Травматические причины

План был простой — именно поэтому он рухнул.

«Открытое окно — штраф 4500 вон; посторонние люди в зале без оплаты и без хореографа — Вы платите сумму аренды их пребывания; потеря чеков — 11000 вон ; забыли сдать ключи на стойку охраны — 22000 вон ; путаница в бронировании (по Вашей вине) — платите неустойку в зависимости от ситуации; не закрытая дверь — 11000 вон и увольнение…» В общей сложности Чимин пока насчитал около пятнадцати штрафов, которые грозят администратору студии в случае проеба, а, точнее, ему, если вдруг его невнимательность сыграет с ним злую шутку. Парень надеется на то, что он не лишится только-только полученной работы в первые же сроки, иначе Пак не только очутится на помойке, но и Хосок за подставу своей блестяще отполированной репутации скрутит его в бантик, поэтому перечитывать штрафы ему приходится до тех пор, пока он их не выучит наизусть. Как оказалось, устроиться на работу гораздо проще, чем он думал, но, пробыв в студии танцев больше часа в ее изучении, он осознал, со скольким количеством людей ему придется иметь дело. С громадным. Гигантским. С нереально удушающим, поэтому Чимин старается морально себя подготовить к тому, что из ста процентов своих сил он будет тратить ровно девяносто восемь, оставляя в закромах один процент на учебу и еще процент на то, что можно пометить как «прочее». Приступает он к работе в субботу. Сегодня, на минуту, уже четверг. Первый четверг стукнувшего ноября. Четверг, к слову, день не менее уебанский. И на то есть своя причина. — Он сто процентов возьмет фрукты со своим облюбованным средиземноморским стилем, — произносит Чимин, сидя за столом и отрываясь от телефона, чтобы взглянуть на стоящего у стола преподавателя Чонгука. Тот консультируется с женщиной на тему того, какого стиля будет делать интерьер в квартире и какое панно будет красоваться в спальной комнате. — Гранат какой-нибудь возьмет, — добавляет Пак, чуть погодя. Говорит он все это не в пустоту, а стоящему рядом Юнги, который соизволил выползти из мастерской своего отца и явиться, наконец, в колледж. — О, ну, возможно, — отвечает Мин, глотнув воды из пластикового стаканчика. Они оба следят за тем, как Чонгук о чем-то договаривается с преподавательницей и шагает в сторону их с Чимином парты. — Что возьмешь? — Да не ебу я, — жмет плечами Чон, кинув листы с работами на стол. — Фрукты, наверное, — и через секунду говорит: — Гранат какой-нибудь. Или же Чонгук настолько предсказуем, или же это Чимин его знает уже слишком хорошо. Чонгук цыган. Сорока. Он любит цветастые ковры, в идеале повешенные на стену, любит антиквариат, всякие турецкие узоры, растения, благовонии, пряные духи — пользуется всегда одними и теми же; старые фильмы девяностых годов, которые смотрит обычно в дождливую погоду; Чон любит, когда что-то у него постоянно «брынькает» при любых телодвижениях, хоть, как он однажды признался, его частенько задалбывает все это снимать в конце дня. Чимин знает, что Чонгук не боится высказать свое мнение, даже если его никто и не поддержит, он не боится отвечать кому-то грубо и не боится показывать свои эмоции, а еще у него аллергия на орехи и грибы, поэтому он всегда отдает их Паку, если те попадаются в еде. У Чонгука толстая медицинская книжка и запланированный «курорт» в больницу на недели полторы каждый год, дабы провериться, нет ли чего-то нового, что можно было бы добавить в уже и так большой список болячек, не делающих его здоровым человеком. Если честно, даже за несколько лет Чимин весь этот список так и не узнал до конца. Еще, к слову, Чонгук — астматик, который страдает от сухой экземы, проявляющейся стабильно зимой и летом на руках. Тем не менее, Чон всегда был тем, кто бежал без остановки двадцать пять минут на физкультуре ради зачета. — А ты не заебешься? — скептически поглядывает на парня Чимин, в ответ получая уверенное: — Заебусь, — Чонгук плюхается рядом с ним, полностью заполняя собой пространство. Во всех смыслах. Его духи ненавязчиво проникают в легкие Пака без разрешения, чтобы заполнить старым ароматом весь его организм. Чимин уже говорил, что друг не менял парфюм с самых школьных времен? В любом случае, это можно повторять постоянно. За их большой партой немыслимый беспорядок из-за Чонгука, который разложился на ней вдоль и поперек: раскрытый пенал с вываливающейся из него канцелярией, карандаши, две линейки, одна из которых сломана, а потому Чон ее использует для небольших чертежей, и множество листов. Ластика, к слову, среди этого хлама нет, поэтому он использует чиминов вот уже четыре года. Без преувеличений. Бело-голубой большой ластик был куплен в начале старшей школы и живет до сих пор. Чонгук лезет в свой брошенный где-то в ногах шоппер, роется в нем пару секунд, чтобы в конечном итоге вытащить коробочку с отсеками для бисера. Она легко теряется среди всех прочих предметов на столе. — Ты все? — спрашивает Чимин. — Я все, — отвечает Чонгук. Весьма легко и просто. Иначе говоря, работа Чона на эту пару закончена — он теперь хочет сесть и что-нибудь сплести забавы ради. Чимин воспринимает это как нечто обыденное, поэтому возвращается к разработке собственного панно. Юнги уже тихонечко вернулся на свое место позади них, тоже приступив к работе. — Тебе что сказали? — интересуется Чон, нанизывая бисер на проволоку. Чимин сразу понимает, что друг про панно. Пак поджимает губы, пару секунд пялится на то, что изобрел его разум (а не один из вариантов по вкусу ему не приходится), и, удрученно вздохнув, бросает: — Заливать, — тихонько цокает языком, потому что он ума приложить не может, как это дерьмище превратить во что-то стоящее. Чонгук усмехается. — Только не слезами, а маркерами. Чимин может и тем, и другим. — Постараюсь, но ничего не обещаю, — Пак подпирает ладонью щеку, без интереса окидывая взглядом весь их стол. Тянет время. Глядит на проводные старые наушники, из которых едва слышно играет музыка, — один наушник воткнут в ухо Чонгука. Там явно что-то веселое — это ясно по мелодии и видно по тому, как парень качает головой, не отрываясь от своего дела. Как будто у них нет никаких долгов, и они все успевают. Как будто все хорошо. По крайней мере, сидя здесь, рядом с Чоном, у Чимина нет ощущения, словно все очень плохо. Нормально. Как будто бы даже просто «нормально», если не брать в расчет болящее горло и повышенную температуру тела. Похоже, Пак заболел. Так себе ощущения, но терпимо — жить, говорить и ходить в колледж можно. — О! — вдруг восклицает Чонгук. Чимин вздрагивает от неожиданности, ведь на пару минут точно улетел куда-то в астрал, в свои мысли, которые были от начала до конца пусты. Приходится обратить на друга внимание. Пак вопросительно мычит, следя за изменениями на лице Чонгука, — тех не особо много, но появляется нечто вроде воодушевления. Кажется, о чем-то вспомнил. Поразительно. Обычно он умеет только что-то забывать. — Ты не хочешь сегодня сгонять на концерт? Наушник все так же торчит из уха — похоже, в нем играет Maroon 5. Ловкие пальцы продолжают брать непропорционально маленький, по сравнению с руками, белый бисер, нанизывая на леску. Белый чередуется со светло-зеленым. Чонгук любит зеленый. Чонгук любит плести всякую милую фигню. Чонгук любит часть сплетенной фигни отдавать Чимину, будто он — его вешалка для всяких украшений. — This love has taken its toll on me… — напевает довольно парень, покачивая головой и едва сдерживая желание встать, врубить песню «This Love» на полную громкость и танцевать, что он как-то раз сделал, когда преподавательница заболела. Чимин просто пялится на него каким-то прозрачным взглядом. Он думает: «Какой, нахер, концерт?» Чей концерт? Во сколько? Кто пойдет? Где? Но почему-то первый вопрос, слетевший с губ, это ничто иное как: — С папками? — Пак Чимин, ты идиот. Какие папки? Тебя реально волнуют прямо сейчас именно папки? А то, что у тебя температура тридцать семь и три и пульсирующее от боли горло, тебя вообще не парит? Чимин, завтра на учебу, какой конц… — В колледже просто оставим, — жмет плечами Чонгук как ни в чем не бывало. — Какая разница? Завтра все равно те же предметы. Здорово. Прикольно. Шикарно. — Чей концерт? Что за концерт? — наконец спрашивает Чимин, нахмурившись, потому что это предложение слишком неожиданное. Неожиданное, но не шокирующее. — Да понятия не имею. Обычный статичный концерт, на котором мы были раз сто, — начинает разъяснять Чонгук, развернув корпус в сторону друга, дабы участвовать в диалоге и при этом плести. — А, клубный, да? — доходит до Пака. Говорить пока что ему не так больно, как могло бы быть. — Конечно, — кивает Чон. — Вообще-то, билеты для нас с тобой бесплатные, потому что их девушка моя взяла с намеком, чтобы я кого-то прихватил с собой, — парень поднимает глаза на Чимина, который глядит в ответ нечитаемым взглядом. — Подружку сосватать хочет какую-нибудь? — тут же догадывается Пак. Обычно только в таких случаях покупаются для кого-то билеты, если это не свидание, разумеется. — Бинго, — щелкает пальцами Чонгук, усмехнувшись. — Зато мы бесплатно потусуемся, м? — заманчиво поглядывает на друга. — Тебя никто не просит с ней лобзаться — твое дело только прийти, а там уже никто никому ничего не обещал, — сразу говорит Чон, но уголки губ Чимина уже дергаются. В желании скривить их, а не улыбнуться. Если бы вы сейчас могли лицезреть дыру, образовывающуюся в его груди, вас бы засосало в нее в эту же долю секунды. Скоро эта дыра сожмет до атома всю Вселенную, и Вселенная будет мертва в его дыре без повторного возрождения. Чимину, если честно, плевать на эту Вселенную — он все равно считает себя в ней ошибкой. Error 404 возникает каждый раз, когда Пак допускает хотя бы одну мысль о них с Чонгуком, но Чонгук правильный, нормальный, со своими заебами и странным характером, рядом с ним стояли и стоят разные люди и почему-то никакой ошибки не возникает. А на Чимине происходит короткое замыкание. Проще говоря, Чимину больно. — Я обещаю, клянусь всеми своими попугаями и собаками, что не брошу тебя и не свинчу танцевать медляк с девушкой, а потом трахаться с ней в туалете, — проговаривает Чонгук с абсолютно серьезным лицом, положив руку на сердце, чтобы хоть как-то внушить другу уверенность, ведь своих животных, обитающих в доме отца, он любит — при каждой удобной возможности шлет видео и фотографии с ними. «Заткнись», — думает Пак, перескакивая с одного глаза Чона на другой. «Не проси меня об этом», — думает Чимин, уже открывая рот, чтобы озвучить, черт