3
10 февраля 2023 г., 13:15
Первое чувство — тяжесть. Второе чувство — усталость. Третье — дикая пульсация в голове. Конечности будто онемели, шея, будучи в максимально невыгодном для нее положении, чертовски сильно болит — настолько, что Чимин жмурится, еще толком не проснувшись. Шумно выдыхает, через толщу снега в голове слыша, как что-то без умолку трезвонит, бьет по ушам, голове, всему телу в принципе. Пак кое-как разлепляет веки, тут же жмурясь от солнечного света, льющегося из небольшого окна, и кое-как приподнимает голову. Не мудрено, что это движение имеет последствия в виде пульсации в голове, которая и вынуждает парня зажмуриться до разноцветных бликов в глазах. Чимин размыто, но видит, как Чонгук ползет к…
Ползет?
Чон, будто военный, крадущийся по сырой земле, перемазанный грязью, потный, раненый, тянется к своему рюкзаку. Лежит трупно, разумеется, тела своего не приподняв даже. Слепо ищет свой трезвонящий телефон, и Чимин первые секунды думает, что он чокнулся окончательно. Чонгук в одежде. Вчерашней. Почему он в одежде? Который час вообще?
— Какого ху… — охрипший тихий голос Чона рушит звенящую тишину общажной комнаты.
Парень какое-то время держит мобильный у уха, слушая собеседника с перекошенным лицом, в котором читается все отвращение к живому миру, а потом голова не выдерживает. Все. Штатив устал. Чонгук укладывается щекой прямо на пол, оставляя телефон лежать на ухе. Он даже не поддерживает его рукой.
«А вы, собственно, где, блять?» — возмущенный женский голос из трубки. Динамик слишком громкий для сонного Чона, но он также слишком беспомощен и ленив, чтобы поднять руку, взять телефон и уменьшить звук.
«Вы» — потому что Чонгук и Чимин идут всегда вместе.
— Мы спим, еблан, сегодня выходной, — через силу проговаривает Чонгук, проглатывая буквы. Глаза его полузакрыты. Он где-то между жизнью и смертью, не иначе. Пак держит голову все так же приподнятой, но веки его опущены.
«Что? — нервный смешок в трубку. — Идиоты, вы неделю попутали — вторник выходным будет на следующей неделе, — говорит девушка, поняв, что к чему. — Взяли хуй в руки и пошли, — в приказном тоне говорит, добавляя: — У нас на первой паре было человек семь, придите хотя бы ко второй, хотя бы к половине второй», — просит, потому что за отсутствие большей части группы влетит в первую очередь ей как старосте.
— Чими-ин, — протяжно стонет Чонгук, приоткрыв веки, дабы понимать, в какую сторону он стонет. — Это Инна. Она говорит, что нам нужно на пары.
«Нам» — потому что Чонгук и Чимин пишутся слитно.
— Блокируй ее нахуй, она мошенница, — осипшим голосом проговаривает Пак, чтобы в следующий момент лбом упасть в мятую после сна подушку.
— Мой муж мне запретил с тобой говорить, он сказал, ты мошенница, — говорит Чонгук девушке, скидывая всю ответственность на Чимина, который все очень хорошо слышит. Опять же, что? Правильно — к сожалению. Пак руками берется за края подушки, прижимая ее к своим ушам скорее больше в надежде задохнуться, чем спастись. От чего? Вопрос хороший. От всего сразу, судя по всему. Сейчас явно утро, а утро в принципе хорошим не бывает.
У Чимина же что утро, что день, что вечер, что ночь — все один хуй разница.
«Я лишу вашу семейную идиллию возможности плодиться», — угрожает староста, на что Чонгук с наигранностью тянет:
— Оу, ноу, какая потеря, — а через пару секунд добавляет чуть более серьезно: — Съебись и утопись, Инна, мы приедем как приедем, — Чон медленно принимает сидячее положении, и, не вслушиваясь в ответ девушки, сбрасывает вызов. Откидывает телефон на пол, пальцами надавливая на пульсирующие веки. — Блять, — шумно выдыхает всю ту обреченность, которая бежит по венам вместо крови, и зовет друга: — Чим. Чимин. Пак Чимин, — повышает голос.
— Я слышу, — раздается ворчание из глубин подушки.
— Надо собираться, — бездумно произносит Чонгук, осматриваясь с таким видом, словно это не его комната и он тут не проживает — так, чисто проездом.
— Ты еблан? — Пак поднимает голову, сквозь растрепанную челку глянув на силуэт друга. — Мы собраны, — они спали в одежде. Как уснули по приходе сюда, так и проспали до самого утра, ни разу не просыпаясь, что поразительно, потому как Чимину очень сложно засыпать где-то вне дома. — Почему ты на полу? — переводит тему Пак, задав интересующий его вопрос. Наблюдает за тем, как Чонгук поднимается на ноги (не без помощи стола и стен).
— Потому что грохнулся с кровати, — отвечает Чон, встряхнув рукой черные, торчащие во все стороны, волосы. В прямом смысле торчащие — некоторые пряди стоят по стойке смирно, будто их тянет магнитом к неизведанной точке. Одежда тоже мятая. Чимин чувствует себя так, словно они бомжи, которые бухали несколько дней подряд и теперь им нужно привести себя в божеский вид, чтобы в колледже их не приняли за конченных фриков.
— Я тебя скинул? — уточняет Пак. Зачем, правда, — непонятно, потому что в случае положительного ответа извиняться не планирует.
— А я знаю, что ль? — Чонгук проходит в ванную, оставляя дверь открытой. Свет не включает — ему, видимо, нормально в потемках бродить. — Я спал, мне было насрать, ты ли меня скинул или это я скинулся, — звучит его голос параллельно со льющейся из крана водой. Чимин моргает пару раз, трет сонные глаза, и его действия отдают неприятной пульсацией, что случается, когда мало спишь.
Вставать с кровати нет ни малейшего желания. Ехать на пары, соответственно, тоже. Пак так и сидит в одном положении в течение минуты, тупым пространственным взглядом пялясь в пол. Мыслей в голове мало и слишком много одновременно. Вялое состояние. Погода на улице такая же. Нос заложен из-за утренней прохлады, что окутала комнату, в глазах до сих пор мелькают пятна, а расфокусированный взгляд приносит лишь головную боль. Чимин моргает, наивно пытаясь избавиться от дискомфорта в глазах, но от этого никуда не денешься. Зрение дерьмовое. Вот и вся причина. Минус три дают о себе знать. Пак заставляет себя двинуть конечностями. Сползает с кровати. В прямом смысле. На четвереньках добирается до брошенного Чонгуком телефона, чтобы глянуть время.
Собственный же телефон Пак бы предпочел сжечь и выбросить в Атлантический океан на корм кашалотам.
9:20. О. Потрясающе. Они успеют к началу второй пары, — может, даже раньше, если постараются. Печально. Прискорбно.
— Какие пары сегодня? — интересуется Чимин, слыша, как вода выключается в ванной.
— А я ебу? — глухой ответ. Пак слабо усмехается. — Ты у кого это спрашиваешь вообще? Я до сих пор соотношение названий с предметами не знаю, — скрип двери. Чимин поворачивает голову, глянув на вышедшего Чонгука.
Тот… Выглядит хорошо. Идеально, если так можно выразиться.
Черные волосы с мокрыми кончиками зачесаны назад, очевидно, пальцами, поэтому некоторые пряди выбиваются — Пак может проследить за тем, как с них капает вода. Он может даже проследить за тем, как она скатывается по мокрому подбородку, по лбу, оставляет мокрые круги на свитере, ведь Чонгук не удосужился нормально вытереться, если вообще утруждал себя этим. Ресницы, слипшиеся от влаги. Чон шмыгает носом и коротко трясет головой. Чимин тут же зажмуривается, потому что капли влаги попадают и на него. Ощущение, словно пес обвалялся в луже, а потом решил обрадовать хозяина, поделившись своей радостью. Прическа тут же превращается в дуэт мокрых и сухих волос, что, кстати, хорошо вписывается в общий образ человека, который готов брать опять рюкзак, папку и шлепать на учебу: чертить, резать, строгать. Пак все еще сонным взглядом пялится на друга, поджав напряженно губы, потому что вспоминает об уведомлениях в своем телефоне и предстоящих скандалах, причиной которых стали его осознанные действия.
Если помятая вчерашняя одежда, взлохмаченный вид и…
— Мать моя Мария, отец его Иосиф! — громко восклицает Чонгук с округлившимися глазами двинувшись к своему столу, у которого сидит Чимин. — Очечи, — искреннее удивление вызвано желтыми прямоугольными очками, замеченными на одной из полок. — Я, блять, буду звездой моды, — Чон стоит рядом с Паком, потянувшись к аксессуару, пока Чимин невольно сжимается от повисшей над ним тени и запаха.
Замирает, будто готовится к приближающейся опасности. Старается, к тому же, не дышать вообще. Чонгук пахнет влагой и самим собой: обычный парфюм с какими-то пряными нотками, который он не меняет со старшей школы, порошок для одежды. И все. Это все, что необходимо для Чимина. Это происходит спонтанно, ведь за годы их совместного времяпрепровождения Пак научился контролировать свои мысли, а потому и чувства по отношению к Чонгуку, но частые моменты повседневности дают трещину в выстроенной дамбе. Шутки и громкий смех, искренность и предложение пойти вечером в кафе познакомиться с шахматистами, нелепые движения, из-за которых Чон что-то роняет, разбивает, забывает, истерит, успокаивается, вновь смеется. Один повседневный день — ряд причин для образования новых трещин, которые в конечном итоге приведут Чимина к нервному срыву, краху, потопу. Он задохнется под водой.
