вылить свою злость, в два счета. — Ну и че ты там застыл? — оборачивается на друга Чон, и только тогда Чимин отмирает. «Я не хочу простудиться», — думает Пак, пока с недовольным цоканьем поднимает над головой свою папку. «Я не хочу бежать под блядским дождем», — думает, пока спускается по ступенькам. «Пошел ты нахуй, Чонгук, мне и без этого дерьмово», — думает, пока его кеды попадают прямо в лужу, и, хоть она максимально небольшая, все равно становится не особо приятно, ведь Чимин понимает, что через пару минут у него в ногах будет целое болото. — Давай, быстрее, ну, — подгоняет его стоящий несколькими метрами дальше Чонгук. — Да завали ты ебало, Господи, — повышает на него голос Чимин, недовольно нахмуриваясь, когда ветер бьет его прямо в лицо вместе с каплями воды, которая попадает на его очки. — Когда-нибудь, — бросает Чон, и, не дожидаясь, когда друг дойдет до него, делает два широких уверенных шага в его сторону, чтобы схватить за руку. Чимин вздрагивает, ему приходится удерживать папку на голове одной ладонью, ведь вторую обхватывает Чонгук, принимаясь тянуть его за собой. Мутный из-за запачканных очков взгляд опускается на силуэт сжатых рук. Мокро. Влажно. Сыро. Но рука Чона крепкая, а потому сжимает с достаточной силой, чтобы друга не потерять в какой-нибудь ближайшей луже. Чимин же был бы совершенно не против такого расклада, но он лишь ускоряется, очень быстрым шагом, чуть ли не бегом, следуя за Чонгуком. Брызги воды попадают на джинсы, края которых уже полностью промокли; деревья, окружающие их дуэт, не спасают от ливня даже на долю процента. Шелест листьев и гулкий ветер — все, что слышит Пак после биения своего сердца. Кажется, Чон кричит ускориться, потому что подъезжает автобус на остановку — единственный, который здесь ходит. Чимин, уже порядком запыхавшийся, переходит на бег лишь из-за того, что тянуть его начинают сильнее. Он как-то не прослеживает за тем, как они запрыгивают внутрь общественного транспорта и как дождь больше не облепляет их. — Ты там хоть что-то видишь? — смеется Чонгук, смотря на запотевшие и мокрые очки друга, который моргает, видя перед собой одну муть. И очертания широкой улыбки Чона. Двери автобуса закрываются. В висках бешено пульсирует, но черт его знает, от чего конкретно: то ли от бега, то ли от руки, которая чересчур сильно сжимает ладонь Пака. Последний тяжело дышит, не привыкший к таким подвигам, и медленно убирает с головы папку. Наверное, ему стоит снять очки и протереть их, ибо как-то дискомфортно ослепнуть на ближайшее время, но для этого нужно будет либо отпустить руку Чонгука, либо бросить на пол папку. Ни к чему из этого Чимин не готов морально. Впрочем, тяжелое решение принимает за него сам Чон, который с такой поразительной легкостью разжимает свою ладонь и лишает Пака поддержки, что в пору реветь оттого, как просто ему это дается. Чимин напряженно поджимает губы, сжав пальцы в кулак, пока Чон зачесывает волосы пятерней назад, встряхнув головой. Паку бы повеситься из-за беспочвенной обиды на Чонгука за то, что тот не придает своим действиям столько же значения, сколько его лучший, блять, друг. Ему должно быть похуй, но в груди неприятно тянет, будто свинцом залили легкие, и, если бы Чимин к этому состоянию за несколько лет не привык, то на полном серьезе плюнул бы на все и уехал домой. Пак никогда не будет настолько же хорош в чем-то, как в сокрытии своего ужасного настроения из-за собственного друга. Ему нужна медаль. А лучше десять, если не сто, — и все они должны быть сделаны из чистого золота, чтобы оценить страдания Чимина можно было в десятки миллионов как минимум. — Нам через две остановки выходить, — оповещает Чонгук, стоя напротив Пака. В автобусе весьма много народу, поэтому сесть негде, и если Чимин достаточно умен для того, чтобы схватиться за поручень, то его друг делает это лишь изредка. Идиота кусок. В кармане Пака начинает настойчиво вибрировать телефон, стоящий на беззвучном. Только парень стоит, никаких действий не предпринимает, продолжает пялиться грязными очками на Чонгука, словно ничего не слышит, и тогда Чон, скептически выгнув бровь, спрашивает: — Принять? — Глянуть, — исправляет его Чимин. Не то чтобы он не хотел знать, кто звонит, — просто поручень и папку отпускать не хочется. Было бы логичнее, конечно, чтобы Чонгук просто подержал его папку, но тому самому хочется узнать, кто звонит. Холодная после улицы рука парня юрко проникает в карман худи, выуживая оттуда трезвонящий телефон. — Ого, — губы Чона удивленно округляются, когда вызов прекращается и дает ему возможность созерцать количество пропущенных. — Да ты популярность, даже мне обычно столько не звонят, ты у него что-то украл или, типа, мать прирезал? Тебя явно ищут… — Блять, это Хон? — перебивает душещипательные высказывания друга Чимин, скривившись. — Ага, — подтверждает Чонгук, поворачивая экран к парню. — Зырь. А, точно, — вспоминает об очках друга, взгляд за которыми кричит о вопросительном: «Ты совсем еблан?» — Короче, девять пропущенных и около двадцати сообщений, — быстро проговаривает Чонгук, плавным движением засовывая телефон в карман друга. — Вы посрались опять? — пытается угадать причину такого внимания. — Судя по всему, уже да, — усталый вздох Чимина и глухой смешок Чонгука. — Пошли, — кивает Чон на выход, когда автобус тормозит на нужной им остановке. Дождь, к слову, слабее не стал, поэтому оба парня поднимают бедные промокшие (спасибо, что непромокаемые) папки над своими головами, шлепая по лужам быстрым шагом. Магазинчик находится близко от остановки, поэтому знакомую вывеску Чонгук замечает уже через две минуты