возьми, свои мысли, но Чонгук продолжает: — Давай, почему бы нет? Хороший повод не явиться домой, выпить, отдохнуть. Может, подцепишь кого-нибудь… Чонгук, заткнись, Бога ради, не копай себе могилу. — …Я один там не вынесу, мне будет очень скучно, — уговаривает Чон, чего он обычно не делает. Значит, ему и правда будет весьма скучно без Чимина, который, похоже, своим присутствием магическим образом радует парню глаз. Обычно Чонгуку насрать. Ему не бывает без кого-то «скучно», он ходит куда-то тусоваться на «отъебись». Его позовешь на тусу к незнакомому человеку, и он пойдет, если его минуту-две поупрашивать. Поэтому, услышав одно слово, — «скучно» — Чимин застывает. Закрывает рот в прямом смысле. — Чи-мин, — по слогам произносит его имя Чон. «Заткнись, заткнись, заткнись, не зови меня никуда, не проси ни о чем, не зови меня по имени, не смотри так на меня, убери руки от этого гребаного бисера, я не хочу смотреть, как ты его плетешь, у меня и без того все запястья в ожогах — твой бисер раскаленный, ты приносишь его прямиком из самого Ада». — Ну, так что? — Чонгук отрывается от плетения, наклонив голову вбок. Смотрит преданной собачкой, ждущей приказа хозяина. У хозяина оцепенение и парочка Мировых Войн в груди, подожди, пожалуйста, пару минут. Скоро будет перерыв. «Не смотри так. Прекрати», — думает Чимин, не разрывая зрительный контакт с другом. Чимин не умеет тебе отказывать, не умеет с тобой соглашаться, не умеет с тобой дружить, потому что друг из Пака заведомо вышел дерьмовый, не умеет с тобой жить на одной планете, существовать, уживаться. Гребаная ошибка эволюции. Человек должен уметь адаптироваться, привыкать, мириться, а Чимин даже в этом налажал. — Мы разве успеем? Это все, на что хватает сил. Воли у Пака совершенно никакой, поэтому он сдается сразу же, ведь никогда у него не наблюдалось тенденции подавлять свои желания. Как бы он ни хотел, а игнорировать подобные случаи Чимин не способен, потому что желание побыть с Чонгуком у него стоит на автоматизме — настолько часто оно его посещало. Оно просто есть. Есть в своей невидимой оболочке где-то внутри Пака. Оно не живое и не мертвое, оно просто «есть», бытует вместе с ним, прирослось как третья нога, без которой теперь ходить совершенно невозможно. — А мы и не должны прийти вовремя, похуй вообще, — с легкостью говорит Чонгук, имея в виду, что они могут никуда не торопиться — им не на экзамен какой спешить нужно. — В своем темпе, спокойно, по пути сидр какой-нибудь купим, м? — продолжает завлекать друга Чон, улыбаясь тонко, ведь знает, что ему просто невозможно отказать, если он берется за уговоры. А ведь он и правда уговаривает, просит, перечисляет все плюсы, чтобы Чимин пошел вместе с ним. И, против своей воли, но Пак ведется. — Ладно, погнали, — тяжелый вздох переполнен безнадежностью в совокупности с жалкой слабостью, которую Чимин испытывает по отношению к Чонгуку и к себе, вероятно, тоже. — Отлично, — Чон ярко улыбается, розочкой распускается на глазах, настроение его плавно вздымается куда-то к облакам, а у Чимина оно лежит где-то у подножья горы, не в силах даже на метр вверх вскарабкаться. Может, его поднять? Или, ну, нахер, пусть валяется? Пак наблюдает за радостью рядом с ним в лице друга и хочет спросить, а правда ли Чонгуку так важно именно его присутствие? Почему не кто-то другой? Он может позвать других своих знакомых, но выбор зачастую падает на Чимина. Возможно, из-за того, что он доступнее всего, а, возможно, Чон действительно находит в нем что-то. У Чонгука имеется редкостный талант: извлекать из посредственного в целом собеседника что-нибудь интересное. Проблема заключается в том, что даже в такой посредственности, как Чимин, тяжело найти, за что зацепиться, да и спрашивать напрямую как-то не хочется — вряд ли ответ будет какой-то замысловатый. Это Чонгук. А Чонгук не заморачивается никогда, и делать это совершенно не любит. Навряд ли в Чимине есть нечто необычное или привлекательное — скорее всего, он просто устраивает Чона в качестве друга. Этого вполне достаточно. Чон весьма терпеливый человек, не таящий ни на кого злость или обиду, он принимает людей с их недостатками и заебами, поэтому-то их дружба с Чимином и длится так долго, ведь, несмотря на определенную токсичность в сторону Чонгука, последнему по большому счету на нее насрать. За четыре года можно и привыкнуть. Пак шутит вместе с ним, тусит вместе с ним, гуляет, хорошо проводит время, о чем-то переживает, и, выпивая, они говорят о том, что дельфины могут изнасиловать человека — этого хватает, чтобы Чимина (вероятно?) любить. Да, это не исключает ссоры между ними, если вдруг у Чонгука будет плохое настроение, а Пак будет доебываться со своими высказываниями, но и те не длятся больше дня. Все неплохо. Чимин бы сказал «нормально». А, если бы не его чувства, сказал бы «хорошо». К сожалению, сейчас Пак может только затянуться до кашля болью, потому что, как бы он себя ни обманывал, как бы ни старался сказать, что влюбиться в лучшего друга совершенно не конец света, ему по-прежнему немного тяжело. Совсем немного. Но все же чувства чересчур сильно обременительны — они Чимина угнетают каждую минуту, секунду, что он дышит, сдавливая его тело до невидимых синяков, поэтому Пак, будучи морально слабым человеком, с уверенностью может заявить — любовь ему не нравится. Где можно нажать «escape»? — Руку, — просит Чонгук, глянув на друга, зависшего, походу, в воздухе где-то. Чимин, моргнув пару раз, без вопросов протягивает ладонь в ожидании какого-нибудь очередного браслета, который будет дружно висеть вместе с остальными, но браслета нет. Чон аккуратно надевает на указательный палец друга колечко из белого и золотистого бисера, и в эти несколько секунд клетки мозга Чимина отмирают, отпадают, скукоживаются в шарик. — Оу, — с непонятной для самого же парня интонацией вырывается из Пака за неимением возможности хотя бы имитировать человеческую речь. — Я не прогадал с размером, — удовлетворенно протягивает Чонгук, любуясь сплетенным колечком на пальце друга. Последний сидит с лицом лица. Никаких эмоций. Совершенно. Ноль, минус десять, дырка от бублика, невообразимый тупизм и глупое: — Как… — короткая заминка для поступления сигнала в мозг, — мило, — взгляд Чимина направлен на колечко. — Все типа? Свадьба? — пытается пошутить, едва приподняв краешек губ. — Как только сплетешь мне кольцо, так сразу, — улыбается Чонгук, как ни в чем не бывало отворачиваясь от друга, дабы убрать бисер от греха подальше, а то ненароком снесет случайно эту бедную коробочку. — Ни за что, убереги Бог, — фыркает Чимин, чересчур резко оживившись. Он передергивает плечами, отмахиваясь от предложения друга, как от назойливой мухи, и прижимается к спинке стула, взяв предварительно телефон в руки, дабы имитировать занятость. Проверяет уведомления, парочка из которых — сообщения преподавателя, но те в сей момент игнорируются. — Да, согласен, перед этим надо еще пожить вместе, — кивает Чонгук, явно издеваясь над другом. Чимина передергивает. Взгляд застывает на буквах, не читая их. Молчание на двоих они не делят, потому как Чон возвращается к чертежам и разработке своего панно, а Пак бултыхается в своих мыслях, как в кипящей воде, чтобы в конце концов спросить: — Я все же не понимаю, зачем нужен на концерте, — поглядывает на затылок сгорбившегося друга. Тот в свою очередь не оборачивается — лишь пожимает плечами. — По приколу. Откуда столько вопросов вообще? — не понимает, почему Чимин так зациклился на обыкновенной тусовке. — Тебя смущает моя девушка? — предполагает, зыркнув на Пака через плечо. Чимин невольно сжимает телефон чуть сильнее. — Ага. Не хочу оказаться третьим лишним, — это правда. Он не хочет видеть девушку друга и не хочет неловко стоять в курилке с ее подругой в попытках найти общую тему для разговора, помимо их ебущихся друзей. Пак в принципе ничего не хочет. — Позови Хона. Нервная система Чимина была бы сохранена где-то на пятьдесят процентов, имей он возможность заштопать Чонгуку рот. Ничего личного. Он просто заебал. — Он меня бросил позавчера, — равнодушно говорит Пак, получая совершенно неравнодушную реакцию в ответ. — Че? — Чон прекращает чертить, поворачивая голову к другу. — Серьезно? Это из-за случая, когда ты не пришел? — Да не только, думаю. Из меня в принципе парень нормальный не вышел, говорю же, — Пак усмехается. — Я мудак. — О-о, — тянет прискорбно Чонгук. — За это надо выпить. — За расставание? — бровь Чимина уползает вверх. — За то, что ты мудак. — Мы поэтому пьем два через два? — удивившись ответу, интересуется Пак. Чон делает вид, словно задумывается, а потом соглашается: — Да, — поджимает губы, кивая с умным видом. — Ты не ведешь себя как мудак только когда пьян, — ого, неожиданный факт. Чимин удивляется тому, что у Чонгука в голове вообще происходят такие мыслительные процессы, ведь обычно Чон не утруждает себя запоминанием каких-то вещей, а, уж тем более, наблюдательностью. Обычно ему просто… Насрать? Да, ему просто все равно. — Ты любишь меня только бухого? — поразительно, что из уст Пака вылетает нечто провокационное — это у него редкость, по праздникам разве что случается, но именно сейчас ему необходимо получить хоть какую-то чувственную реакцию. — Я люблю тебя любого, — произносит Чонгук эти слова как нечто совершенно обыденное. И это вполне удовлетворяет Чимина, несмотря на то, что нечто сомнительное в его голову и закрадывается. Проблема в том, что чонгуково «люблю» является самой скептической вещью на этой планете, самой спорной, то, что можно подвергать проверкам миллионы раз подряд, годами, веками и даже тысячелетиями. Чонгуково «люблю» — это колючие непролазные дебри, заглянуть за которые в самом деле трудно, ведь уязвимым Чон чувствовал себя крайне редко, будучи обросшим твердой оболочкой, что хрен пробьешь. Каким-то же образом Чимину порой удавалось продавливать, подцеплять пальцами и снимать данную оболочку, дабы взглянуть на уязвимое, голое нутро. Лишь эти моменты не дают усомниться в столь громком «люблю». — Вижу, ты не расстроен моим расставанием, — подмечает Чимин. — Вижу, ты тоже, — в ответку бросает Чонгук, играя с другом в переглядки. — У меня эмоциональный паралич, — с каменным лицом заявляет Пак, тем самым вызывая улыбку на лице Чона. — Значит, ты стойко переживешь осмотр квартиры, — улыбка эта была злорадная. Глаз Чимина начинает нервно дергаться. Точно. Вот почему четверг уебанский день — он приближает Пака к моральной гибели на целых сто шагов.