Пак считает, что научился контролировать свои мысли.
Но Чонгук резко появляется у его лица — так быстро, что Чимин вздрагивает, округлив в шоке глаза и чуть ли не дернувшись всем телом. Корпус едва заметно отклоняется назад. Зрачки впиваются мертвой хваткой в Чона, который блестит зубами, сидя на корточках, и говорит:
— Зацени.
На его глазах большие очки с желтыми стеклами внутри. Чонгук театрально подмигивает, одновременно с этим цокнув языком.
Чимин считает, что научился контролировать свои мысли. Чонгук сидит перед ним с яркой довольной улыбкой, говорящей Паку: «У тебя по математике два, пересчитывай».
— Аполлон ебучий, — срывается с губ Чимина едва слышно, но друг находится так близко, что способен услышать даже чужое дыхание. Чон нисколько не обижается — лишь улыбается довольно, поднимается на ноги, разумеется, с несерьезным кокетством кинув:
— Я знал, что ты от меня без ума.
Это знают, блять, все. Это знает весь гребаный мир: каждая травинка, капля росы, сова в глухом лесу, леопард, сидящий на ветке, и мегалодон, вымерший миллионы лет назад. Все. В новостях должны уже крутить срочные новости о бессрочной влюбленности Чимина, собирать саммиты, поставить этот факт на вершину всех остальных, чтобы он был выше Эвереста и чтобы сам Дьявол уже закатывал глаза от очередной новости про Чонгука и Чимина. Рогатый черт должен закрыть им дорогу в Ад, потому что они оба его откровенно заебали, и терпеть их рожи он больше не намерен. Пак смотрит на своего друга настолько долго, что мог бы за это время нарисовать около сотни его портретов и еще около десяти тысяч эскизов, написать курсовую, название которой будет громко кричать: «Тысяча причин поцеловать своего лучшего друга». Эту курсовую у Чимина экспроприируют, чтобы показывать подрастающему поколению в качестве примера того, что даже у такого амебного тупого существа, как Пак Чимин, есть проблески фантазии и интересных идей в голове, ведь курсовая будет состоять из ста листов, половина из которых его ночные сюжеты в голове. И каждый сюжетный поворот приводит их к романтической линии.
Чимин разбивается о реальность в мясо, в кишки, в лепешку, чтобы быть сожранным голодными воронами через какие-то жалкие полчаса.
Курсовую он бы сжег, как жгутся костры шабашей, и не позволил бы ее у себя отобрать.
Он бы написал новую курсовую, за которую весь мир бы его забанил, завыл, а Дьявол помер со скуки. Преподаватели бы сожгли эту курсовую сами вместе с ее же автором, и фразу: «Тысяча и одна причина не целовать своего лучшего друга» запретили бы по всей стране.
***
— …По логике вещей здесь тоже должно быть триста. Получается, если у тебя здесь триста, то у тебя весь предбанник триста. Но он не получается триста. Пара секунд молчания, наполненного смысловой нагрузкой и анализом чертежа. — Нет, только вот здесь триста, — девушка указывает механическим карандашом на одну из многочисленных линий. — Видишь, где половина по оси. — Но тут тоже, если посмотреть, ось идет: тут шестьсот, тут половинка, а это триста. Ось идет куда? Ось идет вот так, — Чонгук указывает уже своим карандашом на размерные линии. — Это, предположим, миллиметр, а вот это тогда сколько? Походу, два миллиметра… Чимин называет эту рубрику «сначала попыхтим, а закончим на „хуй с ним“». Он сидит, подпирая щеку тыльной стороной ладони и наблюдая за тем, как Чон вместе с одногруппницей пытаются разобраться в чертеже коттеджа, который был выдан всей группе в печатном виде. Со всеми размерами, со всеми построениями. Задача заключается в том, чтобы заданные размеры перевести в нужный масштаб и начертить на миллиметровой бумаге. В теории звучит легко. На деле — взять веревку с мылом и вздернуться. Потому что малейшая ошибка в миллиметрах — у тебя поплывет весь чертеж, а переделывать на сто раз ни у кого нет ни сил, ни нервов, ни времени. Паку дурно, даже когда он на этот чертеж смотрит, у него продуктивность из-за утра где-то под плинтусом валяется, поэтому вместо того, чтобы работать, он просто наблюдает за разговорами одногруппников. Знаете, в чем проблема? В том, что если у тебя нет настроя «продуктивничать», нет, так называемого, «вдохновения», если твой взгляд смотрит на бумагу и не может ни на чем сосредоточиться, то и сделать ты хорошо работу не сможешь. Твое тело физически на это не способно в данный момент, понимаете? Чимин долбится в глаза, цифры перед ним пляшут танго. В идеале ему надо бы послушать разговоры собратьев, но, опустив взгляд на свой полудохлый коттедж, он думает лишь о том, что был бы не против его скомкать и сожрать. — У меня что-то не сходится, — доносится со стороны рядом сидящего Чонгука. Девушка стоит над ним, согнувшись, чтобы исследовать своим зорким взглядом чертеж парня, и через мгновение выдает: — А где ошибка? — внимательно всматривается в чертеж, кажется, намереваясь пробурить в нем скважину. — Может, ты тупой и здесь не триста сорок миллиметров, — от безнадежности выдвигает доступный вариант. — Действительно, — сарказмом на сарказм отвечает Чонгук, вмиг став опять серьезным, дабы добавить: — Но вот здесь все еще не сходятся стены, — указывает на кухню. Чимин, лениво созерцающий всю эту картину, не выдерживает и с каменным лицом бросает: — Ну пиздец, че. Переделывай все нахуй. — Ага-ага, а сам-то? — не остается в долгу Чонгук, кивнув на чертеж друга. — Ты знал, что стена гостиной не три, а два миллиметра с каждой стороны? Чимин лениво моргает, первые секунды никак не реагируя на замечание парня, но потом сомнение берет над ним верх. — У меня все норм, — отвечает, но брови предательски сводит — причем взгляд его напряженный, потому что в своем «норм» он, по правде говоря, уверен так же, как и в своей самооценке. Чонгук скептически глядит на него, мол, ну, давай, проверь. — Наверное, — вырывается из Чимина. Он напрягается сильнее, глянув на наполовину готовый чертеж со словами: — Видишь, у меня все норм, — берет миллиметровку, показывая ее Чону. Тот, в свою очередь, находит гостиную, пробегается по ней взглядом, чтобы выдать: — Ага, а вот тут четыре, — тычет грифелем в листок. — И поэтому комната у тебя сползет вниз на миллиметр. Пак хмуро всматривается, и, к сожалению, находит подтверждение словам друга. Осознание того, что ему придется полностью всю начерченную половину стирать из-за жалкого миллиметра, приходит быстро. Мгновенно. — Пиздец, — Чимин бьется головой об стол, а сверху на нее, будто метеорит, сваливается чонгуково: — Че, довыебывался? Пак думает: «Я готов отсидеть за убийство». Во-первых, он не выбирал всю эту жизнь — ему бы хотелось родиться попугаем — никак не человеком. Все свое детство он не понимал, почему был рожден именно самим собой, а не какой-то другой сущностью. Во-вторых, Чимин не любит признавать, что и на старуху бывает проруха, но жизненную истину «хорош в одном, обязательно проебешь в другом» познают даже умнейшие. Даже Боги. Даже Дьяволы. И Пак в далеко не тонкой материи сего познания преисполнился. Тем временем, жизнь на месте не стоит. Идет третья пара из пяти, и, хоть они с Чонгуком явились в итоге к половине второй, чувствует себя Чимин изжевано на все триста, как эти гребаные миллиметры, процента. Он совершенно не понимает, как собрался ехать смотреть квартиру после шести вечера, если уже сейчас не чувствует себя живым. Может, он поторопился и не стоило писать касаемо аренды комнаты во время пары? Может, надо перенести на завтра? Но завтра тоже пять пар, и, вспоминая об этом, Пак понимает, что подходящего времени в таком случае просто не будет никогда. — Я не понимаю, что тут… — доносится до Чимина недоуменный голос Чона, который продолжает с одногруппницей обсуждать чертеж коттеджа. Та отвечает: — Так у тебя миллиметр сполз. Пак приподнимает голову, чтобы взглянуть на друга и выплюнуть с особым садистским удовольствием: — Че, довыебывался? 