5
3 июня 2026 г., 15:26
Сегодня, к удивлению, пасмурность его не угнетает, что очень странно, ведь сейчас только утро. Серость внушает доверие. По пыльному небу плывут облака, воздух обдает участки кожи морозностью — в этом году осень сравнительно холодная, а, значит, и зима будет такой же. У Чонгука чувство, словно он вышел на улицу рано утром августом, когда на город еще опущен легкий туман, а колкий воздух заливается влажностью в легкие. В такие моменты Чон кажется себе каплей росы. Сейчас у него чувство идентичное, а потому и настроение хорошее. Пальцы его рук покраснели от холода, пар исходит изо рта, когда он делает глоток цитрусового кофе. Температура опустилась этой ночью. Парень на фоне всеобщей тишины и серости выглядит вычурно, будто на бесцветный фон случайно упала капля: под черным кожаным плащом, распахнутым для всего мира, просторный свитшот с большим розово-голубым пятном. Выглядывающую татуировку на шее прикрывает ожерелье из жемчуга и две подвесочки, одна из которых с камушками, а другая — цепочка с полупрозрачным маленьким мишкой. Желтые очки сползли к кончику носа.
Чонгук опаздывает.
И именно поэтому никуда совершенно не спешит, спокойно заходя на территорию колледжа. Когда вы не успеваете куда-то в первый раз, то обычно нервничаете и переживаете, но когда это становится частью вашей обычной жизни, то легче просто расслабиться. Поймите, будучи прижатым людьми в автобусе или стоящим в углу в вагоне метро, что вы уже никуда не успеете. Релакс. В этом деле главное вовремя постигнуть дзен. Поэтому Чонгук не парится. Сегодня должен быть хороший день, несмотря на то, что ночь прошла не очень хорошо. Главное, что похмелья у него нет. Интересно, есть ли оно у Чимина.
На этот раз в аудиторию ему не нужно, так как две пары подряд проходят в холле второго этажа, в котором расположились два больших ряда столов, приставленных друг к другу и образующих два вытянутых прямоугольника. Таким образом, студенты сидят, как в Хогвартсе в столовой. Для кого-то непривычно, ведь на перерывах снуют из угла в угол творческие люди, или, как их называют беззлобно в узких кругах, «фрики», а кому-то все равно на мнение окружающих. Чонгуку, естественно, насрать. Он забирает в раздевалке оставленную папку, поднимается на нужный этаж, где лишь небольшая часть его группы (человек тринадцать от силы), и шагает к их привычному месту. Взгляд Юнги и Чимина обращается на него. Мин усмехается комичности картины.
Из одного уха Чонгука торчит наушник, в котором громко играет песня «Somebody That I Used To Know». Он напевает строчку из припева полушепотом, удерживая стаканчик с кофе рукой, и ей же еще пытается убрать карточку в карточницу. Подходит к парням, и Юнги любезно забирает у него стакан, дабы облегчить другу задачу.
— Доброе утро, — кидает Чон, справляясь со своей задачей. Папка формата А2, болтающаяся до этого на плече, сползла на сгиб локтя и теперь чуть ли не падает на пол.
— Доброе, — кивает Юнги с легкой улыбкой.
— Знаешь, как приятно сидеть в полностью забитом автобусе, который резко останавливается, и эта толпа доминожек падает в одном направлении? — задает риторический вопрос Чонгук, ставя папку на стул и вытаскивая из нее бумагу. — А я вот знаю, — усмехается злорадно.
— Не сомневаюсь. У тебя поэтому такое хорошее настроение? — интересуется Юнги, отодвигая все свои вещи чуть вбок, дабы освободить место для парня, который займет весь стол. Сто процентов. У него вещи разбрасываются по всем полюсам.
— Возможно, — Чонгук садится, сразу же беря стоящий рядом пенал Чимина, чтобы найти в нем циркуль, потому что только у него обычно есть все принадлежности мира. Остальные же обязательно что-то забывают. Юнги ради интереса берет дохлый и тощий пенал друга, роется в нем и говорит:
— Чонгук, у тебя есть циркуль, — показывает его парню.
— О, — сначала удивляется Чон, а после посмеивается. — Отлично, я рад, — и все равно принимается выводить окружность ничем иным как циркулем Пака, добавив: — Если у меня есть циркуль, это не значит, что мне не нужен чиминов.
Юнги смеется.
А сам Чимин молчит.
Он даже не поздоровался вроде бы — Чонгук на такие вещи внимания особо не обращает, — а это весьма странно. Чон поворачивает голову в сторону друга, оценив обстановку вокруг него. Чимин сидит, откинувшись на спинку стула, в телефоне, что-то печатая. На его половине стола лежат два недоделанных чертежа, механические карандаши и линейка, к которым он явно не притронулся за все это время. Лицо расслаблено, не напряжено, темно-каштановые волосы спадают на очки, но парень их не поправляет. Выглядит отстраненно.
— Эй, божественный промысел, ты в норме? — обращается к нему Чонгук в своей привычной манере, получая в ответ сухое:
— Ага.