***

Взгляд Чимина постоянно возвращается к колечку. Оно как будто не может ужиться у него на пальце, не может перестать чувствоваться, предпочитая больше щекотать кожу и тем самым вынуждая парня постоянно кольцо крутить, дотрагиваться до него. Это начинает раздражать, поэтому Пак хмурится, вновь касаясь большим пальцем бедного бисера. Может быть, Чонгук отдает все сплетенное ему, потому что сам все теряет? Даже кольца у него меняются постоянно из-за невнимательности, а Чимин, наоборот, подмечает каждую мелочь, каждую пропажу, умудряясь следить за всем, происходящим вокруг него. И опять все сводится к Чонгуку. Снова. Вновь. В который раз. Будто бы вся жизнь Пака крутится исключительно вокруг друга, превращая ее в одну толстую линию зависимости. — …О, весьма удобно, — голос Чона бьется о черепную коробку в провальной попытке из нее выбраться. Чимин поворачивает на автомате голову, чтобы проследить за парнем, который закрывает верхнюю кухонную полку. — Пройдемте, я покажу ванную комнату, — предлагает арендодатель, приглашающим жестом руки указывая на коридор. Наверное, Паку стоило бы поучаствовать в «туре» по квартире, но он предпочтет мяться посреди однокомнатной квартирки, пряча свои руки в карманах старого, жизнь повидавшего, худи, и взглядом целясь в ровное никуда. К сожалению, сейчас у Чимина нет четких мыслей. Он не задумывается ни об этой маленькой квартирке, до которой они добирались добрые сорок минут, ни о колледже, ни о матери, ни о сообщениях в телефоне. Знаете, Чонгук — обыкновенный человек. На самом деле, в нем нет ничего, что люди называют «необычным» или «специфическим», нет ничего в нем выдающегося, ведь талантом этот человек не блещет, да и многое у него идет наперекосяк. У него такое же переменчивое настроение, трехдневные депрессии и запои, как у среднестатистических подростков, всякие психологические проблемы и заебы, с которыми он живет. Чонгук тоже устает, злится и психует, с ним на самом деле бывает очень тяжело, поверьте. Он кажется идиотом, особо не задумывающимся о смысле бытия, о глобальном потеплении или о происхождении человека, но, вообще-то, именно такие вопросы он может задать посреди посредственного учебного дня, загрузив себя мыслями на целый день. Чон Чонгук — это студент художественного колледжа, имеющий три собаки и двух попугаев; он приезжает к отцу раз в полторы-две недели, ходит на тусовки, пьет, курит, периодически трахается и занимается учебой. Он — типичный представитель молодежи, совмещающей культурный алкоголизм с походами в парки на пикники. Иначе говоря, стандартный человек, в котором Чимин видит нечто большее, чем просто «человека». Обычно это видение обманчиво. Оно объясняется глупой влюбленностью, а не исключительностью, что угнетает еще сильнее такого человека, как Пак, ведь он не может смотреть на друга объективно. Чимину есть что сказать касаемо этой вашей ебаной-бобаной любви, потому что это не от нее коленки подкашиваются, а от артрита, не тахикардия от избытка эмоций, а обратись, пожалуйста, к врачу — тахикардию лечить надо. Тем не менее, наперекор рационализму, Чимин Чонгуку верит, верит его словам, верит его эмоциям и чувствам, хоть и приходится делать это вслепую. На ощупь. Пак моргает пару раз, приглядываясь к чертам помещения, в котором находится. Самая обыкновенная квартирка-студия. При входе в нее сразу же попадаешь в не очень большое, но вытянутое помещение. Слева — отведенное для кухни пространство. Справа — два мягких пуфика с подушками. Прямо — двуспальная кровать, в ногах которой живет тумбочка с телевизором. Деревянный стол с двумя стульями тусуется чуть подальше кухни, где-то между телеком и торшером прямо у белых кухонных столешниц. Про ванную говорить Чимин ничего не станет — это у Чонгука спрашивать нужно. Ничего интересного и притягательного в квартире абсолютно нет: вместо обоев на стенах висит в рамочке обещание «когда-нибудь непременно», вместо уюта громоздкая пустота. Два больших окна, расположенных прямо у кровати, закрывают жалюзи, так что видок с четвертого этажа пока не оценишь. Если честно, Пака сейчас совершенно не волнует вид квартиры, потому что ему хочется разве что свалиться на матрас и выспать из себя всю усталость этого бесконечного дня. М-да. Ждет не дождется начать здесь новую жизнь. Вместе с Чонгуком. — …Да, не вопрос, хоть завтра, — раздается голос арендодателя, выходящего из ванной вместе с Чоном. Чимин предпочитает не вмешиваться ни в их беседу, ни в проверку всех этих выписок, документаций и прочей херни, потому что Чонгук до этого полчаса с мужчиной обсуждал все детали договора для обеих сторон, который всех будет удовлетворять. Выглядел Чон весьма серьезно и убедительно, так что Пак решил оставить все на него, да и тем более не стоит вмешиваться, если друг считает, что может разобраться самостоятельно. Скорее всего, Чимин бы просто стал помехой. — Все в норме? Пак вздрагивает, резко обернувшись. Слегка округленные глаза пересекаются с глазами Чона, который, склонив голову к плечу, наблюдает за другом. — А, — Чимин сегодня тормозит. — Да. Все в порядке. Ты закончил? — тяжело сглатывает из-за саднящего горла. Чонгук несколько секунд вглядывается в лицо парня, сканируя его и проверяя на наличие лжи, но в итоге натягивает легкую улыбку. — Ага, погнали, — кивает в сторону прихожей, в которой стоит арендодатель, обуваясь. — Уже? — удивляется Пак, шагая вслед за парнем. Тот согласно мычит в ответ. Сборы проходят в тишине. Чон надевает на себя серое пальто, прекрасно сочетающееся с белыми ботинками, черными джинсами и черной водолазкой, у горла которой болтаются две подвески — обе на цепочке, но первая с бабочкой на конце, а вторая с обыкновенным кругом. Представьте себе, да, Чонгук способен носить нечто простое, и делает это сравнительно часто, потому как никакого стиля он совершенно не придерживается. Что понравится, то и носит, частенько не заморачиваясь над тем, что и как сочетать, потому как весьма ленив для этого. Чимин же просто в черных ботинках (на улице мокро), черных просторных брюках и сером худи, под которым живет водолазка, спасающая от холода на улице, но удушающая от жары в помещениях. Ему некомфортно находиться в своем теле почти постоянно. Час от часу не легче. Они втроем спускаются вниз по ступеням старой виллы — почти такой же, в какой живет он сам, или тот же Намджун, но находящейся в другом районе, ближе к окраине, из-за чего контингент людей здесь тоже другой. Зачастую не самый приятный. Впрочем, это Чимина не парит — любой слой населения кажется ему лучше его семьи, будь это тот же алкаш, обживший подъезд своими песнями из восьмидесятых годов. Сестра поет гораздо хуже, поверьте. — До свидания, — Чонгук поднимает ладонь, прощаясь с мужчиной. На улице уже довольно темно — шесть вечера как никак. — Мы можем въехать после внесения залога за три месяца, и я пообещал это сделать в ближайшие три дня, — оповещает Чонгук друга, когда они начинают шагать в сторону автобусной остановки, до которой еще, между прочим, добраться нужно через дворы. Они размеренным шагом идут по узкой улочке, начиная спускаться, но в какой-то момент Чимин перестает шагать, остановившись на одной из каменных ступеней. Холодно. Реально холодно, что редкость для начала ноября, а значит, велик шанс, что и зима будет в этом году пробирать до костей, заставлять укутываться в шарфы и шапки, грея руки в бездонных карманах пуховиков. Пак глядит сначала вниз, куда уходят построенные друг на друге дома, поднимает глаза чуть выше, цепляясь за переплетающиеся между собой провода, а потом взгляд упирается в город. На Чимине очки, но он не видит высоченных многоэтажек, небоскребов, ярких огней, какие показывают в фильмах и дорамах, потому что они не в Сеуле, не в центре всего кипиша и жизни. Они в обыкновенном Тэджоне, в котором главными достопримечательностями являются разве что пара парков с тремя кустиками, специализированные музеи и мост, под которым Чимин собирался жить. Так что, стоя на возвышенности, он устремляет свой взор на многоэтажные дома, слабо горящие сине-голубым цветом, и чувствует себя спокойно. Не в эпицентре бурного жизненного потока, в котором надо гнать двести километров в час, дабы достичь успеха, а в эпицентре сна и размеренности. Пак не слышит ничего, кроме шагов Чонгука, но и те, отдавшись эхом в ушах, прекращаются. Чон останавливается на десять ступеней ниже, не успев дойти до горящего теплым оранжевым светом фонаря. Встает полубоком, достает спокойно из кармана пальто пачку сигарет и зажигалку, пока Чимин застревает в своем мире. У него это нечасто происходит: когда он видит что-то красивое или когда место вызывает у него воспоминания. Чонгук его не торопит, ждет, когда друг решит вернуться в реальный мир, пока что решая покурить. — Мы всегда будем так возвращаться? — наконец подает голос Пак, не глядя на друга в этот момент. — Ну, я имею в виду после пяти пар ехать в час пик на метро, потом на автобусе, а потом идти в гору с папками до дома, когда на улице волки воют, — разжевывает свой вопрос, и непонятно по его голосу — недоволен он или же равнодушен к предстоящим будням. Зная его характер, можно было бы сказать, что недоволен. — Типа того, — подтверждает мысли парня Чон. — Только еще три недели — и в темень мы будем возвращаться уже после четырех пар, — не обнадеживающе. — До дома мне хотя бы на автобусе ехать не надо было тридцать минут, — говорит Чимин, не зная, к чему вообще все его слова сейчас. Он просто чувствует в себе желание поговорить, поэтому и делится. — Приходить домой к половине восьмого, находить еду, что-то там готовить, мыться. Вот на часах уже одиннадцать вечера, а вставать в шесть тридцать, но мы обязательно ляжем под час ночи, не выспимся, поэтому возненавидим утро всей душой, вырубим все будильники и опоздаем на пары, — предсказывает уже близкое будущее Пак, все еще глядя на город вдали, будто пытается высмотреть в нем что-то, найти ответы и, главное, силы на все это. Чонгук молчит. Делает затяжку, глядя снизу вверх на друга, который тильтанулся, судя по всему, потому что обычно он такие вещи вслух не говорит, а если и говорит, то крайне редко. — Да, все так и будет, — соглашается Чон, принимая сей расклад событий без какого-либо негатива. — Угнетает, что ль? — пытается угадать, что именно чувствует сейчас Чимин, но получает в ответ неоднозначное: — Вроде нет, — жмет плечами. — Атмосферно весьма. Я музыку грустную слушать буду в автобусе, а ты сидеть в инстаграме и показывать мне раз в две-три песни беззвучные видео с животными. Чонгук всегда так делает. По его словам, время за пролистыванием соцсетей бежит быстрее, и ты не замечаешь, как уже приехал, но иногда, если уж слишком долго ехать, он может вырубиться. Чимин же никогда в транспорте не спит и друга будит. — Похоже на правду, — это и есть правда. — Ниче, — выдыхает густой дым парень, — не волнуйся, в выходные мы будем бухать и делать долги, — улыбается. — Это я тебе сто процентов гарантирую. Чимин думает: «Мы и так это делаем». Чимин думает: «Мы точно сопьемся». Чимин думает… — Сейчас поднапряжемся немного, подрочим на учебу, а там каникулы, Новый год. Мы обустроим квартиру, я гирлянду притащу, — начинает перечислять Чонгук список всплывающих в его голове дел, — глинтвейн сварим тридцать первого декабря, печенья имбирные испечем, — как в типичном американском фильме про рождество, чтобы прочувствовать атмосферу, да, это то, что Чон любит. — А? Заебись же. Посмотрим «Один дома», напьемся и выйдем ночью под дом валяться в снегу. «И целоваться», — Чимин думает. Было бы очень