пути. Они быстро становятся под небольшим навесом, чтобы убрать от головы папки и стряхнуть с них воду. — Ну, надеюсь, работы живы, — со смирением выдает Чон, поздновато как-то спохватившись. — Хоть какая-то от них польза должна быть, — ворчит Чимин, наблюдая за тем, как с его папки скатываются дождевые капли. Ветер достаточно сильный, чтобы гнать воду по асфальту, будто хочет унести ее в Африку, — даже через запачканные очки Пак видит в воздухе шлейф воды, извивающийся подобно атласной ткани. Красиво. Да только издалека. Чонгук дергает дверь магазина, маленький колокольчик звенит, оповещая об их приходе. Чон здоровается с женщиной за кассой, искренне улыбаясь ей. Искренне он улыбается практически всегда — редко на лице этого человека застанешь фальшь. Чимин топает вслед за парнем, наконец снимая с себя очки и принимаясь их вытирать рукавом худи. Чонгук берет себе лапшу быстрого приготовления, интересуясь у друга: — Ты че будешь? Он ниче не будет, у него нет денег. Вспоминая о своем материальном положении, становится неприятно. Черт. И не знаешь уже, что хуже. Что ни головная боль, то анемия. Что ни анемия, то рак головного мозга, блять. Все чудесатее и чудесатее, а чудо само по себе является ошибкой Бога. Так вот к последнему у Чимина масса вопросов. Первый: «Какого хуя?» — Я покупаю, не ссы, — поднимает ладонь Чонгук, успокаивая друга. И, не дожидаясь ответа, продолжает: — Выбирай уже еду, — легко ударяет Чимина локтем в желании его раскрепостить, сказать, мол, давай, что застыл-то на месте? Не впервой же. — Дают — бери, — легко пожимает плечами Пак, принимаясь ходить по магазину в поисках того, что ему хотелось бы съесть. Несмотря на напущенную непринужденность, чувствует себя Чимин не особо приятно. Да, он знает, что Чонгук ни за что на свете не упрекнет его в том, что друг часто ест за его счет, и, хоть идея обанкротить Чона видится весьма привлекательной, совесть у Пака все же имеется. В семье с деньгами всегда были проблемы — по сути своей все четверо детей выживали на алиментах двух отцов и работы матери косметологом, чего совершенно не хватало. Если же старший брат — Сонен — подрабатывает, хоть деньгами ни с кем не делится, то что все остальные? Двое пиздюков и Чимин. Здорово. На каждого по воне и все счастливы, так, что ли? Охуенный план, мамаша. «Когда-нибудь я расплачусь с ним», — думает Пак, когда они идут к кассе с руками, полными еды. «Когда-нибудь, но не сегодня», — думает, наблюдая, как Чонгук переговаривается о чем-то с женщиной, оплачивая покупки. Берет в руки пакет, и они вместе с Чимином шагают к барной стойке, растянувшейся вдоль витрины магазина. Чон ставит еду, принимаясь выкладывать все, что они купили, дабы хорошенько поесть после тяжелого учебного дня. — Так что, вы посрались с Хоном опять? — возвращается Чонгук к незаконченному разговору в автобусе. Открывает лапшу быстрого приготовления, выкладывая ее в картонную миску и заливая соусом с приправами. Пак, взявший токпокки в сливочном соусе, делает примерно то же самое. — Мы должны были встретиться сегодня, — поясняет Чимин, беря свою коробочку и коробочку Чонгука заодно. Шагает вдоль барной стойки, к самой стене, у которой расположился специальный кулер с горячей водой и микроволновка. — Я планировал уйти с последних пар для этого, — заливает в нужном количестве еду кипятком, возвращаясь обратно и закрывая миски пластиковыми крышками. — А, то есть он до сих пор где-то там тебя ждет, как верный Хатико? — догадывается Чонгук, открывая пластиковый стакан со льдом внутри. Выливает в него купленный пакетик с мятной газировкой. Проделывает эти же действия с яблочным напитком Чимина. — Типа того, — кивает друг. — Да, я знаю, что поступаю по-скотски, — признается сразу же, потому как не хочет слышать эти слова со стороны Чонгука. — Да, я позвоню ему через пять минут и извинюсь, что так вышло и предложу перенести встречу… — Не забудь выдумать хорошее оправдание, — напоминает Чон, открывая упаковку с двумя вареными яйцами, которые принимается очищать от скорлупы. — Ты видел, что там? — Чимин указывает большим пальцем на стекло перед ними. На улице вовсю бушует погода. — Что угодно могло произойти — например, я мог утопиться в луже или сдохнуть под поваленным деревом, — на полном серьезе заявляет, вызывая у Чонгука улыбку. Последний берет купленное на двоих бенто и тащит к микроволновке. — М-да, парень из тебя потрясный, десять из десяти, — говорит Чон без упрека. — Но даже я веду себя в отношениях лучше твоего, — запихивает еду в микроволновку, выставляя таймер, — хотя я тот еще говнюк. Не понимаю, зачем тебе отношения, — честно признается, будучи человеком весьма прямолинейным. Чимин вдевает трубочку в дырочку в пластиковой крышке. Этим вопросом задается и он сам. Так странно, что у него есть парень. То есть у него, у Чимина, есть официальный парень, с которым они встречаются, целуются и все в таком духе. Парень. Реальные человеческие отношения. Какой же бред. Посмотрите на Пака, промокшего после дождя, заебанного после этого тяжелого дня и трижды жаждущего повеситься. Он смотрит в темный экран телефона, позволяя собственному унылому отражению появиться на черной гладкой поверхности: растрепанный, утонувший в оверсайз одежде Чимин не кажется себе идеальным кандидатом даже для табуретки. — Тебе нравится Хон вообще? — Чонгук проходит позади него, и его спокойный вопросительный тон врезается Паку в спину ледяными осколками. «Мне нравишься ты», — проносится в голове громко. «Вот это ирония, пизданешься просто», — думает Чимин, едва воздерживаясь от того, чтобы со всей дури не вонзить трубочку в стаканчик друга. «Мне