1:1 Настроение Чимина даже чуть-чуть улучшилось. — Девушки, молодые люди, что сидим? Подходим, — голос преподавательницы выводит из строя, потому что подходить и показывать ей чертежи мало кто хочет, даже несмотря на то, что никого она жрать не собирается. — Тебе надо, ты и подходи, — бубнит себе под нос Чонгук, напряженно упираясь пальцами в виски с намерением натянуть их себе на голову. Пак едва заметно усмехается, принимаясь делать вид, словно катастрофически занят работой. Кабинет, в котором сидит их группа, большой и просторный — за одним столом при всем желании может поместиться человека четыре, но сидят обычно по двое, так как помещение предназначено для тонкой работы. Вот чертежи, например. На каждом столе есть две небольшие лампочки, чтобы не сломать себе зрение. Студенты спокойно работают, переговариваясь между собой и перебегая от одного стола к другому (всего столов штук шестнадцать, по восемь на один ряд) без зазрения совести. Спасибо их творческой специальности, они находятся в свободном плавании — перемещаются по кабинету даже во время пары, чтобы проконсультироваться с одногруппниками, попросить совета или помощи, а, может, просто поговорить о том, о сем. Кто-то находит дополнительные стулья и подсаживается третьим или четвертым человеком за один стол. Чимин называет это коллективной работой. Преподавательницы по данному предмету две и ведут они одновременно. Первая — святой души женщина. Вторая, что лет так шестидесяти, — будет пострашнее, потому как более строга. Тем не менее, профессионализм у них обеих одинаков. Так вот, идти мало кто хочет именно ко второй. Первая же решается пройтись по кабинету, глянуть, чем заняты ее драгоценные студенты. Как только Чимин замечает ее приближение, то поднимает взгляд на женщину с крашеными рыжими волосами, которая останавливается прямо перед их столом. Чонгук, по-прежнему сидящий с видом, словно в его голове взрываются орбиты, говорит не глядя: — Здравствуйте, я ничего не понимаю. Преподавательница улыбается с пониманием, обходя стол боком, чтобы приблизиться к парню. Их одногруппница, которая тоже хочет разобраться в чертеже, уступает ей место, но все равно наблюдает за ситуацией. Иначе говоря, объясняя Чонгуку, она будет объяснять всем троим. — Вы округляли к минусу или к плюсу? — спрашивает женщина. — К минусу, — отвечает Чонгук. — Ага, — кивает, — но если Вы округляете все к минусу, то у Вас изменяется изначальный размер, понимаете?.. — она принимается объяснять Чону его ошибку, и Чимин с девушкой наблюдают за этим, чтобы в своих чертежах не допустить подобного. — …Если Вы округлили девятьсот пятьдесят до тысячи, то с другой стороны Вы должны округлить восемьсот пятьдесят до восьмисот, чтобы восполнить потерю. Судя по лицу Чонгука, он скоро закипит, как чайник. И Чимин его понимает, потому что обычно ты забываешь, что и куда округлял, уже спустя пять секунд после этого самого округления. — А Вам западло провести полмиллиметра? — интересуется женщина, указав на еще одну промашку Чона. Тот, будучи в ахуе от ее слов, отвечает прямо: — Западло, очень западло. Чонгук выглядит контуженным, не иначе, поэтому, когда звенит звонок, оповещающий о начале перерыва в паре, он свободно выдыхает. Еще минута разговоров с женщиной, и та оставляет его в покое. В кабинете поднимается шум. Все начинают переговариваться, большинство в принципе покидают помещение, чтобы сходить в магазин, к автоматам или еще куда. — По моим подсчетам, у нас с тобой около двадцати долгов, — задумчиво проговаривает Чонгук, глянув на Чимина через свои новоиспеченные желтые очки. — С учетом того, что у того же Юнги их под сорок, а у некоторых экземпляров под пятьдесят, проблем у нас, по сравнению с ними, не особо много, — успокаивает себя как может. К сожалению, успокаивать себя можно сколько угодно, только вот проблем от этого меньше не становится. Чонгук придерживается позиции оптимистичного пессимизма. Чимин поджимает обреченно губы: — Ты же понимаешь, что нам нужно разгрести это за четыре недели? За которые появятся столько же долгов, сколько они сделают. — Понимаю. В этом и проблема. Ладно, — Чон встает из-за стола, — я пойду к автоматам сгоняю, — оповещает Чимина, который кивает, уткнувшись лицом в сложенные руки, чтобы поспать. Чонгук достает из кармана джинсов мобильный, как только закрывает за собой дверь кабинета. Спускается по лестнице, ища нужный контакт, что не занимает у него много времени. Прислоняет телефон к уху, слушая гудки, пока минует третий этаж. Кто-то чуть не врезается в него, но Чон спокойно отходит в сторону, освобождая студентам путь. «Да», — звучит голос в трубке. Чонгук сразу спрашивает: — Не отвлекаю тебя? «Нет, у меня перерыв», — бросает Хосок, шебурша чем-то на заднем плане. — О, отлично, я касаемо Чимина, — сразу же говорит Чон, на что получает слегка саркастичное: «Поразительно, что это не Чимин звонит касательно тебя, — а это случается весьма часто, кстати. — Что-то случилось?» — немного напряженно. — Ну, вроде да, а вроде и нет, — неоднозначно тянет Чонгук, спускаясь на первый этаж и шагая вдоль по коридору в сторону автоматов со снеками и напитками. — Ему нужно найти работу, а без опыта он никуда, короче, не ткнется — разве что грузчиком каким-нибудь, но он развалится на двести мелких частичек, поэтому я подумал, что самый хороший вариант — это администратор в твоей студии, — выкладывает все как на духу. — Тебя там все знают, так что при должной рекомендации… «С чего вдруг вообще такая надобность? Мамаша, да?» — догадаться не сложно. — Почти. К ним бабка приезжает через неделю на месяца два вроде? Она в любом случае на дохера времени останется, — делится своими мыслями. — Поэтому он захотел свалить куда угодно, только чтоб дома не пердеть, а его отчаяние доходит до мыслей о кошивоне и ночевки под мостом — я уверен. Да и думаю, дело не только в бабке. Он просто уже порядком заебался, еще немного — и у него кукуха полетит окончательно, — Чонгук достает наличные, вводя номер напитка, который хочет взять. «Дерьмово. Хорошо, я поговорю с ребятами, придумаю что-нибудь. Если не выйдет, подыщу что-нибудь другое. Неделя, да?» — В идеале, еще раньше, — признается Чонгук, наклоняясь, чтобы взять содовую с дыней. «Окей, давай тогда». — Ага, — кидает Чон, вешая трубку и убирая телефон в карман. Стоит с баночкой в руке, пиля взглядом остальные напитки. Пару секунд проходит — и Чонгук набирает номер еще одного напитка. Возьмет Чимину тоже. Чон не считает это жалостью, но и неебическим проявлением заботы тоже не назовет. Если бы у друга все было в порядке с деньгами, то вряд ли бы парень покупал ему что-то мелкое по типу еды, потому как в этом не было бы надобности, но у Чимина не все в порядке в принципе. Ни в семье, ни, автоматически, с самим собой. Чонгук наблюдает за всем этим уже четыре года, за которые обстановка только ухудшилась, поэтому Чон предпочтет назвать это не жалостью, а сочувствием, помощью дорогому человеку. Он плохо умеет проявлять заботу о других людях, так что стоит делать это хотя бы в мелочах. Чонгук не стремится быть к кому-то внимательным и нежным, но он пытается изменить себя. Чимину нужна полноценная работа, но максимум, что он сможет найти без какого-либо опыта, это обычная подработка, которой жилье не оплатишь, поэтому в ход идут связи. Самые же адекватные, проверенные и легальные связи — это Чон Хосок, который тоже хорошо знает, какое настроение имеет дом Пака. Чонгук поднимается на шестой этаж, заходя обратно в кабинет. Ставит рядом с Чимином напиток. Тот приподнимает голову, пару секунд пялится на бутылочку сока личи с поверженным: — О, спасибо, — принимает сидячее положение, обеими ладонями обхватывая напиток. Брови чуть сдвинуты к переносице. Пак вроде бы и рад, а вроде ему становится тошно от материальной заботы о себе. Чувствует себя еще более жалко. Черт. — Ты не хочешь написать отцу? — резко спрашивает Чонгук, присаживаясь за стол и подпирая щеку ладонью. — Че? — слетает с губ Чимина немного грубо. — Он у тебя адекватный мужик, вон, у него двое детей растут, поймет ситуацию, если расскажешь, — невозмутимо говорит Чонгук, считая эту идею вполне себе хорошей. — Ты и Сонен его первые и самые взрослые дети, и у тебя есть преимущества, потому что с батей общаешься только ты. По сути, он платит алименты только за тебя, ведь ты еще недееспособен, так почему бы тебе с ним не поговорить? Немного надавишь на жалость, попросишь, чтобы он помог тебе материально первое время, пока ты на ноги не встанешь. Как только ты устроишься на работу, то он не будет обязан платить деньги, но ты все еще его сын и можешь попросить об элементарной помощи, — высказывается Чон, зная, что отношения у Чимина с отцом реально нормальные. В последние два года они часто списываются, порой видятся, разговаривают — мужчина даже как-то раз познакомил его со своими детьми. У Пака всю жизнь не было любви и теплых чувств к отцу, но так как мать просила его поддерживать отношения с ним, Чимину приходилось играть роль сынка. Только вот сынок стал старше, и схема женщины скоро обернется против нее же. — Ты хочешь, чтобы она вычеркнула мое имя из своей жизни? — спрашивает Пак, глянув на Чонгука как на дурака. Тот же не понимает, откуда столько скепсиса. — С хуя ль? Попроси его не говорить ей, что он будет платить тебе деньги, вот и все. Да, это не та сумма, что и за алименты, но тоже хорошо. Плюс какая-нибудь минимальная зарплата — и у тебя есть деньги на малюсенькую квартирку… — Квартирку? — Чимин выгибает бровь как он умеет. — А питаться я буду путем фотосинтеза, да? — еще никогда парня так завуалированно овощем не называли. — Обещаю, что буду присылать тебе еду по голубиной почте, — дает обет