славно, наверное. Было бы атмосферно, наверное. Наверное, это было бы самое славное и атмосферное событие за всю его жизнь без преувеличений. Наверное, это было все, чего Чимин в принципе хотел от своей жизни. — А если снега не будет? — вопрос вырывается из Пака непроизвольно. — А если не будет этих «если»? Чонгук произносит это в тот же момент, как Чимин успевает закончить свой вопрос, тем самым обескураживая последнего в попытках понять смысл услышанного предложения. Пак переводит взгляд на друга, который подносит к улыбающимся губам сигарету, не дожидаясь ответа и произнося: — Мы устроим дом из подушек, будем есть всякую гадость и смотреть «Элвин и бурундуки». Но тогда надо будет сварить больше глинтвейна, — затягивается поглубже. — Так что отсутствие снега мы компенсируем. Чимин думает: «А если снег пойдет, но мы все равно сделаем домик, будем садить желудок всякой гадостью, а печень целой кастрюлей глинтвейна после того, как придем домой, извалявшись в снегу? Мы выжрем весь алкоголем, к трем часам ночи забьем на новогодние фильмы и будем целоваться». Чимин думает: «А если бы не было этих „если“?» Чимин говорит: — Обещаешь? — сощуривается, колким взглядом въедаясь в друга, который бездумно отвечает: — Обещаю. В Чонгука приходится верить на ощупь. Вслепую. — Мы купим большую кастрюлю и сварим в ней в три раза больше алкоголя, — продолжает Пак, цепляясь за заусенцы на пальцах, которые греет в карманах. В них же он греет свое сердце. Пытается, по меньшей мере. — Боюсь, нам станет хуево, но мы оставим на утро. Если ты настолько сильно хочешь нажраться, то и я тоже, — кивает Чонгук, выдохнув колечко дыма. Обращает на него свое внимание. — Мы включим на фоне трехчасовой плейлист музыки? — интересуется Чимин, сглотнув скопившийся в горле комок боли. — Если это будет что-то вроде меланхоличного инди-попа или бедрум-попа, то без проблем, — фактически соглашается Чонгук, пальцем касаясь неосязаемого колечка дыма, чтобы тот растекся серыми бесформенными узорами, как бензин в воде. — Мы будем под этот плейлист целоваться? Не то чтобы Чимин планировал это говорить: скорее, данный вопрос вырвался из него сам собой без разрешения. Это настолько не в его духе, что Чонгук на пару секунд настороженно замолкает. «Да уж. Какой-то верх идиотизма, Пак Чимин, ты молодец, прям поэт, батенька, твою метафоричность да в нужное русло», — проносится прозрачным текстом на подкорке мозга, пока парень зарывается в сарказм, как крот — в землю, где ни одна птица, ни один человек, ни один ковш его не достанет; подальше от белого света, чтобы никто не смог подошвой размазать его по асфальту. — Слишком ты какой-то большой плейлист выбрал тогда, — наконец, подает голос Чонгук, выдохнув еще одно колечко, уже менее удачное, из своего рта. — За три часа можно посмотреть полноценный фильм, выдуть весь глинтвейн, пососаться, поебаться раза два, если не три вообще, и отрезветь за это время, — размышляет Чон, с мягкой усмешкой глянув на друга без какого-либо подтекста. — Это, что ли, входит в обещание? — вдруг спрашивает, и Чимин не знает, что вообще говорить. Может, откусить себе язык, пока он не смолол очередную хуйню? — Не знаю, — неопределенно ведет плечом Пак. — Ты у нас волшебник, тебе решать, — переводит стрелки, но Чонгук хватается на эти стрелки руками, не позволяя сдвинуть их в свою сторону. — О, брат, не, я тебе обещаю наволшебничать атмосферу праздника. Не помню, чтобы рождество в фильмах заканчивалось еблей, — делает неопределенный жест рукой, в которой держит сигарету. Если что, о ебле Чимин не говорил ни слова. Даже не заикнулся. — Ну, обычно там кто-то целовался, — все же вставляет Пак, немного смутившись тем, что Чон так открыто начал говорить о сексе. Гипотетически об их сексе. Чисто гипотетически. Чонгук делает последнюю глубокую затяжку, пуская смешок, но не издевательский, а просто веселый, с легкой подковыркой. — Если тебе хочется со мной поцеловаться, так и скажи, — смеется, туша легкий огонечек о железные перила. Он не выкинет окурок, а донесет до ближайшей мусорки как послушный мальчик. — До таких хотелок я не напиваюсь, — ощетинивается Чимин, коротко закатив глаза и, наконец, начав спускаться вниз по лестнице. До таких хотелок Чимин напивается постоянно. — Хорошо, — подыгрывает ему Чонгук, засунув вторую руку в пальто. Они равняются, потихоньку шагая вниз по ступеням. — Если твои хотелки активируются, свистни, я приду на помощь. Пак сейчас его уебет по голове. — Пройди нахуй, — о, а вот это уже точно в стиле Чимина. — Пройду к алкомаркету, — быстро ориентируется Чонгук. Он не шутит. Чимин же думает, что, если они разъедутся, то жизнь их обязательно сведет заново в диспансере для лечения наркозависимых и алкашей. — …Мы должны их поймать на входе в клуб, — Чон делает глоток из банки сразу же после того, как дверь магазина за ним захлопывается. — М-м, вкус манго. Ссанина, — причмокивает губами парень, чуть скривившись. Чимин шагает рядом с идентичной баночкой алкоголя, но у него вкус вишни. — Можем махнуться, — предлагает Пак. — Мне насрать, что пить. Им насрать, что пить. Им обоим, судя по тому, что они купили какую-то спиртягу меньше, чем за тысячу семьсот вон. Никто сейчас не обращает на них внимания, так что за распитие алкоголя в общественном месте они не получат ничего, кроме опьянения, если только не решат пофлиртовать с копами. Молодежь шастает туда-сюда по одной из самых оживленных улиц города, кто-то по другую сторону дороги что-то выкрикивает, порядком накидавшись, так что Чимин с Чонгуком совершенно не выделяются. Тротуары усеяны всевозможным мусором всех сортов. Почти семь вечера. Самое активное время, особенно в том районе, в который они прибыли: никого не волнует, что сейчас будний день и завтра на работу, все рестораны и бары работают допоздна. Чонгук уверенно шагает вперед, явно наслаждаясь артериями ярко освещенного города. Пивные банки, валяющиеся у клумбы картонные коробки, окурки, раздавленные пластиковые бутылки. Листовки. Скидочные талоны на какие-то услуги, о которых бормочет женщина в форме и мимо которой они проходят. По проезжей части проезжают две машины полицейских, следящих за порядком в столь буйный час. Для Чонгука эта среда обитания как для льва Африка. Чимин же так, проездом. Он бы предпочел за этими львами следить, будучи ветеринаром и «защитником» животных. Все в той же Африке, но немного с другой направленностью. Он играет роль того самого друга в очках, который с виду тихий, а на всякие вечеринки ходит. Пак пока не нашел название таким людям, хоть и знает, что один из них. — Нам сюда, — Чон кивает на переулок, куда тащатся все слои общества: среди них Чимин выделяет неформалов и парней, явно собирающихся вытрахать из кого-то все внутренние органы этой ночью. Впрочем, это и представителей женского пола касается. — Ты здесь в который раз? — интересуется Чимин, пока друг прикуривает. — Думаешь, я помню? И правда. Глупый вопрос. — Если бы я запоминал каждый клуб, да и в принципе каждое заведение каждого города, мой мозг бы перегрелся и вспыхнул, потому что на такое мощное количество информации короткая память не рассчитана, — нечто очевидное сообщает Чонгук, сделав большой глоток. Теперь от него будет пасти вишней, если он, конечно, спьяну не спустит все деньги с карточки на алкогольную бурду. Чимин бы такое и дома намешал. В чем смысл тратить бешеные деньги в никуда? Цена слишком завышена. Заметьте — через жалких полчаса Пак будет тем самым человеком, крадущим капли спиртного из коктейля, купленного Чонгуком. Очередь в клуб не настолько длинная, как ожидалось. Где-то на пять сигарет, если так можно выразиться. Из помещения отдаленно разносится музыка — кажется, что-то из разряда Lil Peep — точно Чимин не слышит, но это более оптимистичный и тусовочный рэп, судя по тому, как пританцовывает Чонгук. Пак стоит с баночкой в руках, взгляд его дальше друга не сдвигается, к великому сожалению. Чон же стоит к нему лицом, раз в минуту делая шаг назад, когда очередь двигается. Неоновые огни вывесок ярко-алым окрашивают половину его тела, отбрасывая бордовые тени. Чонгук делает затяжку, тихо подпевая песне (он явно ее знает) и двигаясь. Слабо. Легкие движения руками, хоть те и заняты, кайфовые, свободные. Сразу видно, кто из них двоих пришел выпустить эмоции и повеселиться, чтобы встать завтра с утра, сделать зарядочку и пойти отсиживать пары. Чонгук подпевает что-то на ломанном английском новой сменившейся агрессивной песне, протягивая сигарету Чимину. Не в руки. К губам. Она чуть дергается из стороны в сторону в виду того, что друг не в состоянии сдержать порыв пуститься в пляс, но, тем не менее, Пак даже так умудряется подцепить ее губами. На мгновение Чонгук застывает, чтобы парень мог затянуться, после чего легким маневром руки прикуривает сам. У Чимина дым дальше глотки не проходит, и он, задержав его в себе на время, вспоминает самые первые слова, адресованные ему Чоном. «Слушай, а ты, наверное, нечасто ходишь, да? Я Чонгук. Чон Чонгук». Этот Чон Чонгук имел на редкость дерьмовую память: постоянно забывал и путал имена. Быть может, из-за того, что у него было чересчур много знакомых, которых он, вероятно, даже не удосуживался различить между собой. От таких «друзей» родители огораживают, такие друзья ни к чему хорошему не приводят, такой новоиспеченный друг таскал Чимина вместе с собой по вечеринкам, по впискам и попойкам еще до достижения совершеннолетия, разумеется. В самом начале организм Пака отвергал ночной образ жизни, будучи неготовым к столь резким переменам в своей устоявшейся структуре, но волей-неволей привыкаешь и к такому. Чимин не был, да и не стал фанатом всех этих тусовок, но стал фанатом Чон Чонгука. Ему нравился этот человек, этот парень, эта личность, полная ума и глупости одновременно, эта простота и тяжесть одновременно. Нравилось то, как Чонгук прожигал свою короткую человеческую жизнь без капли сожаления, нравилось то, как сжигались и люди вокруг него разноцветным фейерверком — очередным красивым и не особо-то запоминающимся, как все лица вперемешку с разноголосым шумом. Все было легким, простым, ничем не обремененным. Время, проводимое с Чонгуком, сделало Чимина более свободным, ведь это был единственный клочок его жизни, о котором не нужно было заботиться и думать о чужих проблемах и комфорте. Сейчас мало что изменилось с тех пор. Кроме того факта, что о Чоне Чимин давно думает чаще, чем о собственной семье. — Одну секунду, — бесцеремонно ворвавшись в мысли Пака, Чонгук тушит сигарету о свою пустую банку, засовывая туда бычок. Берет без разрешения алкоголь Чимина, болтает, проверяя на наличие спиртного, и Пак говорит: — Я больше не буду. — Я тоже не хочу, — кивает Чонгук и выходит из очереди, шагая к стоящей неподалеку мусорке, переполненной хламом и пустыми бутылками из-под алкоголя. Свою банку кладет на гору срача, а вот манговую ссанину, которой давился Чимин, он ставит рядом с забором, на бордюрчик. — Ты оставил бездомным? — выгибает бровь Пак, на что Чонгук бросает: — Хуй. Сам допью, если там что-то останется. Чимин то ли фыркает, то ли усмехается. Так время и пролетает: за бессмысленными разговорами, еще парочкой выкуренных сигарет, а также сообщениями от девушки Чонгука, что они уже внутри и будут ждать у барной стойки слева. Чем ближе они ко входу, тем дурнее становится Чимину, но держать лицо приходится вопреки внутреннему негодованию. Сегодняшним вечером Пак Чимин ебнется от ревности, вот увидите. Он уже морально приготовился к тому, чтобы мысленно плюнуть кому-нибудь в лицо, а в жизни лишь подставить подножку, дай