так нравится Хон, обосрешься просто от моей любви к нему, Ромео и Джульетта подавились бы воздухом, задохнулись и сдохли в один день — романтичней истории весь белый свет еще не видел», — думает раздраженно Пак, пока Чонгук копошится рядом, отодвигая барный высокий стул и присаживаясь на него. Их папки валяются внизу, лежа друг на друге. — Наверное, — Чимин садится рядом с ним, взгляд его цепляется за руки Чона. Изрисованные чернильными иероглифами, какими-то молниями, узорами и знаками тыльные стороны ладоней. На пальцах некоторые тату уже поплыли, так как сделаны были давно, — поплыло два сердечка и два знака, но не сильно. На руках Чонгука это смотрится хорошо, хоть и слегка небрежно. Чимин залипает настолько сильно, что не замечает, как из лежащего пакета Чон достает две бутылки соджу с клубникой. — Нужно быть готовым ко всему, — комментирует Чонгук, взбалтывая каждую бутылку и открывая. — Я с тобой сопьюсь, — устало вздыхает Чимин, открывая крышку заваренных токпокки с овощами и кидая внутрь к ним вареное очищенное яйцо. Берет в руки протянутую ему бутылку, поворачиваясь к Чонгуку, что смотрит на него с поднятым алкоголем. Говорит тост: — Давай порадуемся и будем верить в то, что какие-нибудь распиздяи, которые вот прям распиздяи-распиздяи и которые нихуя не делают, но при этом умные, не смогут воспользоваться своими гениальными способностями и сопьются, — от искренности данного тоста Чимин волей не волей, но улыбается, подняв соджу в ответ. — У меня нет никаких способностей, но я тоже могу спиться. И они звонко чокаются бутылками. Хороший повод выпить. Пак делает большой глоток, после чего ставит алкоголь на стол, и они оба принимаются кушать. Бэнто лежит между ними, чтобы каждый мог хватать из него то, что хочет, — они всегда так делают. Некий молчаливый договор между ними. — Так что с Хоном? — Чонгук запихивает в рот лапшу, вернувшись к их баранам. — Звонить ему будешь? — добавляет, решая не спрашивать друга о чувствах и прочей этой херне. Да, задаешься вопросом, зачем встречаться с тем, кто тебе не нравится, но человек — существо непонятное и до конца неизведанное. Быть может, дело в неумении отказывать или же в попытке что-то почувствовать, а может, в том, что хочется забыться, или получить внимание, или дело в самообмане, или в том, что тебе реально человек нравится, или в сексе — причин много. Если Чимин не хочет говорить, какая причина лично у него, то Чон наседать не будет. В любом случае ясно, что дело явно не в симпатии и не в сексе — вот кто-то, а Пак вряд ли будет встречаться лишь для того, чтобы с кем-то спать. Да и не столь часто он ложился с кем-то в постель. Если, конечно, он Чонгуку не недоговаривает. — Как только поем, — отнекивается Чимин. Избегает ответственности. Чон его за это не осудит — сам такой же. Да, плохой, а кто сейчас хороший? — А может, ты нашел кого-то еще? — интересуется Чонгук, с легкой хитринкой потягивая газировку через трубочку. В телефоне сейчас кувыркнулись все те, кто испытывает к нему симпатию и с кем он общается. Зачем? Вопрос хороший. Ответ на него, разумеется, есть, но Пак лишь ведет плечами, будто хочет сбросить этот вопрос со своих плеч, но тот прилип банным листом, спазмом, болью и не хочет никуда сбрасываться. Будь его воля, Чимин бы сбросил его с моста в канаву. Себя же отправил следом. Но это так. Сиюминутная мысль. Сиюминутная мысль каждую минуту из тысячи четырехсот сорока минут в день. Каждый день из трехсот шестидесяти пяти. На протяжении девятнадцати лет. Ну, плюс-минус. — Все мужчины уебаны, — короткая и простая истина вылетает из уст Пака и запивается алкоголем. — Люди в принципе уебаны, — добавляет Чонгук. — Тост, — они не глядя чокаются бутылками, проливая пару мелких капель на стол. — Мы, кстати, мужчины, — напоминает Чонгук, словно только что об этом вспомнил. Чимин с постным лицом произносит: — И тоже уебаны. — Не поспоришь, — смеется Чон, делая глоток соджу с улыбкой на лице. Приятное сотрудничество и идеальное взаимопонимание. Они продолжают спокойно кушать, но далеко от темы личной жизни Чимина друг не отходит. — Найди кого-то, похожего на меня, а. Пак давится рисовой клецкой, прикрывая рот рукой и заходясь кашлем. Это все откровенное наебалово — давится он не едой, а своим сердцем, которое сейчас застревает где-то в дыхательных органах. Ни туда, ни сюда. Чимину должно быть похуй. Но к его великому сожалению… — Ты говорил, что я крутой, — продолжает Чонгук, задумчиво постукивая пальцем по бутылке. Кольца громко звенят, когда встречаются со стеклом. — А ты называл крутыми только Томаса Шелби и Нанами Кенто, — это очень хорошо отпечаталось в хреновой памяти Чона. — Я считаю, это достижение. Правильно считает. Чимин реально его таким назвал около года назад. Это был единственный и последний раз. Проблема заключается в том, что он пытается найти парня, похожего на Чонгука, с момента, как с ним познакомился, и ни одна его попытка успехом не увенчалась, и навряд ли увенчается. Это происходило поначалу на подсознательном уровне — желание заметить в других людях приятные и не очень черты, но Чон словно один такой единственный. Неповторимый. Вот есть он, и никого похожего на него никогда не будет. — Хотя, ладно, не нужно, я в отношениях гандон какой-то, — переобувается Чонгук через пару секунд, махнув рукой. — Тебе никто не нравится просто, — высказывает Чимин свое мнение, основанное на его личных наблюдениях и рассказах друга. — А тот, кто нравился тебе, отвергал тебя, — да уж, этот период он не забудет никогда. Вспоминать не особо приятно, если честно. Пак запивает еду алкоголем, перематывая время назад