Чонгук, положив руку на сердце. «Кретин», — думает Чимин. — А! — восклицает Чон, дернувшись, когда Пак бьет его длинной металлической линейкой по голове. — У тебя че там, рука телескопическая? — потирает макушку головы с таким видом, словно ему булыжник прилетел. Чимин закатывает глаза на эту театральность, потому что Чонгук смеется. Громко, заразительно смеется. Что смеется? — непонятно. — Доброе утро, — дверь кабинета хлопает, и помещение сжимается под натиском стука каблуков и громкого голоса. Оставшиеся в кабинете студенты поворачивают голову, здороваясь с куратором их группы, — тридцатипятилетней женщиной, ведущей информационные технологии. Чонгук с Чимином прослеживают за ней взглядом, но не здороваются. Она их бесит по определенным причинам. — Так, скажите мне, кого сегодня нет? — женщина присаживается за одну из парт, раскрыв журнал и осмотрев присутствующих в кабинете. — Соль сегодня есть?.. И начинается ничем не примечательная монотонность. Рутина. Обыденность. Кто-то опаздывает, кого-то не будет, кто-то не принес заявления, кто-то слишком много прогуливает, поэтому пару замечаний касаемо этого приходится выслушать — в общем, ничего, что выбивалось бы из обычного учебного процесса. Весьма скучно даже для Чимина, а о Чонгуке и говорить не стоит. — О, она Вам писала вчера? Зачем? — звучит голос их одногруппницы, и оба этих вопроса она адресует кураторше. Та отвечает: — Спрашивала, есть ли у нее возможность вернуться, — отвечает женщина. Пак сразу понимает, о чем речь, — они говорят об уволившейся месяц назад преподавательнице. Ну, как сказать уволившейся? Это была настолько некомпетентная женщина, что на нее в течение всего этого года жаловалась не только их группа, но и все старшие курсы. — Вы лучше напишете ей и спросите, куда делись мои работы? — продолжает одногруппница. — Она на просмотре их утащила, и черт знает, где они. Походу, просто в карман загребла и свинтила, — некоторые в кабинете смеются, а вот самой девушке не до смеха. — Сказала, что это пойдет на благо колледжа, только в колледже ее уже нет, как и наших украденных работ, — возмущение хорошо прослеживается в ее словах. — Вот куда она их засунула? Чонгук бросает взгляд на одногруппницу, влезая в разговор с уверенным: — Да в толчке повесила в рамочку, — на полном серьезе заявляет, — если еще на туалетку не пошли ваши работы. Все присутствующие, включая кураторшу, посмеиваются. Чимин пускает тихий смешок, но в последующее развитие диалогов не вслушивается. Интересно, конечно, сплетничать, да не до этого ему, если быть откровенным. Парень проверяет свой телефон, смотрит на время, понимает, что ему все же надо осмотреть комнату с квартирой. Надо поговорить с Хоном, потому как Чимина игнорирует собственного же парня уже сутки, и это слишком уж свинское отношение к нему, ведь парень неплохой и не заслуживает такого дерьмового партнера, как Пак Чимин. У которого сегодня под ночь (потому что именно в такое время он вернется) состоится умопомрачительный разговор с матерью. Знаете почему? Правильно — потому что он игнорирует ее со вчерашнего дня. И сестру. И брата. И в принципе всех, кто ему писал, пишет, будет писать. Он не игнорирует только Чонгука, проводя с ним чуть ли не каждую секунду всего своего времени, хоть этот человек и является одним из главных источников всех проблем, сам того не подозревая. Каждый раз, когда Чимин смотрит на это вырви-глаз пятно, его бьет током: любая девиантная мысль, любой брошенный в его сторону взгляд сопровождается новым разрядом. Цепкие глаза Чона перебегают от говорящего к говорящему, он приоткрывает заинтересованно рот, скользя пару раз языком по губам, что-то говорит, активно участвуя в диалоге, — и Пак чувствует, как поджариваются его внутренние органы. Чимин сдохнет явно раньше, чем попытается исцелиться. Он обуглится сажей из-за привычки Чонгука кусать свои губы и щекотать внутреннюю сторону щеки языком. У Пака сердце давно очень слабое, но, тем не менее, он бережно хранит в его закутке весь перечень их крепких взаимоотношений, не выходящих за границы легальности. В случае Чимина — летальности. — Чонгу… — Пак оборачивается на друга, с желанием прервать его дебаты и спросить, есть ли у него замазка, но замирает. Глаза удивленно округляются. Чимин на пару секунд теряется в просторах бесконечной Вселенной, после чего совершенно серьезно, без определенных эмоций из него вырывается: — Ты умираешь? Чонгук поворачивается в его сторону, бросив вопросительно-недоуменное: — Че? — Хуй через плечо, блять, — брови Чимина вдруг сходятся на переносице, взгляд его темнеет в одночасье, пугая тем самым Чона. Последний совершенно не понимает, что у друга перемкнуло, и на понимание времени у него нет. Пак делает резкий выпад в его сторону, отодвинув чертежи Чонгука ближе к своей части стола, словно парень чуть воду на них не разлил, и это действие еще сильнее обескураживает Чона. — Че с тобой, не понимаю? — глупо моргает, ощущая себя так, словно он главный гвоздь программы в цирке каких-то уродцев, потому что взгляд Чимина… Растерянный? Раздраженно-растерянный, если вдаться в подробности. Пак хватается за свой рюкзак, роя в нем целую яму в поисках чего-то. Прямо сейчас Чон чувствует себя тупым. Очень. Как будто он какой-то инвалид травмированный. Парень хмурится, с желанием взъесться и гаркнуть на Чимина, чтобы тот объяснил нормально, какого хера творится, но как только Чонгук открывает рот, на губы попадает что-то неприятно теплое, облепляет язык, давая сполна прочувствовать этот металлический вкус. Вот в этот-то момент и доходит. Чон бросает резкий взгляд на поверхность черного стола, замечая на нем несколько больших темных капель, объясняющих причину, по которой Чимин поспешил убрать бумаги. — О. Походу, у меня кровь из носа течет, — тупо говорит Чонгук, аккуратно касается пальцами носогубных складок, чтобы оставить на подушечках пальцев красные кровоподтеки. — Шерлок ебучий, — плюется Чимин ядом, открывая маленькую пачку сухих салфеток. Если честно, он в ахуе. Максимум, что он понимает это: 1) надо отвести Чона к замдекану, 2) кажется, он подыхает. Чимин или Чонгук — понять сложно. — Поднимайся давай, — командует Пак, взяв друга под локоть. Тот не противится, позволяя проявить заботу о себе. Послушно принимает несколько сухих салфеток, прижимая к носу. Некоторые одногруппники, обратившие на них внимание, провожают их взглядом до двери, но вопросов никаких не задают. — Я не инвалид, — бурчит Чонгук, лениво волоча ногами. Чимин закрывает дверь, шагая в небольшое подсобное помещение сразу напротив — там всякие художественные принадлежности хранятся, а еще есть раковина и тряпки. — Ты клоун. Все клоуны моральные инвалиды, — парирует Пак, открывая старый кран с водой и беря под руки самую чистую маленькую тряпочку (кажется, это даже не тряпочка, а ткань для драпировки). Спасибо дорогому колледжу, в котором горячая вода только на шестом этаже, до которого, судя по всему, можно долететь только после смерти на ангельских крыльях. Во всех других туалетах и уборных теплой воды нет, так что Чимину приходится терпеть холод, пока он мочит тряпку. Ждет, когда из крана поползет лед. — Ты паришься больше, чем я, — проговаривает Чонгук, спокойно стоя рядом. Вообще ничем не обеспокоен, хотя кровь, судя по полностью залитой алым одной из салфеток, идти не прекращает. Чон начинает чувствовать легкое покалывание в носу. — Ты подыхаешь, — уверяет друга Чимин, выключая кран с водой. Делает все быстро, реально беспокоясь за Чонгука, которому бы открытое окошко, сигаретку и чмокнуть губами фильтр. Придурок. — Я думал, ты хочешь, чтоб я сдох, — улыбается Чон окровавленными губами. Чимин думает лишь о том, что от крови на этих губах его сейчас хватит мандраж. — Ты не можешь сдохнуть. Ты меня кормишь, — как можно спокойнее говорит Пак, забирая из рук друга жалкую скомканную окровавленную бумажку и выкидывая ее в мусорку под раковиной. Оборачивается на Чонгука, который преспокойно прижимает к себе ледяную мокрую тряпку, будто он реально просто прохладиться решил. «Так, ну, вроде он в почти в норме», — думает Чимин, пытаясь обмануть сердце, стучащее, как старый локомотив. Еще чуть-чуть — откажут тормоза, открутятся колеса и произойдет взрыв. «Так, ну он дышит, не теряет сознание, не блюет кровью», — думает Чимин, цепким взглядом следя за Чонгуком, чьего носа какое-то время за тряпкой не видно. «Так, ну…» Чон на пару секунд убирает от себя ткань, уже порядком перемазанную в красной жидкости, и друг видит, что по мокрой коже из обеих ноздрей с большой скоростью растекается кровь, преодолевая преграду в виде губ с подбородком и капая на пол. — Пиздец, — выдыхает судорожно Чимин с таким видом, словно сейчас на месте Чонгука можно могилку поставить. Все. Это конец. Чон