Бог, окончившуюся летальным исходом. К сожалению, он этого не сделает — Чонгук существо эмпатичное, так что даже при равнодушии к человеку, над его смертью он будет плакать. Особенно, если это человек, которого он тра… — Проходите, — говорит им девушка, проверяющая на входе билеты. Чимин проскальзывает вслед за Чонгуком — и начинается: пробраться сквозь толпу, подойти к раздевалке, получить номерок, надежно его спрятать, закатить пару раз глаза, получить от Чона фразу «ты че такой недовольный? Мы только пришли, давай тут без своего негатива», а в ответ ему бросить: «Чонгук, срочно пить». И они идут пить. К бару. В левой стороне. Громкие басы раздирают черепушку, яркие огни прожекторов меняются настолько часто, что в первое время у Чимина перед глазами рябит. Не так душно, как он думал, — уже хорошо, с учетом того, что он, в отличие от Чона, верхнюю одежду не снимал. Чонгук уверенно шагает вперед, пританцовывая по пути, а Пак плетется вслед за ним. Ему бы поводок на шею, и от собаки никогда в жизни не отличишь… — Чонгук! — приятный женский голос откуда-то сбоку. Чимин глаза не закатывает, но вздыхает весьма тяжело. Главное понять, что девушка совершенно ни в чем не виновата. Пак-то понимает, вот только в момент, когда ее нежные тонкие руки касаются лица Чона, а губы жадно, но коротко, целуют, он запомнит сегодняшнюю дату на всю свою жизнь, вырезав ее из календаря. Чимин не отворачивается. Он смотрит. Следит за тем, как Чонгук улыбается в поцелуй, как они после этого о чем-то переговариваются, как взгляд девушки ползет по нему. Пак глядит прямо ей в глаза. Оценивает. И знаете, что? Она красивая. Аккуратные черты лица, челочка, уложенные черные волосы до плеч, розоватые, в меру пухлые губы, легкий макияж с маленькими стрелочками и худоба. На носу, сбоку, родинка. На ней коричневые брюки, водолазка с открытыми плечами и вырезом на груди, открывающим исключительно ключицы. Ее улыбка доброжелательная, голос высокий, когда она протягивает Чимину руку, представляясь легким поклоном: — Сон Хеге. Он забывает ее имя за секунду. — Пак Чимин, — легкой улыбкой отвечает парень. Он запомнит, что у Чонгука очень хороший вкус, потому как найти такую девушку, да и еще встречаться с ней — само по себе чудо. Неизвестно, насколько она хороший человек, но первое впечатление о ней приятное, ничего не скажешь. От этого становится в разы хуже. — Я принесла напитки! — за девушкой появляется еще одна (само собой, подруга) особа, с трудом протаскивающая через толпу два больших пластиковых стакана с алкогольными напитками. Ее удивленное «о» при виде подошедших парней тонет в гомоне людей и реве музыки. Хеге благодарит ее, забирая свой коктейль и знакомя ее с Чонгуком. Знакомя ее со своим парнем. Чимин думает: «Зачем я здесь?», пока сжимает ладонь, покоящуюся в кармане, в кулак. Чимин думает: «Это пиздец», когда видит раскрепощенную улыбку Чонгука. Чимин думает… — Привет, я Янь И Куань. Кто, блять? — Кто, блять? — вслух вырывается из Пака первой же реакцией в ответ на приветствие девушки. Его брови в искреннем недоумении сходятся на переносице. Он ослышался или она пробубнила что-то на китайском? Чимин даже подается вперед, намекая на то, чтобы ему повторили, и, как бы невежественно это ни выглядело со стороны, девушка, разразившись смехом на несколько секунд, приближается как можно ближе к его уху, выкрикнув: — Янь И Куань! — она отодвигается всего на пару сантиметров, следя за тем, как Пак, по-прежнему нахмуренный, пристально глядит ей прямо в глаза. — Я китаянка! — поясняет, решая опустить детали по типу того, что всю жизнь прожила в Корее и значения это не имеет. — Пиздец, — подытоживает без зазрения совести Чимин. — Будешь просто Янь, я все равно имя не выговорю. Он уже его не запомнил. Девушка громко смеется, кивнув: — Без проблем, как тебе удобно. А тебя-то как звать? — спрашивает в ответ, нисколько не стесняясь столь пристального, даже малость тяжелого взгляда парня, который будто смотрит внутрь нее, пробегаясь по каждой частичке души. Оно и ясно, почему, вообще-то. Здесь сакрального смысла не имеется: она потрясающая. Удивительное умозаключение для такого придирчивого и недовольного всем миром, кроме Чонгука, человека. Она не такая смазливая, как ее подруга, не такая стервозно-миловидная, как Ноын. У нее узковатое лицо, большой чуть горбатенький нос, на удивление широкие брови и такие же пухлые, как у Чимина, губы. На ее лице россыпь самодельных веснушек, губы слабо подкрашены карандашом, а глаза подведены подводкой, включая внутренние уголки. Длинные черные волосы спадают по открытым плечам, так как девушка налегке — в одной майке на толстых лямках, из-за которой Чимин может наблюдать, как от груди до ключиц идет непонятная для него татуировка. Руки девушки, вплоть до локтей, также покрыты чернилами. Ее можно назвать прекрасной. — Пак Чимин, — представляется парень. Может быть, вечер и не будет таким плохим. — Пить будешь? — долго не раздумывая, Янь протягивает ему коктейль. — Потрясно, они поладят, — пускает смешок Чонгук, отпивая из трубочки чужое алкогольное мохито. — Мы к бару и обратно, — произносит Чон, кивая другу, мол, пошли. Чимин не противится. Они пробираются через толпу, останавливаясь у длинной барной стойки, за которой уже стоит множество людей в ожидании своих напитков. Бармены снуют туда-сюда, а другие две женщины занимаются приемом оплаты, хотя весьма тяжело уследить за всеми в клубе, где народу обосраться как много, да еще и не видно ничерта. Остается надеяться на совесть людей. Все очень странно и непонятно. — Два мохито, — громко говорит Чимин наклонившемуся к нему бармену, когда подходит его очередь. Тот кивает, с улыбкой принимаясь за заказ. Он сам кайфует от происходящего здесь, судя по тому, какая энергия льется из этого мужчины, что-то напевающего и говорящего своим коллегам, пока он делает коктейль. Пару раз его взгляд падает на стоящего у стойки Чимина. И тот это замечает. — Она очень красивая, — вдруг бросает рядом стоящий Чонгук, и Пак сразу понимает, о ком речь. Чимин бы назвал ее специфично-красивой, но слово «специфичный» в лексикон Чона не входит, потому как в его понимании так называют людей, которые не вписываются в установленные рамки красоты, что является ограничивающей хуетой. Поэтому да. Как Чонгук сказал — она очень красивая. — Я заметил, — отзывается Чимин, следящий за передвижениями бармена. Симпатичного бармена, не придерешься, хорош собой мужик. — Не хочешь… — начинает друг, и Пак с размаху припечатывает: — Не хочу, Чонгук, я гей, блять, — не скрывает раздражения в голосе, потому как его слегка бесит вся эта тема с шипперством и попытками свести его с кем-то. Он не раз объяснял, что ничего не чувствует к противоположному полу. Даже тот факт, что с девушками опыт у него имеется, эмоций от этого не прибавляется. — Забери себе, если так хочется, — предлагает. Чонгук опирается спиной на барную стойку, заглянув Чимину в лицо. Задумывается. — У меня девушка, — звучит, как отговорка. — Тебя никогда это не останавливало, — закатывает глаза Пак, не сдержавшись. Это не осуждение, это факт. — Я не такое дерьмо, Чим. Чимин переводит на него взгляд, в котором читается лишь скептицизм и вопрос: «Кого ты хочешь наебать?» — То есть у вас все серьезно? — вырывается невольно из Пака без особой радости, но, увидев, как вопросительно вздымаются брови Чона, ответ приходит сам. — Ага, завтра расписываться бежим. Мне, вон, она сказала недавно, типа, погнали в Париж этим летом, — рассказывает. — Я думаю: какой, нахуй, Париж, блять, что-то ты как-то перепланировала — еще даже зима не пришла, а ты уже в лето переметнулась. Нельзя свою жизнь больше, чем на три часа планировать, — произносит Чонгук с легким возмущением, мол, представь себе, какую хуйню она сморозила. — У меня если и появятся деньги на этот билет в Париж, то я буду там с неграми под бутиком Луи Витона попрошайничать на билет обратно. Ладно, Чимин улыбается. — А че ты смеешься? — делает взмах рукой Чонгук. — Люди назапланируют, настроят наполеоновских планов по захвату космоса, а потом разочаровываются и в слезы бросаются. Мои самые масштабные планы, — парень разводит руки, показывая их объем, — это семестр закрыть без пересдач, и все. — Значит, до лета ваши отношения не продержатся? — подытоживает Чимин, скользнув языком по губам, дабы скрыть промелькнувшее на лице довольство. — Разумеется, блять. Хах. Какой непостоянный. — Она тебе хоть немного нравится? — все же интересуется Чимин, почувствовав некий укол внутри, в области сердца, наверное. Он начинает сомневаться в верности Чонгука в принципе. Не хотелось бы ему оказаться на месте… Как там его девушку зовут? Чон пожимает плечами, загрузившись на пару секунд. Лицо больше не выражает ребячества. — Мне нравится секс, — честно отвечает, пустив смешок. Смотрит перед собой, вглубь танцпола, дымки и многоцветья огней. — Она весьма поверхностная и порой истеричная, но с ней спокойно и безопасно. — Все? — кидает на друга косой взгляд. — Ее приятно оберегать, — в итоге говорит Чонгук. — Но я ничего не чувствую особо, и не думаю, что она сама будет страдать после расставания: вокруг нее полно ухажеров, да и Хеге любит мужское внимание к себе. — И тебе никогда не хотелось нормальных отношений? — сегодня день странных вопросов от Чимина, которые он предпочел бы не задавать. Прямо сейчас он бы списал все на опьянение, но вопрос о Новом годе он явно на алкоголь не спишет. Чонгук смеется. Легко и ненапряжно. — Конечно, хотелось. От свободных отношений и секса на ночь заебываешься, но знаешь что? — Чон делает паузу, когда замечает взгляд Чимина на бармене. Они просто пялятся друг на друга без эмоций какое-то время, после чего мужчина расплывается в улыбке, протягивая Паку два коктейля. — А оплата… — порывается Чимин спросить, но бармен качает головой, махнув рукой, как бы говоря по-тихому проваливать и не платить, после чего он мигом подскакивает к новому клиенту. Пак без понятия, что это такое, но остается этим доволен, поэтому протягивает Чонгуку мохито. Последний с удовлетворенной улыбкой смотрит на друга, ведь им достались халявные напитки, и заканчивает начатое предложение спокойным голосом: — Любовь переоценивают. — Че? — Чимин явно не расслышал, так как друг снизил тон. — Пей и пошли, тебе трезвым к Янь нельзя, — пускает смешок. Пак хочет кое-что спросить, но видит, как взгляд Чонгука устремляется куда-то ему за спину, и в следующее мгновение голос Хеге звучит у уха Чимина. — Флиртуете? — Ревнуешь? — тут же подхватывает ее волну Чонгук, отрываясь от барной стойки. Они втроем шагают в толпу, туда, где находится Янь. — К парню? Нет, — девушка потягивает коктейль, пританцовывая по пути. Ее настроение порядком поднялось за счет алкоголя. — О, то есть если я поебусь с парнем, это не будет измена? — интересуется Чонгук, на что девушка отвечает: — Если это Чимин, то нет. Прелестно. Пак косится в этот момент отнюдь не на Хеге, а на Чона, который смеется, что-то бросив в ответ, но вот что — Чимин уже не слышит. Они находят Янь довольно быстро, начиная о чем-то разговаривать. Подробности диалога не так важны, поверьте, в клубах обычно философских вопросов не задают. Люди вокруг кричат, куда-то идут, держась за руки, дабы не потеряться, смеются, разливают алкоголь, заполняют все помещение дымом электронных сигарет. Кажется, на небольшой сцене в виде подиума выступает красивый рэпер. Полуголый и с татухами — это максимум того, что Чимин может разглядеть. И всем по кайфу. Всем весело. Всем шумно и на все насрать, хоть Пак и уверен, что в женском туалете прямо