и видя перед собой лицо девушки, за которой Чонгук ухаживал и которая отвергла его. В тот день Чон пришел к нему с улыбкой, но Чимин не видел в натянутых губах ничего, кроме боли, а после они сели играть в приставку. То было на последнем году школы. Разговор об этой девушке был коротким и больше не поднимался без острой необходимости — Чон поразительно хорошо делал вид, что все в порядке, и Чимин ему это позволял до тех пор, пока все не пришло в норму по-настоящему. — Невзаимные чувства та еще поебота, — произносит Чонгук. «Да что ты говоришь, блять», — язвительным тоном проносится в голове Пака и запивается чем? Правильно, алкоголем и дерьмовым настроением. Он был бы не прочь спиться. Эта недалекая участь настигнет его, как только он съедет и будет жить под мостом. Местный призрак бродячего кота. Они продолжают кушать, и, к счастью, из-за набитого рта Чонгук не в силах пока задавать еще больше вопросов. Они сидят тихо, слушая, как капли дождя бьют по стеклу и небольшому навесу, периодически бросая взгляды на водяные подтеки, бегущие вниз. Первым доедает Чонгук — он поднимается из-за барной стойки, запихнув в рот секундой ранее открытую булочку, и принимается сгребать весь мусор в пакет. Только перед этим, будто фокусник, достает из него еще одну бутылку соджу. Вот тебе и заяц. Чимин поднимает на него взгляд. — Серьезно? — брови Пака вопросительно устремляются вверх, на что Чонгук с непричастным видом жмет плечами, подняв ладони, мол, умываю свои руки, это не я, это кто-то за меня. — Гандон, — просто так, без причины кидает Чимин, сделав глоток своего соджу. Принимается помогать другу убирать мусор, пока тот хомячит свою булочку, снуя туда-сюда. — Ща, — с набитым ртом бубнит парень, уходя куда-то в сторону кассы. Пак же шагает к мусорке, находящейся рядом с микроволновкой и кулером, выбрасывая все туда. Едва заметно пошатывается. Алкоголь начинает неплохо так действовать, а потому скоро Чимин станет разговорчивей обычного. — I'm a motherfuckin' Starboy, — Чонгук напевает песню The Weeknd, крутя на указательном пальце только что купленный прозрачный зонтик. Пак оборачивается на него, через плечо наблюдая за легкими телодвижениями друга, который становится у стойки, накинув на плечо рюкзак и на него же еще и папку. — Погнали, — кивает в сторону выхода. Засовывает последний кусочек булочки в рот, чтобы освободить руку для алкоголя. — Третью бутылку ты берешь, — наказывает, шагая к выходу медленным шагом. Чимин накидывает вещи на себя, взяв соджу, — по одной в каждую ладонь. — Мы собрались ехать вот с этим? — в интонации Пака читается скепсис и сарказм. — Не, пешочком пройдемся, — Чонгук толкает ногой дверь магазина. — Ты еблан? — бровь Чимина ползет вверх уже чисто автоматически. Он прожигает взглядом спину друга, задумываясь над тем, все ли у него в порядке с головой. Может быть, его лишили мозгов. Украли. Империалисты. Мало ли, что сейчас случается — времена нынче не самые спокойные. — Да не ссы ты, в общаге моей потусуемся, — бросает легкомысленно Чон, раскрывая зонтик над головой и делая глоток из бутылки. — До общаги нужно дойти, — напоминает Чимин, не имеющий никакого желания идти по этой мерзопакостной погоде. — Дойдем, — обещает Чонгук, зыркнув на парня через плечо. Взгляд его спокойный, даже волны сомнения в нем не пробегается — на губах легкая улыбка. Первые капли дождя попадают на прозрачный зонтик среднего размера, напоминая о ливне и серости погоды, свежий холодный воздух забивает легкие — дышать становится тяжелее. «Я не собираюсь ютиться под этим зонтом», — думает Чимин, пока, с чуть скривившимися губами из-за упавшей ему на голову капли, шагает к Чонгуку под бок. Тот сразу же вытягивает руку ближе к другу, чтобы зонтик накрывал половину тела. Все равно другая промокнет у обоих. «Потому что Чонгук еблан», — думает Чимин, сделав большой глоток соджу. — О чем думаешь? «Потому что Чонгук задает тупые вопросы», — думает Чимин, когда их обувь опускается на мокрый асфальт, разнося во все стороны грязные брызги. Какой идиот вообще еще спрашивает такое? Да, сейчас тебе взяли и выложили все на блюдечке, украсили со всех сторон ювелирными узорами, а сверху положили мятный листочек для красоты. Белиссимо. — О том, что я нашел хороший способ самоубийства, — тем не менее, сколько бы Пак ни выебывался, на вопрос он все же отвечает. — Смешать таблеточки с алкоголем, вскрыть вены, а после этого сигануть с крыши. Ну, чтобы уж прямо наверняка, — добавляет после секундной паузы. Сощуривается, представляя в голове эту картину. — Сто проц сдохну, это беспроигрышный вариант, — который является плодом его вчерашней ночной бессонницы. — О, — как-то неоднозначно вырывается из уст Чонгука, который не знает, как реагировать. — Да это прямо план по захвату Марса, — ага, на который Чимин хочет друга отправить. Пусть потусуется там пару дней — авось к тому моменту, как он вернется, пройдет лет десять, и Пак успеет сдохнуть. Что б его совесть не мучила, знаете, да? — Так что произошло-то? — наконец, спрашивает. На самом деле, данное поведение для Чимина совершенно обыкновенное, стабильное пассивно-агрессивное, здесь нечему удивляться, но даже в клубке постоянной усталости, токсичности и язвительных оскорблений Чонгук способен проследить изменения. Например, пассивность. Да, конечно, его друг всегда весьма пассивен, но сегодня что-то не так — Чон дерьмово объясняет то, что чувствует. Ему просто кажется, что что-то не так, и поэтому он закидывает Чимина вопросами в надежде выяснить, что же конкретно не так. Предчувствие, ощущение, быть может, паранойя. А потом Чимин, набрав побольше воздуха