здесь, в этой шараге, копыта и откинет. — Мы идем к замдекану, — кивает сам себе Пак, положив руку на ладонь Чонгука и надавив, чтобы тот приложил холодную ткань обратно. Они выходят из помещения, и Чимин спрашивает: — Скажи честно, у тебя какой-нибудь рак легких? — Люди с раком легких не выплевывают кровь из носа, — отвечает Чон, шагая вслед за другом. Они начинают спускаться по лестнице, и Пак, будто дерганный кошак, каждые пять секунд стреляет взглядом в парня, проверяя, живой он или уже все, того самого. — Да какая, нахуй, разница. Туберкулез, — еще один бредовый вариант. Даже сейчас Чонгук пускает смешок, гортанно посмеиваясь: — Да хоть хламидиоз — мне насрать; если я и подохну, то только не в стенах шараги. — Это твое предсмертное желание? — Чимин немного успокаивается, даже умудряясь держаться на одной волне с Чонгуком и не падать в воду с головой. — Скорее, посмертное. Несколько секунд молчания. — Ай! — Чонгук дергается, когда по спине его бьет тяжелая рука Чимина. До кабинета замдекана, который является по совместительству еще учительской, добираются они сравнительно быстро, так как он находится этажом ниже. Дверь в него практически всегда открыта, поэтому Пак стучит по косяку чисто для того, чтобы его услышали присутствующие, после чего проходит внутрь со словами: — Простите, — окидывает взглядом два стола с компьютерами, за которыми обычно кто-то работает, но сейчас там никого нет, и один большой длинный стол. — Тут парню плохо очень, — быстро изъясняется, глянув на преподавателя по английскому. — Что случилось? — тут же реагирует бородатый мужчина лет тридцати, вставая из-за стола и подходя с обеспокоенным видом к ним двоим. Шикарной души человек, в котором большинство студентов души не чает, и он, в отличие от их кураторши, всегда готов помочь своим ученикам. Где-то в мечтах именно он их куратор, а не она. — У Чонгука кровь из носа пошла и не останавливается, — поясняет Чимин, пока мужчина жестом говорит парню присесть. — Замдекана здесь? — Нет, сидите здесь, я сейчас найду, — быстро проговаривает преподаватель, поправив свои очки. — Не отходи от него, — напоследок бросает, испаряясь из помещения в эту же секунду. — Ой, блять, сейчас такой консилиум соберется… — бурчит Чонгук в тряпочку, прислонившись к спинке стула. Не сказать, что он раздражен, но вот раздосадован — да. Дай Бог, они скорую не вызовут. — Чим, салфетки дай, пожалуйста, — просит парень, отрывая ткань от лица. Вроде бы кровь идет гораздо меньше. Пак достает из кармана худи пачку, которую специально далеко не убирал, и протягивает Чонгуку. — Почему у тебя кровь идет вообще? Тебе хуево? — спрашивает Чимин с хмурым видом. Это было слишком неожиданно, ведь ничего беды не предвещало совершенно. — Да не, — отмахивается Чон, удерживая у носа салфетку. — Может, давление скакануло, — легко пожимает плечами, глянув на напряженного друга. Походу, Пак и впрямь перепугался. Стоит сейчас весь такой хмурый, недовольный, нахохлившийся — прямо как темно-серая тучка, из которой зачастую никогда не идет дождь, но гром услышать вполне реально. Забавно. Чонгуку же вообще как-то без разницы. Если он не чувствует боли, то ему глубоко насрать, что там с ним происходит, так что его не беспокоит какая-то кровь из носа. Может, перепил, может, воздух слишком сухой в кабинете был, может, перетрудился. Да много факторов есть, но Чимину в голову приходят самые худшие: — У тебя проблемы с сердцем? — подозрительно сощуривается, с серьезным намерением выпытать из друга правду, на что тот только смеется. — Конечно, сдохну уже завтра, — плечи его дергаются от смеха, который растет по мере того, как сильно хмурится Чимин. — Еблан, — шепчет Пак себе под нос. — Ты… — Что тут у вас произошло, мальчики? — женский статный голос обрывает слова парня, приходящемуся обернуться на вошедшую в помещение мадам в облегающем красном костюме. Англичанина уже нет — он свой долг выполнил, убежав по делам и оставив их двоих на усмотрение тоже весьма молодой женщине. — Кровь. Из носа, — в который раз говорит Чимин. — У Чонгука. — Плохо себя чувствуешь? Кровь еще идет? — спрашивает замдекана весьма спокойно, но серьезно, потому что колледж все-таки несет ответственность за студентов, а сегодня медсестры в учебном заведении нет. Сплыла. — Со мной все нормально, это просто давление, я хорошо себя чувствую, — заверяет Чон женщину, чтобы та не додумалась вызвать гребаную скорую. Только этого ему не хватало в жизни. — Вы можете просто вызвать такси, и я поеду домой, — предлагает Чонгук самый щадящий вариант из всех возможных. — В каком кабинете у вас пара? — женщина смотрит на Чимина. — В шестьсот третьем. — Позови преподавательницу, вашу старосту и собери, пожалуйста, его вещи, хорошо? — просит. — Да, хорошо, — кивает Чимин и, кинув на Чонгука взгляд, выходит из кабинета. Пробирается через толпу студентов, которые закрывают проход на лестничную клетку, бегом добираясь до этажа выше. Входит в кабинет, в котором уже сидят все на своих местах в связи с недавним началом пары, и шагает в первую очередь к преподавательницам. — Чонгуку плохо, и замдекана просит кого-то из Вас подойти к ней в кабинет… И начинается цепочка действий, которую Чимину необходимо выполнить. Как только преподавательница под номером два, что более жесткого нрава, уходит, парень говорит пойти следом и старосте. Такая шумиха, словно кто-то и впрямь умирает, поэтому с большой вероятностью Чонгук будет жаловаться на то, что вокруг него кружат, как вороны над падалью. Пак подходит к их столу, замечая капли крови на твердой поверхности. Крови Чона. Неприятное чувство, но Чимин с ним справляется, вытирая жидкость очередной салфеткой и принимаясь собирать свои вещи и вещи Чонгука. Осторожно складывает все чертежи в папку, чтобы ничего не помялось или, упаси Господь, испортилось, и убирает канцелярию друга в рюкзак. Как знал Пак, что сегодня нужно было сидеть дома. Как знал. Они могли бы забить на прогул, на эти гребаные долги, сидеть в маленькой общажной комнатке и смотреть какой-нибудь дурацкий сериал. Совершенно глупый, лишенный здравого смысла и всей смысловой нагрузки, например «Секс в большом городе» или «Друзья». Чимин терпеть не может оба, но Чонгук всегда так увлеченно комментирует все происходящее в этих сериалах, что Пак не может не смотреть, ему не может не нравиться. Чон предложит: «А давай напьемся и будем смотреть „Очень страшное кино“?» и, Бог свидетель, Чимин ненавидит «Очень страшное кино». Это самое омерзительное, тошнотворное и мерзопакостное кинематографическое убожество. Но он согласится. Не словесно, нет, — он скажет, что Чонгук идиот, что он не собирается смотреть эту парашу, а потом, запивая свои слова алкоголем, добавит: «Да включай уже хуйню эту сраную». Чимин в прошлой жизни был золотистым ретривером, овчаркой, хаски. Хатико. Собакой. Чонгук любит собак — у них с отцом их три, а Пак каждый раз шугается их, потому что собак откровенно не любит и боится, но, тем не менее, всегда приходит к Чону домой, терпя этих животных. Чимин берет свои вещи и вещи друга, думая лишь о том, что им стоило остаться дома. Уже подходя к кабинету замдекана, он слышит женские голоса, которые перебивают голос Чонгука. — …Сможешь отвести его домой? — спрашивает замдекана, обращаясь к Инне. Та спокойно отвечает: — Да, конечно. И в этот момент ярость Чимина взлетает к космосу. Резко, но не неожиданно. Первая мысль: «Какого хуя?» Пак хмурится, мысленно уговаривая себя сдержать тон голоса, дабы не казаться самым токсичным человеком на планете. Он проходит в помещение, говоря: — Я могу поехать с ним, я знаю, где он живет, — это должно звучать более уверенно для преподавателей, которым необходимо спихнуть помирающего Чонгука в надежные руки. Староста смотрит на Пака, с твердой улыбкой заверив: — Все в порядке, не волнуйся, я могу отвести его до самой квартиры. Две мысли: «А я, нахуй, не могу» и «он не живет в квартире» рождаются одновременно, вызывая в Чимине новый приступ агрессии. Он в хороших отношениях с Инной, но в данный момент Пак буквально хочет плеваться от раздражения, вызванного самим Чонгуком. Чонгук — первопричина. Катализатор. В голове Чимина проносится свыше ста матов и ругательств, направленных на девушку, потому что, опять же, какого, мать его, хуя. Она Чону никто. Пустое место. Совершенно чужой человек. Не она должна провожать его до дома, а Чимин, потому что он его лучший друг. Кажется, это ревность. Или же собственничество — Пак не хочет разбираться, но причину своего раздражения понимает прекрасно. — А я не могу, — ему стоит гигантских трудов не вставить слово «нахуй». — У меня ног нет, я не смогу в общагу войти, я — картофель, — аурой негатива, вьющейся вокруг Чимина, можно подавиться. — Я поеду с ним, — еще раз