сейчас кто-то ревет, а кто-то блюет — примерно такой на вкус ощущается молодость. Каждый человек здесь отдельная личность, но когда все эти личности, включая их компанию тоже, собираются звериным прайдом, они всякий раз деградируют на пару эволюционных ступеней ниже. Поэтому нет ничего удивительного, что с допитым мохито пьяненькая Хеге лезет целоваться с почти что пьяненьким Чонгуком, плюя на окружающих их людей. Глаза Чимин отводит в этот раз автоматически, потому что, сколько бы он ни изображал неловкость, от неловкости всегда оставалась лишь оболочка, за которой было спрятано отвратительное чувство собственной ущербности. Будь он трезвым, то наверняка скрыл бы стеклянность своих глаз, но сейчас у него нет никаких желаний, кроме как касаться взглядом рук Хеге, скользящих по телу другу. Романтика. Эдакая картина реальности под названием «вы в моменте, в потоке, в волне». Судя по ощущениям, волна это больше походит на цунами, сносящее все постройки в радиусе нескольких километров. Наверное, вы еще недооцениваете эмоциональную и физическую зависимость Чимина от Чонгука, от его действий, слов и настроения. Для удобства можно сказать так: Пак Чимин — живые мощи, скрюченнообразный труп, подключенный к системе жизнеобеспечения в виде Чон Чонгука, который держит в своих руках пульт, способный отправить менталку друга к бабкам на небеса, даже не подозревая об этом. Впрочем, Чимин привык терпеть дискомфорт. — Летс гоу курить, — Янь подкрадывается незаметно, но как нельзя вовремя. Девушка уверенно подхватывает парня под локоть, потянув за собой, и тот слушается, начиная протискиваться через людей с бедным мохито в руках. Ориентироваться в пространстве становится тяжелее. Душно. Это у Чимина перестали работать очки или в клубе настолько много дыма? — Блять, — корчится Пак, как только они проходят в коридорчик, где охрана проверяет людей на входе. Свет здесь яркий и теплый. Режет глаза до тех пор, пока они не выходят на улицу — точнее, на огороженный участок с лавочками и двумя мусорками, где многие собираются, дабы покурить. Янь присаживается на единственное свободное место рядом с ограждением, за которым стоят охранники. Чимин долго на месте не стоит — падает на корточки, зарывшись рукой в прохладные волосы. На улице холодно, но после невозможности вздохнуть полной грудью, это кажется раем. Пак коротко шмыгает носом, глянув на девушку перед собой, что опирается локтями на свои колени, дабы быть примерно на одном уровне с парнем, хоть и остается чуть повыше. Ее растатуированные пальцы достают из пачки сигарету, протягивая ее Чимину, но тот качает головой. Тогда она жмет плечами, поджигая кончик и делая первую затяжку. Глаза Пака по-прежнему будто завешены шторками. Хер что увидишь без серых размытых пятен. Тем не менее, переставать пить он пока не спешит, сжимая во второй руке мохито весьма уверенно, хотя стоило бы, судя по тому, что отдаленно слышная музыка кажется ему миражом, застывшим как шум моря в ракушке. — А у меня завтра экзамен, — прилетает в макушку Чимина данное заявление. Последний медленно, с большим трудом, задирает голову, заглянув в обреченные глаза девушки. — Пиздец, у меня завтра экзамен, — повторяет теперь уже с большим осознанием. — Подержи, — она протягивает сигарету Паку, которую тот спокойно принимает, наблюдая, как китаянка начинает рыться в своей небольшой сумочке, выуживая из нее толстую тетрадь и карандаш с транспортиром. — Ты… — протягивает Чимин без раздумий и теряет мысль в тот же момент, в который решает заговорить. Его лицо ничего особо не выражает, но вот взгляд олицетворяет вечный вопрос: «Какого хуя?» — Я, — кивает Янь с полу-улыбкой, открывая тетрадь на нужной странице и начиная что-то помечать в ней. Походу, математика какая-то. Пак наблюдает, как чужие пальцы под бурчание что-то выводят, и подносит сигарету к женским губам, дабы девушка затянулась. Для интимности момента не хватает только самому прикурить, но, наверное, это будет уже оттенок флирта. — Интересно, ты реально ловелас под прикрытием или это пьяная поддержка? — спрашивает девушка мимоходом, даже не глядя на сидящего перед ней парня. Тот делает небольшой глоток коктейля, дунув на челку, что под легким ветром лезет на очки, и выдыхает недоуменное: — Че? — видит, как губы Янь растягиваются от улыбки после услышанного. — Не, — качнув головой, он без подтекста говорит: — Плейбой из меня хуйня. — Ты весьма очаровательный, — добавляет девушка, и вот тогда Чимин все же чуть хмурится, одергивая ее от лишних мыслей своей прямотой: — Не-не, это тоже хуйня, — ему трудно выразиться более понятно, потому что он считает эти недалекие слова буквально лучшим олицетворением собственных ощущений прямо сейчас. — Хуйня затея, у меня порой так происходит, это не нарочно. — Флирт? — уточняет Янь, метнув быстрый взгляд на пьяного парня. — Ебаный арктангенс… — шепотом ворчит девушка промеж их супер важного и информативного диалога. — Наверное, без понятия. Под флиртом подразумеваются многозначительные взгляды, ненавязчивые действия, которых может быть миллион: протянуть человеку коктейль, разделить с ним сигарету, дать прикурить, улыбнуться, неоднократно подъебнуть и прочая, по мнению Чимина, очевидная параша, дающая другому человеку знать об интересе в его сторону. В воду не гляди — и так все видно. — Ты крутая, — неожиданно честно признается Пак, устремив на себя удивленный взгляд девушки. — Делаешь какую-то крутую хуйню в клубе. Круто, — Янь гортанно посмеивается со столь странного, но приятного комплимента. — Я ожидал увидеть девку, которая будет тупо и несмешно шутить в надежде произвести впечатление на друга парня ее подруги. — Я нормально шучу? — развивает тему китаянка, в ответ слыша: — А ты шутила уже? Она беззлобно фыркает. — Дай мне потом свою инсту — я буду наблюдать за тобой издалека, вероятно, никогда больше не увидев тебя вживую, — просит Пак, открыто говоря о том, что их встреча — это небольшое, но приятное пересечение знакомств. — Ого, так меня еще не отшивали, — по-прежнему без злости проговаривает Янь, на что Чимин, высосав через трубочку остатки алкогольной водицы и без удивления посмотрев на нее, говорит: — Я гей и без одного часа натурал для ночной клубной массовки, сори, — извинение, разумеется, исключительно для вида, мол, я умываю руки с творения матушки природы. — Гей, — повторяет девушка спокойно, отдавая все свое внимание парню. Они переглядываются, молчат где-то секунд десять уж точно. В голове Чимина за это время уже успели пройтись ряд дебильных шуток, каждую из которых он, к счастью, отверг и с небрежным достоинством хмыкнул: — Ага, — улыбается чуть саркастично для сглаживания неловкости и протягивает: — Не думаю, что меня одарили сей ориентацией, чтобы у всех лузеров был шанс на размножения. Мне весьма подходит гейство, — звучит по-идиотски на самом деле. — Ага, — вторит ему Янь, кивнув. — Я поняла, почему ты сказал, что все это — хуета, — доходит до девушки. — Ага, — вновь буркает Пак. — Вся гетеросексуальная флиртовая извращенность — полная ху-е-та, — по слогам проговаривает. — Так что в моих действиях реально никакого подтекста. — Поняла. Это самый бессмысленный диалог, который в принципе случался с Чимином за всю жизнь, помимо диалогов с матерью и сестрой. — Блять, куда они делись… Пак рефлекторно оборачивается на голос Чонгука вместе с Янь. Поворот головы отдает легким терпимым головокружением. Горло, к слову, пока не болит — это явно из-за алкоголя — спиртяга убивает все живое. — Они вон, — Хеге кивает на сидящего на корточках друга своего парня, и последний, застыв с сигаретой между губ, бубнит: — О, — щурится, шагая к парочке. На пути чуть не спотыкается, но, ко всеобщему удивлению, не падает. — Ой, пиздец, у меня словно настройки в глазах сбросились, — быстро моргает из-за перемены в освещении. Янь выуживает из кармана джинсов зажигалку, протягивая подошедшему парню. — Пасиб, — благодарит, поджигая кончик сигареты. — Нацеловались? — интересуется китаянка, периодически отрываясь от своей математики. Чонгук криво усмехается, выдыхая дым вместе с легким подъебом: — А вы? «Шутник херов», — думает Чимин, покосившись вверх на друга. Легкий аромат парфюма Пак чувствует даже с заложенностью носа, хотя велика вероятность того, что это психосоматическое, и никакими духами от Чонгука не веет уже пару часов минимум. Чимин слышит, как они втроем о чем-то переговариваются, но в диалоге не участвует из-за своей чрезмерной пассивности. Когда ты пьян, тебе не хочется тусить — тебе хочется расплавиться аки шоколадка под палящим солнцем, лежать на кровати и считать вертолеты. Парень находит в себе силы приподняться лишь по истечение минут трех, схватившись за штанину Чонгука. Последний обращает внимание на друга, который будто котенок, зацепившийся когтями за ткань в намерении выпросить еду, сидит, являя взору растрепанную макушку. Делает попытки вскарабкаться по ноге Чона, что того, пьяного, веселит. Чонгук хватает Пака за капюшон худи и тянет настойчиво наверх. — Э-э, уебок, блять, куда ты… — при угрозе жизни, а именно возможности удушиться собственной одеждой, последние крупицы энергии собираются дружным консилиумом, дабы вывалить на объект угрозы свое недовольство. — Наверх, — пускает сдавленный смешок Чонгук, когда Чимин встает на ноги. — Я не… — стало быть, Пак хочет возмутиться, но стоит ему повернуть голову в сторону друга, струя никотинового дыма прилетает прямо в лицо. — Сука, — Чимин резко отворачивается, ощетиниваясь, что лишь сильнее веселит Чона. — Какой же ты гандон, блять, — плюется Пак, скривившись от неприятного ощущения грязи на себе теперь. — Кажется, он злится, — решает высказать свое наблюдение Хеге, тоже курящая вместе с парнем. — О, не, это его повседневное состояние, — спешит успокоить ее Чонгук, затянувшись поглубже, чтобы вдолбило посильнее и чтобы он точно разбил себе колени, навернувшись на первой же ступеньке. — Сейчас он просто… — наигранным оценивающим взглядом проходится по Чимину, что отряхивает свой худи черт знает от чего — лишь бы от запаха дыма на себе избавиться, — он недоволен, — заканчивает. Да, это точный вердикт. Когда Пак злится — он молчит. Когда он раздражен — может на кого-то наехать. Когда он просто недоволен, то покрывает человека хуями. — Блять, я когда-нибудь убью тебя, клянусь, сука, ты сгоришь живьем, — продолжает возмущаться Чимин, делая улыбку Чонгука лишь ярче и довольней. Девушки рядом, походу, не врубаются в их дружеские приколы, мысленно смахнув это на мужской кретинизм. — Над публичными проявлениями любви тебе стоит еще поработать, — критикует его Чон, слыша ворчливо-уставшее: — Выблядок. — И над кличками тоже, — изрекает Чонгук, выдохнув дым на этот раз просто перед собой. Делает последнюю глубокую затяжку, потянувшись рукой к черному забору. Пальцы лишь с третьей попытки тушат сигарету о железные прутья, потому как глаза Чона не настолько ясны, чтобы он в такие мелкие детали вписывался. Дохера вы от него хотите. Он вот, например… — Я креветок хочу пиздец, — со всей честностью произносит Чонгук. — И ссать. А. Ну, это святое. — Какие креветки, придурок? — смотрит Чимин на друга, как на последнего имбецила. — Тут целые морепродукты. Чон начинает громко смеяться, и смех его бьет по чувствительным ушам Пака кувалдой. Тем не менее, против он никогда не был. Нахохлившись недовольным комком, Чимин проходит мимо Чонгука со словами: — Пошли ссать. — За ручку? — а Чон, сегодня, так присмотреться, шутит. — Братская поддержка, — фыркает Пак, обходя стороной бухого мужика, твердящего своему другу о скором конце света на