в легкие, выпаливает обреченно: — Блять, ко мне на следующей неделе приезжает бабка на два месяца, и хуй знает вообще, что, где, когда, — глоток алкоголя, чуть ли не застревающего в глотке. — Я, может, к Хону на хату съеду побыстрее и все, нахуй, — истерически припадочным голосом произносит. — Вот такие у меня вопросы сейчас, понимаешь? У Хона-то все хорошо и его квартира рядом с центром тоже очень хорошо, согласись, что «почти-недо-центр» это, блять, не обоссанная окраина, в которой я живу, нахуй, — грубо выражается, не скупясь на обилие мата и язвительности, обильно сочащихся из произнесенных им слов. — Ну, объективно, камон, — тон его голоса становится все более безнадежным, но при этом не прекращает выжимать из себя оптимизм. — Буду содержанцем и все, епта; будто у меня выбор есть — ни стипендии, ни грантов, ни выплат, кроме тех, которые мне чуть ли не по одной воне на счет от колледжа капают за многодетность, блять. Надо будет еще во всяких конкурсах поучаствовать, чтобы с неба денюжка упала, работу найти, и заживем, нахуй! — повышает голос без малейшей надежды на хорошее, высоко подняв бутылку. — Заживем, блять! — Да тебя прямо разнесло, — с легким удивлением присвистывает Чонгук, усмехнувшись, — не издевательски, а с легкой забавой из-за поведения друга. Впрочем, того можно очень хорошо понять. Главные проклятия этого мира — любовь и эгоизм, потому что изначально две эти вещи и рождают семью. — Раз в год и палка стреляет, — бубнит Чимин в бутылку, алкоголя в которой уже почти не осталось. Что ж. Придется открывать вторую. — Ну, значит, нахуй, да, — преспокойно говорит Чонгук, имея в виду, что пора другу сваливать из дома. — Полной независимости ты, конечно, пока явно не добьешься, но будет уже гораздо легче, — пожимает плечами. — Разберемся. На крайняк построим халупу в лесу, — успокаивает его Чон. — Ты забыл, что нас на третьем курсе заставят загорать анусом, сколачивая всякую хуйню из дерева? Поэтому опыт у нас будет в любом случае, — смеется, тем самым вызывая небольшую улыбку у Чимина. — Колледж дает такие невероятные перспективы, что после такого со своими знаниями ты даже шкаф собрать сможешь. Не жизнь, а малина. — Я съебу из дома, у меня не будет денег и меня отчислят, — делает реалистичный расклад будущего Пак — на картах не гадай. — Этого хочешь? Избавиться от меня? Признайся, я тебя заебал, — провоцирует друга Чимин, но, разумеется, не на полном серьезе — просто ерничает, и это Чонгук хорошо понимает. — Избавиться от тебя пытается бабка, а я всего лишь пытаюсь сохранить тебе жизнь, — с видом благодетеля поднимает указательный палец в жесте учительского наставления. Если, конечно, не брать в расчет, что этой же рукой он придерживает алкоголь. — Я тронут, — хватается за сердце Чимин, словно в него вонзилась стрела. — Ты тронутый, это другое. — Мудоеб, — моментально припечатывает Пак с каменным лицом, вызвав у друга приступ смеха. Они проходят мимо мусорного ведра у одного из зданий, выбрасывая в него пустые бутылки соджу, чтобы с довольным видом Чонгук открыл третью. План прост: довести себя до приятной кондиции, дойти до общежития Чона и завалиться спать. Разве что он не помнит, когда там его сосед возвращается, ну и насрать, если честно. — Этот мудоеб нашел тебе работу, — подмечает Чонгук, потягивая алкоголь с таким видом, словно это главное достижение в его жизни. Чимин забирает у него бутылку со скептическим: — Че? — Студия танцев, в которую Хосок гоняет стабильно раз в неделю, — намекает Чон, бросая косые взгляды на друга, цель которых прочитать его эмоции и поухмыляться. — Так, и? — не понимает Чимин. Он знает, что за студия, потому как они с Чонгуком не раз там были. Поразительно, на самом деле, откуда у Хосока столько физических и моральных сил, чтобы плясать всякие танцульки, но потом Пак вспоминает, что их общий друг — Чон Чонгук. На фоне их компании каждый меркнет рядом с активностью этого петуха. Даже работающий, учащийся, танцующий и пьющий с ними Хосок. Чон Чонгук, как барби, — его работа меняется от его наряда — сегодня он парикмахер, завтра смотритель зоопарка, послезавтра охранник в морге. — Администратор у них максимальная хуйня. Тотальная. Ужасная. Эта тупая девка даже не знает, как работают абонементы. Сечешь? — секундная пауза — и Чон продолжает жирно намекать: — А у нас есть Хосок. Хосока знает половина студии. Хосок знает тебя. — Блять, я понял, что могу работать администратором, Чонгук, я не настолько тупой, — недовольно перебивает его Чимин, закатив глаза. Если честно, ему весьма совестно вмешивать в собственные проблемы Хосока и вынуждать того пользоваться своей хорошей репутацией, но и выбор у Пака не настолько велик. Чем раньше он сможет устроиться на работу, тем лучше. — Ты уже думал, где хочешь жить? — интересуется Чон, забирая протянутую другом бутылку. Они сворачивают за угол, попадая под угол крыши, с которой льется вода прямо на них. Чонгук громко матерится, хоть благодаря кожаному плащу он и не намокает, в отличие от Чимина, который стойко терпит мокрую ткань худи и просторной водолазки под ним. — Для того, чтобы открылся вариант «хочу», нужно достигнуть пятидесятого уровня, а у меня сейчас десятый, и единственный доступный мне вариант — это «пожрать говна», — ворчит Пак с хмурым недовольным видом. Он, если честно, уже не понимает, от чего больше всего испытывает злость: то ли от ситуации в целом, то ли из-за дождя, то ли из-за семьи, то ли из-за Чонгука, черт возьми. Когда-нибудь он составит список раздражающих его вещей и повесит в рамочку на стену вместо плакатов. — Общага? — Кошивон? — вопросом на вопрос отвечает