говорит парень, натягивая на лицо кривую фальшивую улыбку. — Меня знают в его общежитии, поэтому я смогу довести его до комнаты, — тонкий намек на то, что девушка — бельмо на глазу, ничего не знающее о Чонгуке, который, к слову, решает вставить: — Я с Чимом поеду, он мой друг, — уверяет замдекана и стоящую рядом преподавательницу, которые теперь кивают, соглашаясь с принятым решением Чона. Дышать Паку становится сравнительно легче. Покидают они территорию колледжа быстро. Погода хмурится на них свысока, ветер осуждающе свистит им на уши, пока они шагают к стоящему неподалеку такси. Чонгук все это время не убирает салфетку от носа, потому что сходить умыться он так и не успел, а пугать всех своей окровавленной рожей в его планы не входит. Первая минута поездки проходит — и Чимин, не поворачивая голову в сторону друга, спрашивает: — Кровь остановилась? — кидает на него косой взгляд. Чонгук сидит прямо, так и не сняв, кстати, свои желтые очки. — Да вроде, — с простотой отвечает. — В больницу, может? — пробует предложить Пак. — Не, ты че, нахуй надо, — Чонгук слегка поворачивается в его сторону, выгнув скептически бровь. — Я ж не умираю. — А если умираешь? — на манер друга поднимает бровь Чимин. Специально. Передразнивая. — С каких пор ты такой тревожный? — вдруг спрашивает Чон. Не улыбается. Звучит весьма серьезно, и этой серьезности Пак пугается, его передергивает. Что на такое отвечать вообще? Надо быть откровенным? Сказать что-то из серии «ты мой друг и я беспокоюсь за тебя»? Типа того? Бред, Чимин никогда так не делает, он не умеет, ему трудно выражать чувства к кому-то, будь это хоть друг, хоть любовник, хоть родитель (что весьма иронично с учетом его отношения к последним). Поэтому парень не находит ничего лучше, чем ударить в ответ: — С каких пор ты такой безалаберный? Вроде они друг на друга не наезжают, вроде Чонгук улыбается краешком губ, но следующие его слова, хоть и не нацелены на то, чтобы надавить грязными пальцами на рану, а эффект все равно дают. — Говорит мне человек, занимающийся селфхармом. Пак поджимает губы, тихо фыркнув: — Ублюдок. И съезжает по сиденью, потонув в своем худи окончательно. Смотрит в проносящиеся за стеклом дома, больше не пытаясь заговорить с Чонгуком о больнице. Нет, Чимин не обижен, потому как уверен, что друг не пытался его оскорбить или нечто в этом роде — просто он дал понять, что не Паку читать нравоучения в этой ситуации. Он не режется, если вдруг вы подумали об этом, — его селфхарм не оставляет следов на теле, потому что проявляется он в отказе от еды. Уже в течение где-то четырех-пяти лет. В стрессовой ситуации Чимин просто не ест, он не может, ему кусок в горло не лезет. Походу, Пак просто преследует цель превратиться в скелет. Нет, ну а что? Будет реальным экспонатом для рисования костей разных частей тела для студентов, а деньги за это пойдут в фонд помощи бездомным животным. Не очень интересный, но факт: до и после знакомства с Чонгуком Чимин имел весьма плотное телосложение и вес, переваливающий за семьдесят пять. Сейчас весы показывают пятьдесят семь, что, похоже, не очень хорошо для его тела. Просто в какой-то момент Пак понял, что одежда ему большая, пришлось покупать новую нижнюю одежду, а верхнюю он оставил, потому как все равно любит оверсайз. Причиной отказа от еды стали ссоры с матерью, и порой это было делом принципа — не есть, чтобы показать, насколько тебе плохо, привлечь внимание родителя, не желающего открывать свои глаза и смотреть на ребенка, дуясь и не разговаривая с ним так же, как и он. Детский сад. До общежития Чонгука они доезжают минут за десять. Чимин доводит друга прямо до его комнаты, на пороге которой останавливается. Напротив всех комнат расположились большие окна, серость за ними отбрасывает тени на Пака, и без того удрученного всей этой жизнью. — Спасибо за помощь, — говорит Чон, подтирая нос салфеткой и наконец убирая ее от лица. Размазанные кровоподтеки и правда остались. — Ты сейчас квартиру смотреть? — интересуется Чонгук. — Ага, — кивает Чимин, протягивая другу его папку, которую нес в руках вместе со своей. — Если не зайдет, то, может, две гляну, — это на две больше, чем позволяет ему запас социальной и физической энергии, но чем раньше, тем больше нервов он сбережет. Тех и так убыток. — М-м, понятно, — без определенных эмоций говорит Чонгук, добавив: — Поговори с Хоном, кстати. — Что? — глаза Чимина дергаются. Губы поджимаются. Слышать подобное от Чона неприятно. — Ну, помиритесь там, извинись перед ним, — объясняет Чонгук, пожав плечами. «Я не хочу ни перед кем извиняться», — думает Чимин. — Он нормальный парень, не поступай с ним как гандон, — продолжает друг, и Пак хочет искренне надеяться на то, что тот это говорит не от всего сердца, но, судя по его лицу, все в корне наоборот. Отлично. Теперь Чимин хочет открыть окно позади него и выйти прямо в него. Слишком долго по лифту спускаться, нужно искать обходные пути. — То есть как ты, — не воздерживается Пак от язвы, но Чонгук лишь растягивает красноватые от крови губы, пуская смешок: — Прямо как я, да. Не будь как я. «Я каждый день хочу быть таким, как ты», — думает Чимин, сжимая спрятанные в худи ладони в твердые кулаки. «Будь я, как ты, моя жизнь была бы… Проще?» — думает Чимин, смотря в яркие глаза за желтым стеклом декоративных очков. «Ты хоть осознаешь, какой ты?» — мысленно спрашивает Чимин у Чонгука. — Это сейчас искреннее родительское напутствие или тебе похуй? — вырывается из Пака в догорающей надежде услышать, что друг не на полном серьезе хочет ему счастья с кем-то другим. Это логично и прекрасно, что дорогой тебе человек переживает за твои отношения с кем-то, но Чимин слишком сильно хочет знать обратное. Ему нужно. Эгоистично необходимо. Иначе он вывернет себе нахуй кости. — И то, и другое, — задумывается на секунду Чонгук. — Желаю тебе всего хорошего, но когда ты будешь свободен, мы поженимся и уедем в китайские горы выращивать чай. Уголки губ Пака дергаются в провальной попытке подавить улыбку, что в итоге заканчивается крахом. Он усмехается, бросив напоследок: — Обязательно.***
Итак. Что ж. Два часа ночи. Полностью заправленная кровать, на которой Чимин лежит почти полностью голый, и единственная мысль в голове, пока Хон целует его в шею пухлыми мягкими губами: «Какого хуя?». Пак чуть отворачивается, вроде бы давая возможность подобраться к себе поближе, а вроде и не давая яркой нужной реакции, потому что мысли заняты немного другим. Например, тем, что у Чимина пиздец как мало сил в данный момент. Хон раздвигает его ноги, все еще в джинсах, которые Пак не менял с… Позавчерашнего дня? Так? Вроде бы. И Чимин, собственно говоря, не противится, сжимая талию парня с двух сторон в ответ, иначе тот подумает, что совершает насилие над трупом, хотя, по личной оценке, Пак держится хорошо. Ему немного щекотно, конечно, но это терпимо. Он даже способен ответить глубоким поцелуем, стоит Хону потянуться к его губам. Чимин чувствует трение. В прямом смысле этого слова. Касания, поцелуи, действия, ладони и пальцы, мнущие кожу, — трение. Не то, что вызывает бурю чувств и какие-то сильные эмоции в принципе, а именно трение. Оно не неприятное, но и приятного не очень много — просто дело в том, что Пак абсолютно ничего не чувствует. Он сжимает предплечье Хона, прикусывает его губу во время поцелуя и считает это «трением». Чем-то милым. Забавным. Прикольным — вот правильное слово. П-р-и-к-о-л-ь-н-о. Может, это кого-то удивит, но Чимин не девственник и даже не неудачник в делах любовных, если обозвать это более поэтично. Его не назовешь активом в постели, потому что он весьма ленив для того, чтобы брать на себя ответственность за другого человека, но отвечает он на чужие прикосновения весьма хорошо. Занимался сексом, а говоря простыми для Пака словами, ебался полноценно он за свои девятнадцать лет всего три раза, чего, в принципе, достаточно, чтобы обзавестись хорошим опытом и не жить свою жизнь, трясясь за то, что ты не умеешь целоваться взасос. Спасибо пьяным выходкам — целовался Чимин все же больше, чем трахался. И никогда не был инициатором. Обычно целовали его на свой же страх и риск, с искренним удивлением получая ответ вместе с возможностью углубить поцелуй. Пак не действовал напористо, не стонал, да и не вздыхал, не касался другого человека руками, а просто целовался в ответ. Многих это почему-то заводило. Как-то раз один из парней сказал, что Чимин его очень возбуждает из-за его закрытости — во всех смыслах. Он тонет в своем оверсайзе, очках, пассивно-агрессивном и одновременно ленивом взгляде, посылая всем вокруг невидимый импульс, в котором кроется что-то вроде «попробуй подойти ко мне». В общем и целом, Пак не сексуальный, но очень симпатичный и почему-то возбуждающий. Причину