серьезных тонах. Кто-то на лавочке блюет в мусорку, кто-то тихо переговаривается, а кто-то облизывает рты друг другу под романтичным звездным небом. Чимин с Чонгуком проходят мимо словившей тильт девушки, возвращаясь в помещение, стены которого вибрацией передают звуки музыки даже в физическом виде. — Бля-я, — вдруг восклицает Чон, что-то вспомнив. — Че опять? — отзывается Чимин. Друг ровняется с ним, дабы указывать нужное направление. — Тут, короче, есть кабинка с двумя унитазами, — и Чонгук начинает ржать. Кажется, его мозг находит старо-новый факт очень веселым. Впрочем, реально факт интересный, но в нынешней ситуации Пак даже не способен его окончательно осознать, так что реакции никакой не выдает. Ему, вообще-то, начинает хотеться спать, поэтому Чимину нельзя никуда садиться, а, уж тем более, ложиться, иначе его вырубит на первой же поверхности вне зависимости от того, какие басы будет ставить диджей. — Бомбическая новость, — без эмоций бросает Пак, сворачивая за Чонгуком в туалет, народу в котором особо не оказывается. С одной стороны от стен тянутся кабинки, парочка из которых заняты, а с другой стороны одни писсуары. В помещении стоит звукоизоляция, так что музыки практически не слышно, но, видимо, по приколу и в туалете играют песни… — Они реально поставили «SexyBack»? — Чимин даже не знает, корчиться ему или же удивленно вздымать брови, поэтому в конце концов получается что-то смешанное. В туалете и правда играет Джастин Тимберлейк. Настолько иронично и глупо, а потому даже забавно. Освещение шалит и здесь, сменяясь разными огнями. Светло-зеленый оттенок плавно перетекает в бордовый, а от бордового в темно-синий, и так чуть ли не всеми цветами радуги. Пак останавливается посреди помещения, чуть повернув голову вбок, чтобы словить собственное отражение в зеркалах туалета. Из-за освещения лишь труднее становится воспринимать себя, поэтому Чимин, затуманенным взглядом глядя на себя, чуть приподнимает руку. Отражение делает то же самое. Все равно никакого осознания. Это будто бы не он. Чонгук останавливается рядом, сделав Паку рожки, — его любимое занятия, когда нужно сфотографироваться. Уголок губы Чимина тянется вверх больше неосознанно, чем намеренно. Чон всегда полон энергии, он так хорошо вписывается в атмосферу клубов, будто всю жизнь в них провел, — внедряется в каждый закуток подобных мест, заползает змейкой и выпускает весь дух. Пак помнит день, когда друг впервые позвал его с собой. Громкая музыка не могла перестать драть его ушные перепонки, толпы людей бродили рядом с заведением, с виду казавшимся заброшенным, но яркие вывески, кричащие кислотно-желтым светом, указывали на несколько этажей сразу, из которых вываливалась пьяная молодежь, чтобы сделать перекур. Чимин помнит, как оторопел, а Чонгук даже в лице не переменился, продолжив вести друга за собой, в самое ядро этого Ада. Пак понимал, что никому до него не было дела, но, тем не менее, тревога не замолкала. Ему казалось, что это вопрос опыта, и через пару таких «походов» он привыкнет и будет плавать в людском потоке, как Чон. Сейчас, стоя в туалете, Чимин понимает, что просто привык. Ему никогда не набраться таким же количеством сил, как у друга, и никогда не стать той самой душой компании, но, по меньшей мере, он теперь способен тусоваться вместе с другом наравне со всеми. Легкие забиты запахами электронных сигарет и алкоголя, музыка буквально вытесняет все мысли, чувства, лишая возможности анализировать ситуацию, и Пака устраивает такой расклад дел. Кажется, через пару секунд он словит приступ дереализации, но его вовремя одергивает Чонгук, что-то говоря. Только после этого голова чуть проясняется. Чимин отворачивается от зеркала, обращает внимание на выходящих из кабинки двух парней со стаканами алкоголя, содержимое которых разливается на пол под содроганием ржущих тел. — Наслаждайся эстетикой, — посмеивается Чон, шагая в сторону самой последней кабинки. — Что?.. — переспрашивает Чимин, до которого долетели лишь обрывки фраз. — Здесь душно, — озвучивает свои мысли парень. Он уже запарился — хочется поскорее на улицу. Пак заглядывает в кабинку, которую ему открывает Чонгук, сделав легкий реверанс, мол, проходите, барышня, не стесняйтесь. — Епт… — не договаривает Чимин, взглядом, не выражающим никаких эмоций, уставившись на… Эм. Два унитаза. Реально два обычных белых сральника. Кабинка, разумеется, побольше всех остальных за счет этого. — Круто, — второй раз за день произносит Пак, проходя внутрь темно-красного (за счет сменившегося света) помещения и останавливаясь у мусорки. Легким движением выкидывает стаканчик. — Так чем наслаждаться-то? — возвращается к словам Чонгука парень, глянув на друга через плечо. Последний закрывает дверь кабинки, после чего сам же опирается на нее, вытянув со дна своего напитка оставшиеся капли. — Эстетикой, — протягивает Чимину свой стаканчик, чтобы тот его выкинул. — Эстетикой блеватни, курева, расписанных стен и семенящих туда-сюда охранников с глыбой вместо рожи, чтобы находить и вытворять отсюда бухих в стельку челов? — медленно проговаривает Пак, видя, как лицо Чонгука искажается в жуткой гримасе. — Сбавь газ, а то мой мозг сейчас не усваивает твои сложноподчиненные предложения, — ворчит парень, скользнув языком по пирсингу в губе. — Короче, да, именно этой эстетикой, — кивает, потянувшись в карман за электронной сигаретой, которой он указывает на Чимина. — Мы молоды, учимся и ни о чем особо сейчас не паримся. Фактически это время — лучшее время в нашей жизни, — и добавляет: — А дальше, блять, работа, хуета какая-то полнейшая, старость и одни болячки. Ниче прикольного. Вот сейчас у нас времени нет, а потом его вообще не будет, — затягивается очередной химией со вкусом малины. — Расслабься. В моих наиближайших планах — сделать так, чтобы меня даже на органы нельзя было разобрать, потому что здоровых нет, — смеется, и взгляд Чимина падает на мелькнувший в этот момент циркуляр в уздечке. — Так что наслаждайся этой херней, пока тебе еще не тошно от нее. Пак смотрит на друга какое-то время, и браслеты на руках начинают жечься. Почему — понятия не имеет. — Ты сам не заебался? — вопрос все же рождается на свет. — От этого, — обводит взглядом кабинку туалета. Освещение мягко перетекает в хвойный оттенок. — М? — Чонгук пьяно посмеивается. — Не, не думаю. Я бы сказал, сейчас мои бурные похождения прошли. Раньше, вон, еще года два-три назад я точно лютую хуйню творил, катаясь с ребятами в тележке по улице в три часа ночи, — припоминает один из многочисленных случаев. — Хотя ситуация, когда мы на двух машинах поехали загород, поинтересней… — Когда одна тачка взъехала в обрыв, чуть не перевернувшись, а одному из пацанов топором рассекло бровь, — заканчивает за него Чимин, прекрасно помня эту историю, случившуюся в выходные. — Стремненько было. До сих пор люди из прошлого возвращаются, столько всяких сплетен, переплетений, интриг — забавно все это. Меня легко развеселить, — пожимает плечами Чонгук, — поэтому мне ничего пока не надоедает. — Поразительно, с твоей-то переменчивостью, — Пак знает, что не обидит его этими словами. — Не волнуйся, уже через неделю я впаду в депрессию от того, что не хочу заниматься совершенно бессмысленным дерьмом на учебе и что просираю свое время ни на что, — успокаивает его Чонгук. — Заебись, я рад, — по лицу Чимина так не скажешь. — Ты ссать будешь или мы должны взяться под ручки и созерцать двойной толчок? — сарказма парень не лишается даже в нетрезвом состоянии. Если уж быть до конца честным, то Паку слегка неловко находиться здесь рядом с Чонгуком, который, черт знает, что ждет от него, а он явно ждет, судя по взгляду. Этот пьяный взгляд ни с чем нельзя спутать, поэтому Чимин напрягается. Он надумывает. Все из-за алкоголя. Чон наклоняет голову вбок, волосы слегка прикрывают один глаз. Язык механическим привычным движением пробегается по пирсингу в губе, и Чимин так же механически обращает на это внимание, заметив, как начинает поблескивать мокрый металл. О. Все. Это клиника. — Я не хочу в туалет, — с очевидностью проговаривает друг. — Я планировал поцеловаться. О. Все. Клиника плачет по Чонгуку. — А, — роняет Пак моментально, выглядя при этом совершенно отстраненно, потому что он не смог проанализировать слова друга. Это звучит как шутка. Как сарказм. Как идиотизм, если проще выразиться, но Чон не смеется и не улыбается широко — уголки губ не дернулись, оставшись такими же приподнятыми. Без задорности. Скорее, чтоб не спугнуть Чимина своей серьезностью. Чимин же нисколько не пугается. Он в ужасе. — Че ты еще планировал? — довольно едко вырывается из Пака вместе с поползшей наверх бровью. Чонгук должен был шутить. Чимин не принимает его слова за чистую монету, но желудок все равно сводит резким спазмом, будто бы весь спирт решил пронзить органы одним ударом. Терпимо, хоть и ужасно неприятно. Лицо Пака не меняется — такое же бесчувственное, а в глазах задерживается пассивно-агрессивный сарказм. — Ты еще со своей бабой не нацеловался? — из его уст это звучит с наездом. Ощутимым. Правда, Чимин по-прежнему остается пьяным, что делает парня куда менее способным на внешнюю эмоциональную отдачу. — Но ты хотел поцеловаться, — наперекор чиминовому яду вступает чонгукова невозмутимость. Его глаза, в отличие от друга, не мутные, а сверкающие, блестящие. В них бушует энергия, течет по венам, и Паку кажется, будто эта энергия способна разукрасить черные татуировки парня в неон. — Когда, блять? — Чимин хмурится, начав стрелять взглядом: от глаз друга к его носу, губам, родинке под ними, к шее и подвескам на ней, потом вновь к глазам, волосам, к носу, губам, родинке… — На Новый год, — по-прежнему спокойный ответ. Нет, Чимину правда нужно пиздеть поменьше. Хотя он и так не особо-то разговорчив, так какого хера его честность превращается в подобное нервирующее дерьмо? Не стоит даже представлять, какие бы чувства его одолели, находись он в трезвом состоянии, если даже сейчас пальцы рук покрываются льдом. У него точно третья стадия обморожения — он не чувствует рук. Холод. Ему холодно. Это жар, да? Давление, наверное. Похуй. Суть не меняется — ему становится плохо на физическом уровне, и не столько от самих слов Чонгука, сколько от того, как Чимин начинает нервничать. Это точно из-за Нового года? Или друг начал что-то подозревать? Может, он специально это говорит, дабы проверить реакцию?.. — Это было гипотетически, — Пак себя не слышит. — Саркастично. Несерьезно, — мысли витают в дыме, рассудок вытесняется, внутри сумбур. Тревожность подрывает его внутренний стержень сильнее. Пиздец. — Это все равно что целоваться с братом, — чуть ли не шепчет Чимин, тут же получая вопросительное: — Реально? — Чон на какое-то короткое время перестает удерживать на губах улыбку. — Но это не имеет смысла. — Что именно? — Пак не прекращает хмуриться, осторожно пряча руки в карманы и тем самым закрываясь морально, выдвигая барьер. Он был бы рад оказаться в фантастическом фильме и закрыться в невидимом куполе. Лучше всех других суперспособностей. — Когда ты целуешься, тебе уже как-то похуй становится, с кем ты целуешься, — высказывает свое мнение Чонгук. Уголок губы вновь вздернулся наверх. — Нет, блять, — вылетает из Чимина без определенного смысла. От паники в глазах защищает лишь выпитый коктейль. На какую, черт возьми, бабочку он наступил, какого мотылька под покровом ночи придавил, что теперь его жизнь сносит сраный ураган? Интересно, на его случай есть какая-нибудь греческая трагедия или ему предстоит еще ее создать? — Ты не хочешь целоваться именно со мной? Я