Чимин, неуверенный в себе и своем предложении. Маленькие комнатки, в которые влезает кровать, маленький столик со стульчиком и, дай Бог, чтобы было окно вообще. Таких комнат обычно несколько в небольшой квартире — в каждой живет человек. Пак бы назвал это чем-то похуже общежития, если честно. — Ебу дал? — Чонгук звучит так, словно друг сморозил откровенную херню. Впрочем, почему «словно»? — Хах, и будет после твоей смерти снят очередной ужастик, — саркастично посмеивается парень. — Дораму «Незнакомцы из Ада» знаешь? Вот будешь как главный герой жрать человеческое мясо, торчать в квартире с психами и извращенцами, и в итоге полетишь кукухой в психушку, если живой останешься, — раскидывает радужные варианты Чонгук, окончательно втаптывая настроение Чимина в грязь. — Ну, идея охуенная, я тебе скажу, сто из ста, — кивает с умным видом, и от тонны насмешливости Пака тянет блевать. — Раньше сдохну, ура, — без какого-либо энтузиазма кидает Чимин. — С отрубленными конечностями, в подвале, кишащем тараканами и крысами, — добавляет Чон, судя по всему, преследующий только одну цель, — вытравить из головы друга вариант спячки, как бомжара, на окраине города, в комнате два на два. — Молодчинка, так держать, — отхлебывает алкоголь под раздраженный вздох Чимина. — Ты учишься на дизайнера-интерьера, алло, — вдруг повышает голос Чонгук, говоря другу совершенно очевидные вещи. — Как ты собрался перетащить в маленькую комнату все художественные принадлежности? Да одна папка А1 размером с эту блядскую коморку — тебе легче в подворотне дом из своих работ построить, реально. Я против, — вдруг добавляет. На этих словах Чимин выключается. Перегрелся немного. Чонгук только что сказал, что он против? Паку в уши нассал дождь или что? Он хмурится, молчит какое-то время, а потом с легким возмущением спрашивает: — Ты мне родитель? — звучит с предъявой. Что значит «я против»? — Если ты так хочешь меня обосрать, то просто… — Я не хочу тебя обосрать, я хочу сказать, что ты еблан, раз думаешь, что это лучше жизни с твоими предками, — перебивает его Чонгук, подытожив свой монолог на тему жилья. Чимин замолкает, губы остаются чуть приоткрытыми, но ничего он больше не говорит, потому как парень объективно прав. Крыть и правда нечем. В груди обиженно ноет, желание послать друга к чертям собачьим выше среднего, но Пак пытается давить все в себе. Чувствует себя отвратительно. Наверное, окажись в такой ситуации Чонгук, он бы не только работу нашел, но и квартиру за вполне себе нормальную стоимость. Чимин же максимум, что найдет, так это место на кладбище — и то, если очень повезет наткнуться на хорошую рекламу на каком-нибудь сайте. Вот оно — лучшее место жительства, а самое главное, у каждого оно рано или поздно будет. — У тебя есть деньги на залог вообще? — спрашивает Чонгук, когда в поле зрения попадает здание его общежития. — Есть, но не особо много, — Чимину жалко тратить накопленные им средства, но и выбор у него не велик. Хотя, может, и велик, а проблема кроется лишь в нем. Пак чувствует себя так, словно мир, — это океан возможностей, а он не умеет плавать. Чонгук задумчиво мычит, прислонив горлышко уже почти пустой бутылки к подбородку. Чимин, вынужденный постоянно держаться максимально близко к Чону, путается в ногах, а потому прислоняется к боку парня как можно ближе, чтобы не намокнуть и не упасть в лужу, будучи не самым трезвым в данный момент. Пак хватается рукой за локоть друга, крепко вцепившись в него. Взгляд немного мутный — Чимин сначала двигает головой, а потом уже двигаются зрачки. Состояние вроде приятное, а вроде бы он сейчас уснет. Чонгук пьянеет гораздо медленнее, поэтому полторы бутылки для него все равно что ведерко воды для слона. Эффекта почти что никакого, но настроение все равно повышается. Чон улыбается из-за Чимина, беззлобно посмеиваясь. Чимин же хочет повеситься, когда чувствует вибрацию в теле друга, к которому он прижимается. Наверняка он теплый под этим плащом, под аляпистым свитером — Чонгук постоянно ходит нараспашку и ему жарко. На улице дождь и холодный ветер, но ладони парня сто процентов будут теплыми. Чимин думает, что был бы не против взять Чона за руку, чтобы согреться. Чимин думает, что был бы не против просто взять Чонгука за руку — обтянутую татуировками и обвешанную кольцами. Чимин смотрит на пальцы парня, сжимающие ручку зонтика, и думает, что был бы не против ходить вот так, под ним, по всему общежитию, вплоть до того момента, пока они не доберутся до комнаты Чонгука. Будто бы постоянно льет дождь, а небо норовит упасть им на голову. Зонт обязательно должен их спасти от удара, иначе и быть не может. Но они встают у входа в здание, и Чон убирает от них обоих завесу, стряхивая зонтик от капель воды, чтобы сложить его, пока Чимин с отсутствующим видом следит за его движениями. Локоть Чонгука по-прежнему не отпускает, а тот, хоть ему явно не очень-то и удобно, позволяет за него держаться, чтобы Пак не запнулся и не убился об какой-нибудь угол. Разочарование. Именно его чувствует Чимин, когда Чон открывает одну из двух больших прозрачных дверей со словами: — Летс гоу. Чонгука приходится отпустить. Ладно. Больно он нужен. Пак скрывает ладони в карманах худи, предварительно поправив лямку папки, и следует за другом, который достает из рюкзака пропуск, чтобы пройти через турникет. Говорит вахтерше, стоящей неподалеку за стойкой, что к нему друг, и та, видя тусклое лицо этого самого дружка раз так в сотый, бросает обыденное: «До десяти». До десяти вечера может Чимин у него находиться. Таковы правила. Гостей можно приводить только с разрешения администрации, но Чонгук данными