таких выводов он разгадать так и не смог, ведь он не из тех, о ком говорят: «в тихом омуте черти водятся». Чимин чувствует слабое возбуждение, когда колено Хона надавливает на ширинку, но вот дальше заходить как-то не хочется. Пак был бы не против просто отсосать ему и все. Не то чтобы Чимин комплексовал касаемо собственного тела, но, тем не менее, полностью раздеваться во время секса ему не нравится, как и заниматься им при свете. Чувствует себя некомфортно. Вроде хочет продолжить, а вроде трахаться он желанием не горит от слова совсем. Блять. Че делать-то? А. Стоит, наверное, начать с того, как он к этому пришел. Что ж. Во-первых. Все из-за неудачного осмотра квартиры. Потому что от судьбы бомжа его отдаляет именно это, и дабы не возвращаться домой сраться с матерью и без того в подавленном состоянии, он решил выбрать меньшее из бед — Хона. Признавать, что Чон Чонгук был прав, не хочется, но квартиры (не говоря уже о самих комнатах) напоминали Чимину пристанище для бомжей-алкоголиков, у которых ты, каждый раз выбираясь в ночи из своей коморки, будешь отмахиваться чеканной монеткой, дабы тебя оставили в покое и не сожрали, приняв за собаку. В первой квартире, которую он поехал осматривать сразу же после Чонгука, в свободной комнате была дыра — мелкая такая, в нее разве что палец просунуть можно, но арендодатель предупредил, что сосед, живущий в комнате, в которую и просверлено это «окно», любит перестукиваться. У Чимина дернулся глаз после мысли о том, что через неделю жизни там перестукиваться он будет уже с кем-нибудь между гробами. Перспектива не из лучших, знаете ли. Он все же не дикое животное. Вторая квартира была получше первой — без дырок и без бомжей-алкоголиков, зато у нее нашлось что получше. Открывая ящик в шкафу, Паку пришлось закрыть его обратно, если он не хотел, чтобы его тело и одежда стали вторым домом для трех шебаршащих тараканов. Ящик этот заклеить скотчем и забить гвоздями, шкаф выкинуть и сжечь. А в идеале сжечь в принципе всю хату от греха подальше. «Мы их почти всех перетравили» — кажется, именно это сказал арендодатель. Чимин поверил — в углу валялся полудохлый тараканчик, едва дергая почти омертвевшими конечностями. Идея о том, чтобы поселиться под живописным мостом Тэджона начинала греть Паку душу все сильнее, в отличие от серой бетонной конструкции, что светилась снаружи четырьмя вывесками, одна из которых завлекающе мигала, издавая звук механического сверчка. Модернистская конструкция в стиле «дарк» футуризма грела душу разве что тараканам. Чимин пришел к выводу, что напросится жить в кладовке в их шараге, пугая и вышвыривая под пинок всех, кто ходит без сменной обуви, грубит преподавателям и ворует приборы в столовой. За молчание будет просить пятьсот вон, с которых когда-нибудь накопит на нормальную квартиру без урбанистов, бомжей, алкоголиков, тараканов и постоянно выбивающихся пробок. Пак вспомнил упомянутую Чонгуком дораму «Незнакомцы из Ада» и подумал о том, что там главного героя хотя бы кормили мясом. Каким — уточнять не обязательно. Чимин в еде не привередлив. К сожалению, если он реально окажется под мостом, мать с отцом вряд ли сойдут с ума, потому что у них есть много запасных вариантов, сечете? Одним ребенком больше, одним меньше — какая в пизду собачью разница, реально. У них есть выбор. И Чимин чуть ли не самый последний из всего большого списка, в него вряд ли кто-то верит, кроме отца, которому он яро затирал о своих успехах в учебе, что вроде как повысило уровень уважения к сыну. Скилл прокачен, так сказать, открыты новые возможности. Одна из них — клянчить деньги на хату. К сожалению, даже в самого себя верит Пак очень плохо — ему это приходится делать вслепую, потому что во всей чертовой Вселенной нет ни одного доказательства, что в конечном счете из него получится что-то годное, и рисунок реалистичной лошадки в десять лет не заставляет никого верить в обратное. Так что в конечном итоге Чимин, поступив как последняя скотина, вопреки наставлениям Чонгука себя как последняя скотина не вести, позвонил Хону с надеждой помириться и поиметь крышу над головой сегодня ночью. В итоге, кажется, поимеет не Чимин, а Чимина. Но ему уже, по правде говоря, абсолютно поебать. Шкала стресса за сегодня, да и за последнюю жизнь в принципе, у него пробита до орбиты. Немного жизненного пиздеца, двушки с тремя детьми разной возрастной категории, строптивой матери, академических долгов, четырехлетней влюбленности в своего ебливого лучшего друга, которого ты видишь перед собой двадцать пять на восемь, плюс пару неудачных осмотров квартиры и надежда найти работу — и вам станет насрать абсолютно на все, поверьте. Чимин был бы не против, если бы его расчленили каннибалы и сожрали — так от него хоть какой-то прок бы был. Когда в своей жизни вы столкнетесь с человеком, утверждающим, что переезд — это плевое дело, то въебите ему с вертухи или по меньшей мере харкните в лицо, потому как он — шарлатан, в глаза не видящий ничего, что могло бы быть связано с переездом в принципе. По уровню нервозности и стресса переезд на втором месте после экзаменов по билетам. Так что если в дополнение к жизненной ебле его выебут еще и физически, значительного ущерба Чимин не почувствует совершенно — может, от этого даже прок будет. Мозги, например, ему въебут… — Давай возьмем перерыв. …Или же Пак останется без мозгов. Знаете, Чимин понял, что не относится к категории людей, которым будет везти в любви, еще в детстве, стоило девчонке в ответ на его признание сказать, что он слюнявый жирдяй, и дать ему подножку. Через пару лет гордого одиночества в свою удачливость он перестал верить окончательно, когда ему понравился мальчик, а не девочка. В пятнадцать, после встречи с Чонгуком, эта мысль укоренилась в его голове, поставив на хронологии любви Чимина могильный крест. Пак лежит, глупо пялясь на приподнявшегося над ним Хона, и в голове формируется только один вопрос. — Какого хуя? Чимин задает его не парню, а в пустоту. Богу. Аллаху. Будде. Или кто там, блять, тусит в небесном царстве — он в душе не ебет. Смеется этот мудак явно гадко. Ситуация какая-то из ряда вон выходящая и откровенно уебищная. Кто, мать его, предлагает взять перерыв почти что во время секса? Пак, конечно, не самый приятный партнер, но чтоб до такой степени… — Прости, не в тебе проблема… — пытается оправдаться парень, выдумывая самую тупую отговорку в мире, когда Чимин приподнимается на кровати, с полушокированным видом хватая валяющуюся рядом майку. «Да кому ты пиздишь, товарищ?» — язвительно проносится в голове Пака, наспех одевающегося, чтобы не светить голым торсом перед человеком, который только что предложил ему расстаться. Заслуженно, к слову. Чимин бы сам с собой тоже расстался, если честно. Хон, хоть это и сделал не в самый хороший момент, все же не по-свински бросил в игнор или прислал короткое сообщение «мы расстаемся», несмотря на то, что именно это было бы справедливо по отношению к Паку. Он не злится. Он не может злиться. Не имеет, так сказать, права. — Ага, — бросает Чимин, накинув на себя худи и взяв с прикроватной тумбочки очки. Острое желание написать Чонгуку и сказать: «Прикинь че произошло». Обхохочешься. — Я на диван, — оповещает Пак парня, встав с кровати. Пытается звучать как можно более непринужденно. Хон говорит вдогонку, что Чимин может остаться спать на кровати, но тот отмахивается, говоря, что на диване ему привычнее. Пак захлопывает дверь спальни, надеясь, что теперь уже бывший додумается не заходить в гостиную в жалких попытках поговорить или типа того. Сейчас Чимин нихуя не в настроении — он вместо каких-то выяснений отношений нахуй пошлет прямой дорогой, и на этом дискутирование отсечется в самом начале. Да, плохой, но и хорошим Пак себя не называет. Отношения — сплошное говно. Никакой романтики, если честно, парень в них не видит, кроме как целоваться по пьяни, страстно переглядываться, трахаться, пытаться воссоздавать иллюзию доверия и понимания, которого у Чимина ни с кем нет. Почему все люди просто не могут вести себя адекватно? Почему адекватно не может вести себя Пак? Проблема в отсутствии симпатии к Хону или он просто романтический инвалид? Вроде ноги есть, да отчего-то не ходят. На диван Чимин даже не присаживается — разве что подбирает рюкзак и папку, направившись в сторону прихожей, потому как спать он здесь явно не собирается. Ощущение, словно его поимели, дали денег и из жалости предложили остаться, вот только первые два пункта из списка смело вычеркиваются. Пак останавливается в прихожей, вызывая такси и параллельно с этим натягивая на ноги кеды настолько бесшумно, насколько позволяет ему его неповоротливость. Не жизнь, а Коралина в стране кошмаров, не ситуация, а идея для фильмов Джеймса Кэмерона — ему