не привлекаю тебя как человек для поцелуев? — делает свой вывод Чонгук, и Чимин не представляет даже, что на это дерьмо отвечать. Да. Да, блять, Чон Чонгук, ты не входишь в список людей, с которыми Пак хотел бы поцеловаться, ты, нахуй, даже последнее место среди них не займешь, радужное ты дерьмо. Сойди с этой планеты, Чимину с тобой до тошноты, до боли, до жжения, до блевоты, до покраснения, до хрипов, до слез, до срывов, до смеха, до рыданий. Пак думает: «Да, не хочу», пока язык завязывается бантиком после своих слов: — Я этого не говорил, — и внезапно спрашивает: — То есть я тебя привлекаю как человек для поцелуев? Чимин думает: «Не отвечай». — Да. Почему нет? — со смешком Чон ведет плечами. — Я всегда тебя рассматривал как того, с кем мог бы по пьяни поцеловаться, но ты всегда выглядишь так, словно собираешься меня сожрать или снести мне ебало, так что я никогда к тебе не лез, — весьма просто и честно проговаривает парень, пытаясь звучать как можно непринужденней, а то друг и впрямь его сейчас пошлет. Впрочем, если бы реально хотел, то послал бы, чего пока не произошло, поэтому-то Чонгук и продолжает этот разговор без страха, но риска охватить. — Это, типа, чистосердечное признание? — глухой смешок. Уголок губ Пака дергается. Нервно. Моргает в надежде согнать блики в глазах, паразитом мелькающие прямо перед ним. — Типа, я хочу поцеловаться и пока не услышал слово «нет». Пиздец. — Пиздец, — шепотом. У Чимина не находится слов. Он не знает, что сказать, как среагировать, как ретироваться отсюда нахуй, к черту на гору, в подземное царство Аида, он не знает, да без разницы совершенно. — Я тебя ебну, — угрожает Пак. Спрятанные ладони в кулаки. — Стоп-слово будет, не? — Чонгук, я просто тебе въебу и все, — весьма многообещающе даже для Чимина, который… Он не говорит «нет». Это слово выпадает из словаря, распадаясь на буквы и валяясь где-то в его ногах, потому что на тысячу его «нет» приходится ровно столько же заглавных «да». — Ты похож на коварного злюка, — открыто озвучивает мысли Чонгук, приподняв ладонь с кольцами на пальцах. Чимин бросает резкий взгляд на его руку, цепляясь вниманием за татуировки на костяшках, пальцах, запястье. Узоры сбегают под рукава черной водолазки с игривым «to be continued». — Чон… Это была последняя попытка выебнуться и оказать хотя бы малейшее сопротивление. Та самая рука, на которую было обращено внимание Пака, стягивает в кулак худи парня у самой горловины, настойчиво потянув на себя. И все, блять, шоу начинается — сердце екнуло. Чонгук дотронулся руками, а Чимин тронулся умом. Все происходит быстро. Чон подается вперед, неразборчиво касаясь чужих губ и больше не отодвигаясь, поэтому он чувствует, как щеку опаляет сорвавшийся тихий вздох. Тело Чимина покрывается мурашками. Чужая крепкая рука с ворота худи цепляется за шею Пака, касаясь и ушей, и скул одновременно, поэтому сконцентрировать свое внимание на чем-то одном просто не получается, не выдается возможности. Это не мягкий поцелуй. Совершенно. Он явно не наполнен какими-то нежными романтическими чувствами, желанием быть деликатным и аккуратным — совершенно ничего. Ноль из десяти. Это пьяный поцелуй в туалете черт знает какого клуба, в котором Чимин впервые, и он априори не может быть наполнен искренностью. Чонгук серьезен. Нет даже намека на улыбку, когда он целует верхнюю губу Пака и получает пока не совсем осознанный, но явный ответ. Все. Этого достаточно. Чон чуть надавливает большим пальцем на скулу друга, намекая тому приоткрыть рот, и тот слушается, действуя чисто интуитивно. Чимин скоро потонет. Поэтому он решает, что будет, как оркестр на Титанике, — играть до конца. Чонгук резко углубляет поцелуй, потянув парня на себя и одновременно с этим потянувшись к нему в ответ, столкнувшись носами на секунду, чтобы потом чуть наклонить голову вбок для удобства. Губы Чимина мягкие, непривычно пухлые и, что наиболее неожиданно, активные. Наверное, этого стоило ожидать, ведь Пак явно не относится к числу девственников, но осознавать наличие у парня опыта становится необычно, поэтому Чон не знает, как стоит отнестись к легкому спазму в животе. Ниже. Чимин никогда не делился подробностями своей интимной жизни. Чонгук заминается лишь на долю секунды, когда Пак прикусывает его нижнюю губу, следом тут же накрывая его ответным глубоким поцелуем без грамма анализа. Никаких мыслей, иначе от стресса Чимин свалится прямо здесь и сейчас, потому что губы его лучшего друга аккуратные, влажные, пирсинг холодный, манящий, обжигающий. А, обжигаясь об него, Пак прикусывает край губы парня там, где сияет металл, и специально оттягивает кожицу, чтобы у него тоже жглось. Чонгук коротко улыбается, шумно выдохнув через нос и заставив замяться от чужого дыхания уже Чимина. Блять. Блятьблятьблятьблять. Чон впивается в и без того растрепанные волосы Пака, несильно сжав их в кулак, дабы друг опешил от этих действий и потерял бдительность на короткое мгновение, чтобы проникнуть глубже. Чимин резко вытаскивает руки из карманов, чтобы… Чтобы сделать что? Пальцы дрожат. При попытке двинуться вперед, ближе к другу, он будто встречает внутреннее сопротивление, поэтому застывает на месте с дрожью не только в руках, но и по всему гребаному телу. Горячие пальцы Чонгука против тонущего айсберга с непреодолимым отрывом выигрывают, и Пак злится, злится, злится и злится на самого себя, начиная отвечать на поцелуй грубее, уподобляясь активности Чона, волосы которого он чувствует у себя на лице, дыхание которого не перестает скользить по щекам, запах которого отравляет всю оставшуюся в Чимине жизнь. Они кусаются, оттягивают губы друг друга, действуя чересчур быстро, что аж дыхание сбивается до шумного, резкого, будто бы, блять, они сейчас друг друга в рот выебут, если не больше. Лента финишной прямой звонко рвется в момент, когда Чонгук оттягивает подбородок Пака, проникая внутрь рта языком. Пирсинг. Чимин чувствует ебаный пирсинг языка на уже своем языке, и переизбыток напряжения вкупе со всплеском эмоций бьет по глазам, накрывая их пеленой слез. Он резко, насколько это возможно, отрывается от Чона, в прямом смысле отшатываясь от него на шаг. Пальцы рук не слушаются. Музыка на фоне меркнет по сравнению с тяжелым дыханием Чонгука, что так и застывает с приоткрытым ртом, скользнув по влажным губам языком, дабы проверить пирсинг на наличие крови. Мало ли. Все. Надо проваливать к херам собачьим. — Я на улицу, — тараторит Чимин, обходя Чона стороной и задевая того ненарочно. Щеколда открывает дверь, и Пак буквально вылетает из кабинки, быстрым шагом преодолевая расстояние до выхода из туалета. Валить из этого приблядского клуба, из города, из страны по-хорошему, чтобы ни одной фразой «мир тесен» он не смог оправдать случайное пересечение с Чонгуком на улицах корейских городов. Чтобы ни на одной автобусной остановке его лицо больше не мелькнуло. Самое время уебывать с планеты, твердь которой топчут ноги Чона. Разбивать об стену копилку-свинку, соскребать последние деньги, аннулировать счета, просить отправить его в космос, но не на три дня, а на все сто, чтобы на этой планете произошли всевозможные катаклизмы, и люди сгинули с лица земли. Чимину насрать, куда подаваться, — хоть в фермы прямо сейчас, да хоть в коробку где-нибудь в лесу, только семена дайте — он как-нибудь себя прокормит. Если нет, то он согласен из собственного дерьма выращивать картошку, если это спасет его от Чон Чонгука. Пятьсот миллионов квадратных километров — самое благоприятное число для отдаления. Точное. Не меньше, но можно больше. Чимин вылетает из клуба, и лишь на темной холодной улице, едва не врезавшись в чью-то припаркованную машину, чувствует, как головокружение одолевает его, будто он сошел с детской карусели. В глазах стоит Чонгук. Его чуть встрепанные волосы, покрасневшие от поцелуев губы, наконец-то помутневший (явно не от алкоголя) взгляд, направленный четко на Пака, и возбуждение. Блять. Чимин не один год задумывался над тем, как друг ведет себя, когда… Блять. Какое его выражение лица, его действия, как он меняется, какие звуки издает, как… Черт. Чимин, нахуй, искренне не хотел этого узнавать. Ему было достаточно фантазии. Он не жаждал чувствовать реальность, ощущать своей же кожей, своим же телом. Это ненормально. Неправильно. Так не должно быть и этого не должно было просто-напросто случиться. Ошибка природы, сбой системы, матрица ошиблась, где-то должно всплыть окошко «error». Взгляд Пак цепляется за переполненное мусорное ведро. Музыка валится из заведения позади него, мимо проходит компания пьяных парней и девушек, пропустив которых Чимин шагает к этой материализовавшейся помойке. Едва устояв на ногах, тянется к алкогольному напитку с манго. Он так его и не допил. Поднимает. Оно наполовину полное. Пак хмурится, припомнив, как Чонгук оставил его здесь с обещанием обязательно допить. Чонгук. Чонгук, который его сюда привел, который познакомил со своей девушкой, его одногруппник, его лучший друг, его бывший одноклассник. …«Слушай, а ты, наверное, нечасто ходишь, да? Я Чонгук. Чон Чонгук», — мальчик улыбается, стоя рядом с партой одноклассника, с которым еще не успел толком познакомиться. «Еблан, я ни одного дня не пропустил», — тот смотрит на него, как на полнейшего идиота, заставив тем самым Чона растеряться. «А, — неловко роняет. — Наверное, ты просто ни с кем не общаешься и в жизни классной особо не участвуешь?» — выдвигает следующее предположение, в ответ на которое находится такой же грубоватый ответ: «Я в другом конце кабинета», — мальчик язвит, но Чонгук не чувствует, что эта агрессия направлена на него. Кажется, это просто недовольство. Возможно. Но, возможно, и нет. «А, — повторно. — Ой, ну, как тебя хоть зовут?» В глазах Чимина читается шок… — Чимин?.. Пак оборачивает, чуть не выронив банку с остатками алкоголя на асфальт. Он не хотел поворачиваться, это всего лишь рефлекс. Чимин поджимает губы, окинув напряженным взглядом Чонгука, который говорит: — Я забыл забрать пальто, — чмокает губами с недовольством, направленным на самого себя. — И обратно меня не пустят. Бля… — тяжело вздыхает, приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Пак видит, как парень слегка покачивается: его ведет вбок, но он успевает удержать равновесие. — Придется писать девкам и идти к курилке передавать номерок… — озвучивает план действий, совершив пару шагов в сторону Чимина. Последний не отшатывается лишь потому, что ноги прилипают к земле, но дыхание задерживает все равно. Чонгук забирает баночку из его рук, не сводя глаз с парня. Взгляд наливается напряжением. — Я сделал что-то не так? — прямо спрашивает. Пак глупо моргает, не понимая даже, чему адресован вопрос. Имеет ли Чон в виду сам поцелуй или же его процесс… Чимин замирает. Звучит забавно, с учетом того, что он и так косплеил статую с момента, как друг его позвал, но сейчас его одолевает еще одно чувство: волнение. Пак уже открывает рот, дабы выдавить из себя слова, но это не требуется — Чонгук чувствует. Чонгук все чувствует. По инерции касается подушечками пальцев места над губой и смотрит на темное неразличимое из-за темноты на улице мокрое пятно. Что ж, различать и не нужно ничего. — Ох, блять, — устало вздыхает Чон, напряженно сжав губы больше из-за раздражения, нежели из-за того, что у него опять идет из носа кровь. Теперь понятно, отчего взялось давление на переносице. Чимин смотрит. Просто смотрит. План был простой: устроиться на работу и найти комнатку для проживания. План был простой: отсидеть пары и осмотреть квартиру. План был простой — именно поэтому он рухнул.