правилами пренебрегает в виду того, что Пака уже много кто знает — он не редкий гость в этом месте. Они поднимаются на лифте на четвертый этаж, добираясь по коридору до нужной комнаты. Чон быстро вводит кодовый замок, и они оказываются в небольшом помещении. На внутренней стороне двери весит список разных правил со штрафными пунктами, один из которых Чонгук нарушил только что. Обставлено все очень просто и не особо эргономично (где-то в глубине души плачут два дизайнера-интерьера). Сразу же, слева от входа, стоит одноместная кровать, в которую постоянно будет врезаться дверь, у изголовья маленький узкий шкафчик, потом такая же кровать и опять шкафчик с вещами, а справа от входа дверь в ванную комнату, совмещенную с туалетом. Не самые комфортные условия для жизни, если честно, но Чонгук говорит, что ему абсолютно насрать уже — он живет здесь год — к соседу привык и слава Богу. Остальное неважно — главное, чтоб человек нормальный с ним жил, хоть они периодически могут обматерить друг друга на чем свет стоит. Два стола с полочками — учебная зона, в корне отличающаяся между собой. С одной стороны учебники, тетради, листочки с латинскими словами и изображениями костей, прикрепленные на скотч, что сразу говорит о том, что здесь явно обитает медик, а с другой стороны невыносимо большой набор канцелярии: ручки, карандаши, ластики, клячки, линейки до десяти и до ста сантиметров, торчащие громадной длинной палкой; всякие черновые листы, краски, маркеры (целая сумка) — все это разбросано по полкам и по самому столу, не оставляя и сантиметра свободного места. Рядом со столом, на полу, стоят переносные папки разного размера: от А3 до А1, и обычные бумажные папки с торчащими оттуда работами по разным предметам. Иначе говоря, в расширении территории выигрывает Чон Чонгук. Всегда выигрывает творческая специальность — слишком уж дорогая и материально затратная вещь. Чимин тоже оккупировал большую часть пространства дома, аргументируя это тем, что в ином случае он не сможет учиться, завалит экзамены, его отчислят и во всем будет виновата только мать. Правды, кстати, здесь около девяносто девяти процентов так-то. — Блять, — матерится Пак, запнувшись об одну из нарисованных картин. Парень опускает на нее взгляд, глянув на изображение желто-красного креста на белом фоне. Это че такое вообще? — Не порть мои деньги, — шикает на него Чонгук, бросая рюкзак на стул, а папку ставя ко всем остальным. — Я еще не закончил. — Кто-то реально заказал крест? — изгибает бровь Чимин. Он в религии не разбирается от слова совсем. Ему абсолютно все равно, кому там молятся — Будде или Иисусу Христу. Это христианство? Или что? — Ага. Служитель какой-то, — проговаривает Чон. Для многих это может показаться странным, но храмов в Корее не так уж и мало — существует целый культ католических храмов, и на них можно заработать немало денег. Чем Чонгук и занимается, собственно говоря. — Я думаю, мне нужно научиться клепать идеальные фигурки Будды и свалить барыжать ими в Японию, — задумчиво говорит Чон и не поймешь — серьезен он или нет. Если честно, ходит много шуток и баек про религию, но почему-то так Чимин до конца и не задал ему вопрос касаемо того, верит ли во что-то друг на полном серьезе? Он реально придерживается какой-то религии? Или Чонгук просто припизднутый? — Ты близок к этому, — говорит Чимин, положив рюкзак рядом со шкафчиком, оккупированным другом. — Не настолько, как хотелось бы, — улыбается Чон. Стягивает с себя пальто, пока тащит зонтик в ванную комнату. — Ты реально хочешь этим заняться на полном серьезе? — все же вырывается из Чимина. Он присаживается на кровать, наблюдает за передвижениями парня, который отвечает совершенно спокойно: — Почему нет? Это прикольно, — жмет плечами. — Религия всегда актуальна. Хотя в Корее этим особо не заработаешь — у нас нет ничего интересного. Вот другое дело Япония, — приводит пример. — Или Китай. Вот они точно богаты всякой мифологией и божественными началами — иначе бы сюжеты манги и аниме сократились втрое, — и ведь не поспоришь. — Прикинь, Чим, ты можешь придать любому божеству любую форму, воплотить это в качестве картины на полотне и продать. Японские иконы мне нравятся больше всего. Чимина же любые иконы по-прежнему пугают. — Трабл в том, что я в Японии не живу, поэтому на сайтах, где впихиваю картины японцам, приходится мухлевать, чтобы коренные жители меня с ног до головы не завалили дерьмом за то, что я, будучи бедным корейцем, лезу в их религию. Гандоны, — фыркает, следом добавив: — Не, я тоже, наверное, не был бы в восторге от подобного, но уж извините, — разводит руками. — Кручусь-верчусь, денюжки сейчас нужны. — Тяжело, — выдыхает Пак, поджав губы. Реально тяжело вертеться в религиозной сфере — мало ли, оскорбишь еще кого-нибудь и будут потом важные дядьки держать руку на пульте, готовые отправить тебя к бабуленьке на небеса в тот момент, когда ты еще раз коснешься красок. — Тяжело, когда ты не растешь в стране, где на религии помешаны, а потому не шаришь за нее настолько же хорошо, насколько ее жители, — в голосе Чонгука слышатся нотки досады. Его и правда обижает этот факт. — Родись я японцем или славянином, было бы в сто раз проще. — Это почему-то не мешает тебе рисовать по сто маленьких иконок в год, — подмечает Чимин, вспоминая количество ликов на небольших деревянных досках — такие Чонгук пишет чаще всего, продавая на зарубежных сайтах, — за границей они находят весьма большой отклик. Спасибо распространенному христианству. — Мне есть, куда расти, — Чон плюхается рядом с ним на кровать, пока Пак задумчиво смотрит перед собой. А ведь Чонгук даже