пора с драмы переходить на трагикомедию, Чимин с превеликим удовольствием согласится на главную роль. Пак тихо захлопывает за собой входную дверь, которая автоматически закрывается, и ощущает себя жалким ебливым псом, выброшенным на улицу в голод и холод. Чимин заслужил. Но чувствует себя от этого не менее дерьмово. Попадая на холодную ночную улицу, грея ладони в карманах худи, терпя накопившуюся за день усталость в забитом спазмом теле, Пак криво усмехается сам себе. Вроде бы похуй, но где-то болит. Поэтому всегда, когда холодно, Чимин невольно возвращается мыслями туда, где тепло. В общажную комнатку Чонгука, чья маленькая кровать кажется самым удобным спальным местом на свете, и на которую Пак с радостью променял бы даже самую огромную кровать с матрасом за баснословные деньжища. Но адрес для таксиста стоит домашний, поэтому, залезая в салон машины, первым, что начинает ощущать Чимин, — тошноту, на этот раз вряд ли вызванную висящим на зеркальце ароматизатором. Пак открывает телефон, пролистывая новые и старые сообщения, ответа на которые никто еще не дождался, и пялится в экран вплоть до приезда домой. Листает галерею, из которой на него смотрят около сотни видео с Чонгуком, листает соцсети, не находя там абсолютно ничего интересного, и нестерпимо хочет спать. Он готов вырубиться на первой же поверхности, сжавшись в форму эмбриона, и именно с этими мыслями поднимается на второй этаж их трущобной виллы. Не в полуподвальной квартире живут, слава Богу, — Чимин не жалуется. Он вводит пароль на старом кодовом замке, попадая в темный тихий коридор. Осторожно закрывает дверь, дабы никого не разбудить, разувается и шагает в сторону ванной, замерев в конце пути. Поворачивает голову, окинув взглядом коридорчик, ведущий на кухню. Горит тусклый теплый свет. Пак медленно шагает вперед, останавливаясь в проеме и не заходя внутрь помещения, в котором за небольшим столом сидит женщина, тихо шмыгая носом. Плачет. Она бросает короткий взгляд на Чимина, ни слова не говоря о его позднем приходе, о его игнорировании, о том, что он пропал на полтора дня, не пойми где шляясь все это время. Ее руки мнут вторую салфетку, превращая ту в скомканное убожество — не иначе. Мать плачет, а Чимин не лишен банальной человеческой жалости, но и говорить что-то он тоже не торопится. Проходит около минуты, прежде чем тихий судорожный голос нарушает тишину: — Ну я разве такое заслужила?.. — женщина старается расслабить губы, вот только те кривятся с каждым разом все сильнее, подрагивая в подступающем порыве заплакать еще сильнее. — Сонен опять… — замолкает, так как и без того осипший голос под конец пропадает. Несколько секунд — она отмахивается ладонью, мол, черт с ним, неважно. Чимин, собственно, и не спрашивает. Сонен самый старший из них всех и самый взбалмошный, хотя, наверное, правильнее будет назвать его агрессивным. Он был таким с детства: скандалил из-за банальных игрушек, впадал в истерики, дрался с Паком, если их интересы сильно расходились, орал, что не будет ничерта делать по чьей-либо указке, да и в принципе ребенок из него вышел откровенно хуевый. Такие обычно в классе были хулиганами, гнобили слабых, унижали и жгли бычки от сигарет об твою кожу — вот такой вот экземпляр, который мать, видимо, решила запечатлеть в самом худшем его проявлении. Сонен, разумеется, не был настолько невыносимым — с ним можно было найти общий язык, можно было поговорить, но только когда тому было лет десять. Он прижимался под бок матери в попытках проявить нежность и получить ее в ответ, на что отдачи, кстати, не было. Женщина-агрессор в итоге вырастила сына-агрессора, поэтому Чимин искренне не понимает, из-за чего теперь эта дура льет слезы. Тем не менее, видя, как мать дрожит в еще не прошедшей истерике, дуру эту все равно жалко, вопреки тому, что она сама же во всем и виновата. Вибрация в кармане отвлекает. Пак сразу же делает несколько больших шагов назад, достает из кармана телефон, прочитав имя звонящего. «Варвар». Почему именно так Чимин обозвал своего лучшего друга, история пока умалчивает. Стоящий на беззвучном гаджет сейчас буквально кричит на парня, чтобы тот поднял, наконец, трубку, и поэтому Пак возвращается в прихожую, надевая тапочки и как можно бесшумнее выбираясь из квартиры. В коридоре веет прохладой. — Чего тебе? — интонация Чимина в корне отличается от того, что он чувствует на самом деле, стоит голосу по ту сторону прорезаться: «А, да я видел, что ты в сети был, не смог сдержаться и решил сейчас позвонить, — говорит Чонгук как всегда бодрым и необремененным голосом. — Не отвлекаю там?» Чонгук отвлекает Чимина в прямом смысле постоянно, но для него Чимин постоянно оказывается… — Я свободен. Это не Пак говорит — это губы вместо него шевелятся, язык сам помогает воспроизводить непонятные мерзкие звуки. Это не Чимин. Чимин так не умеет. Он бы так не сделал никогда в жизни. Он бы такого не сказал. Это кто-то за него. Наверное, у Пака просто раздвоение личности, ну или же в нем обитает неродившийся сиамский близнец, периодически просыпающийся с жаждой внести свой в ценный вклад, который закопан настолько плохо, что почти лежит на поверхности с табличкой «украдите меня, вот он — я». Тем не менее и для того, и для другого Чонгук является чем-то вроде катализатора чувств, которые Чимин испытывать никогда не любил, но хорошо на них подсел. Зачем ему наркота и сигареты, если есть Чон Чонгук? «Короче, нахуй, я нашел нам хату. Заебался, пока искал, клянусь — у меня чуть из ушей и рта кровь не пошла от перенапряжения, я над чертежами столько не долблюсь, сколько мне потребовалось нервов на это дерьмище, и что в итоге…» — Какая к херам собачьим хата? — хмурится Чимин, останавливаясь у небольшого окошка, открывающего вид на их захолустье: трущобные старые виллы из красного кирпича, раскиданные по холму и построенные друг на друге. «Съемная хата, дурак, — сообщает Чонгук как нечто очевидное и звучит при этом гораздо больше, чем просто воодушевленно, — я квартиры смотрел дешевенькие самые, и мне приглянулась одна. Находится в залупени, конечно, но стоит очень хорошо…» — Я не об этом, ты для кого квартиры смотрел? — Пак не прикидывается — он не врубился на полном серьезе. — Хочешь свалить из общаги? — взгляд бегает по домам и горячим точкам фонарных столбов, словно те смогут дать ему все ответы. Секунд десять глупого молчания, окончившегося: «Да, в Китай сразу, — сарказм. — Ща, семенами чая закуплюсь и выращу на полянке потом…» — Чонгук, я серьезно, — перебивает его Чимин уже третий раз. «Я тоже. Не мне же хата позарез нужна, Господи, — Чон тяжело вздыхает. Недооценил он тупизм своего друга. — Я съехаться предлагаю в общем, — в итоге говорит, поняв, что намеки Пак явно не понимает. — В квартирку могу сгонять и посмотреть после пар, мне не сложно, на двоих получится тысяч шестьсот, ты понимаешь. Алло, Чимин, всего шестьсот тысяч за небольшую студию, никаких Тэджонских мостов, — пытается вразумить друга Чонгук, щелкнув пальцами, словно Пак это увидит третьим оком. — Я понимаю, что тебе горит пожить у реки и в реке, походу, но для меня это отличная возможность оккупировать жилую площадь и по-творчески в ней развалиться…» — Чонгук, — напряженно перебивает его друг, пространственным, ничего не осознающим взглядом смотря в черную дыру перед своими глазами. — У меня нет… «Да насрать, разберемся мы с баблом, — предсказывая слова Пака, заверяет его Чон, по-прежнему блюющий радужной идеей свалить из общаги и устроить дизайнерский притон вместе со своим лучшим другом. — Я попробую договориться насчет залога, оплачу сколько получится, а когда ты работу какую-нибудь найдешь, расплатишься со мной, не ссы раньше времени. Тем более, самому надо с отцом поговорить — думаю, он поможет и оплатит пару месяцев вперед. Давай, Чимин, мы обустроимся, наведем порядок, нам зато удобнее будет в плане принадлежностей — у тебя, вон, рулон кальки, а у меня миллиметровки пруд пруди — мы как инь и янь, сечешь? Родителей нет, сестер, братьев тоже нет, бабки нет, никто не трахает тебе мозги, я могу пить и приходить когда хочу, делать что хочу, мы можем делать что хотим, — если бы вы слышали, как красочно и ярко Чонгук рекламирует их успех и жизненный триумф, то вам бы захотелось бросить все, что имеется у вас в наличие и переехать к нему за миллиард километров от дома. — Блять, не жизнь, а малина. Мы можем пинать друг друга и вместе делать долги». «Вместе рыдать над долгами», — мысленно поправляет Чимин, улыбнувшись краем губ. «Этот план обречен на успех», — подытоживает Чонгук. «Этот план просто обречен», — думает Пак. Уголок губы дергается. Потому что улыбка отнюдь не самая веселая. Все вышеперечисленное для Чона — лучшая жизнь. Для Чимина же вышеперечисленное — все равно что дорога в Ад.