знакомился с людьми разных стран, чтобы разузнать о вероисповедании в подробностях, поэтому большинство его картин грамотно нарисованы. Он не берется за то, в чем сомневается, зато хорош в том, о чем осведомлен, — какое-то время он изучал японский язык в старшей школе, и его сенсей, будучи человеком весьма разносторонним и открытым, списывался с Чонгуком по инициативе последнего, рассказывал о самой Японии, делился фотографиями и историями поездок. Благодаря этому человеку Чон знает больше, чем среднестатистический житель Кореи, до сих пор, кстати, списываясь с мужчиной касаемо перевода японских слов, фраз и новых рассказов. В общем и целом, Чонгук обитает за рубежом — и морально, и почти что физически, учитывая тот факт, что сидит на многих иностранных сайтах, иностранном твиттере, списывается с людьми, будучи уверенным в своих знаниях английского, и «духовно» просвещается. Чимин может сказать по-английски фразу «Hello. How are you?», на чем его разговор с иностранцем и закончится, если, конечно, ему не захотят ответить: «Fuck you». Что ж. В другой стране Пак бы давно заблудился и уехал в Амазонку, хотя приезжал в Норвегию, пока Чонгук бы пил гранатовое вино в ресторане, изъясняясь на английском с какой-нибудь очаровательной дамой. Чимин чувствует себя пасынком природы — жизнь с почетной гордостью наградила его этим званием посмертно. Матрас под ним прогибается, и Пак слегка поворачивает голову назад, стерпев легкое головокружение, чтобы глянуть на развалившегося на кровати Чонгука. Тот прилип жвачкой к стене, если быть точнее, лег на бок, будто хочет… — Ты ложиться будешь? — прилетает от Чона вопрос прямо другу в лоб. — Куда? — моментально вырывается из Пака самое глупое, что он мог вообще сейчас сморозить. — Еблан? — бровь парня ползет вверх. — Ложись, говорю, — повторяет. Лечь с Чонгуком все равно что лечь сразу в могилу. Две не озвученные Чимином мечты. Пак моргает, до конца не обработав услышанное. Его мозг и так работает заторможенно всю его жизнь, а сейчас вообще настройки слетели. Причина ошибки: попадание алкоголя на технику. Способ починки: отнесите уже в ремонт, хватит мучить бедную машину, ей плохо, она скоро откинется. Чимин — машина, работающая с перебоями. В комнате тепло, но руки Пака ледяные, будто айсберг, отчего становится некомфортно, — хочется чисто по-человечески согреться. Все в этом мире уже способствует тому, чтобы его каменное тело приняло горизонтальное положение: темнота, постепенно опускающаяся на город, ливень за окном, тусклое освещение лампочки, что Чонгук включил на своем столе, опьянение и жуткое желание поспать. На часах половина седьмого. — Мы не поместимся, — спокойно говорит Чимин, но спокойствие его вызвано заторможенной реакцией на все происходящее, не иначе. «Я ненавижу тебя», — думает Пак, смотря на то, как парень небрежно и грубо встряхивает свои волосы, нарушая пробор. «Мне с тобой дурно», — думает, наблюдая, как друг устраивается поудобнее, готовый к спячке. — Да похуй, — невозмутимо кидает Чонгук, небрежно махнув ладонью, мол, нашел из-за чего сопли разводить. Он что-то там копошится, а у Чимина сердце хуярит под двести километров в час и давление сейчас скаканет так, что его будут увозить на скорой с сердечным приступом. А Чону же похуй — он копошится. Чонгук резко хватается рукой за плечо парня, дернув его на себя, и Пак, не успев выставить руки, утыкается в подушку рядом с головой друга. Так и замирает. В каком-то выгнутом положении, с носом, зарытым в мягкой ткани, тысячью сообщениями на телефоне, что валяется где-то в его брошенном рюкзаке. Чимин осторожно укладывается на живот, голову от Чона отвернув к черту, но дыхание парня на затылке не только слышит, но и чувствует. Очень тесно для них двоих, да и не сказать, что комфортно. Ебаная, блять, общага. Ебаная, блядская жизнь, как тебя Пак Чимин, мать его, ненавидит. Очки откладываются на пол, чуть под кровать, чтобы никто их не задавил. В частности, сосед, когда вернется. Блять. Сосед. Господи. Как же Чимину дурно. Почему нельзя поселиться в моменте? Вот здесь. Было бы славно, было бы неплохо возвести дома, построить город, прожить сотню лет и сгинуть с этой планеты — в моменте. Потому что «завтра» наступит в любом случае, хочется того или нет. «Завтра» на месте не стоит — это Чимин не хочет никуда двигаться, и время течет для него с небывалой скоростью. «Завтра» слишком громко звучит. «Завтра» означает сообщения матери, сестры, осмотр какого-нибудь жилья, созвон с Хосоком касаемо работы и, если повезет, собеседование; постоянное мотание туда-сюда, трата физических и моральных сил, приближающаяся зима, долги и экзамены. Дожить бы до конца курса, уйти на каникулы, поселиться под замерзшим мостиком в парке, с которого дети будут скатываться по льду, и превратиться в японского екая. Вот такие запросы у Чимина. «Как набраться нервов и моральных сил?» — так бы звучал его запрос в гугле. Пак был бы не против даже мантры почитать, заклинания какие озвучить, помолиться на худой конец. Чонгук тыкается в его затылок макушкой головы, которую он опустил вниз, носом зарывшись в капюшон худи Чимина, будто кошак зарывается мокрым носом в свои лапы. Большой черный кот — сытый, холеный, мягкий, с хитрым прищуром. Пак больше напоминает себе дворового кота с черепашьим окрасом, что прячется под машины при виде людей — он вздрагивает, замерев. Пак Чимин его лучший друг. Ему должно быть похуй. В телефоне, забытом в рюкзаке, сотня сообщений и повисшее в воздухе обещание извиниться перед своим парнем, который прождал его свыше часа ради встречи. Пак Чимину все что угодно, но только не «похуй».