Ага. Здорово. Чон сощуривается подозрительно, и, если бы Чимин на него сейчас смотрел, то отреагировал бы на этот взгляд, начав что-то отвечать и язвить. Но он не смотрит. Настолько заинтересован тем, что в телефоне?
— У нас уже скоро перерыв, кстати, — сообщает Юнги.
Чонгук кивает.
— Перерыв — славное время для того, чтобы почертить, — изрекает мудрым тоном, решая отвлечься на работу.
Ладно, если Пак сейчас не хочет ни с кем разговаривать, то это его право — нет смысла вытягивать его на диалог в принудительном порядке. Студенты за столами переговариваются, шутят, занимаясь своими делами. Не все делают тот предмет, который у них сейчас, решая наверстать упущенное по другим заданиям. Чонгук переговаривается с Юнги: они шутят, советуются и сравнивают чертежи, Мин рассказывает, как идут дела в мастерской отца, Чон делится всякими незначительными мелочами в ответ, пока вырезает из синей бумаги необходимую для макета форму. И режется. Не по венам, конечно, — всего лишь палец, что неудивительного для такого нелепого человека, как Чон Чонгук.
— Я порезался, — вслух говорит, прикладывая ранку ко рту, дабы остановить кровь. — Черт, надо теперь сидеть и ждать, когда кровь остановится, чтобы работу не запачкать.
Юнги кидает взгляд на парня, предложив идею:
— А ты, наоборот, накапай на нее крови.
— Да, и слез заодно. Чтоб все точно поняли, какими трудами мне далось это дерьмо.
Короткий неосознанный взгляд на Чимина и… Тот даже не обратил внимание. Вообще никакого. Он слишком молчалив сегодня, и Чонгука это начинает напрягать. В чем причина? Пак вроде как с кем-то переписывается, судя по его сосредоточенности, — он не замечает ничего вокруг, если погружается в недры телефона. Почему он не хочет поговорить с Чоном? Чимина что-то беспокоит? Волнует? Чонгука скоро это будет раздражать — эта атмосфера угнетенности, и, хоть друг ничего такого не сделал, Чону его состояние передается на молекулярном уровне. Он понимает, что Чимин не обязан ему ничего рассказывать, но все равно негативные эмоции закрадываются внутрь. Они не заключали пакт, не писали кодекс, даже на мизинчиках никогда не клялись. Пак всегда говорит лишь то, что считает нужным, а Чонгук никогда не допытывается до подробностей, потому что их понятия личного пространства сильно разнятся, и Чон не глуп — он это понимает и принимает, — все они люди со своими жизненными заебами, травмами, устоями и привычками.
Это проблема самого Чонгука, если он выкладывает все происходящее в своей жизни как на духу: если Чонгук недоволен своим гороскопом на сегодня, Чимин узнает об этом первым; если случится пожар, или прилетит НЛО, или земля разверзнется под ногами, а мир погрузится в хаос, Чонгук позвонит сообщить об этом Чимину прежде, чем спасателям; если Чонгук посчитает голубя на улице прикольным или забавным, то снимет видео и пришлет его Чимину; если увидит кошечку на плече у прохожего — сообщит об этом Чимину. Он делится всем, что вызывает в нем эмоции, — каждой мелочью в своей жизни.
Может, Чонгук слишком навязчив? Парень часто задумывается над этим. Чон априори задумывается о многих вещах по поводу и без него, тем самым загоняя себя в пучины негативных мыслей и потребностей. Чего он хочет? Понять бы, да не особо получается. Прямо сейчас его настроение портится не пойми из-за чего, если честно. Дело в Чимине? Или в собственных мыслях? Может, в обеих вещах одновременно? Собственная же переменчивость угнетает. Что с ним не так?..
— …У меня вопрос к Чонгуку и Чимину.
Чон поднимает взгляд на кураторшу, которая незаметно приблизилась к их столику.
— Мы ничего не сделали, — сразу же идет в атаку Чонгук, будучи уверенным в их с Чимином невиновности. Ну, в своей уж точно. Хотя, нет, в чиминовой тоже — они вместе настолько часто, что вряд ли бы за пять минут разлуки тот успел бы что-то учинить, да и не в его это стиле.
Женщина произносит:
— А я и не говорю, что вы что-то сделали, — Чонгук замечает, как Пак отрывается от телефона, все же повернув голову в сторону кураторши. — Я заметила, что вы двое уходите постоянно вместе. Вы пропускаете редко, но метко, — на ее лице легкая улыбка и интонация, наполненная любопытством. — Даже если посмотреть ваши пропуски, вы сойдетесь, — шебаршит журналом, где отмечает прогульщиков.
Чонгук без долгих раздумий ей отвечает:
— Мы на свидания ходим, что Вы лезете в нашу личную жизнь? — с напущенной серьезностью заявляет, и женщина начинает громко смеяться, естественно, шутку оценив, но к тому же немного смутившись. Юнги рядом пускает смешки. — Мы не пропускаем больше нескольких дней в месяц, не имеете право… — продолжает Чонгук, стуча указательным пальцем по столу.
— Да я и ничего, — поднимает ладони женщина, сдавшись. И когда вопрос, оставшийся без должного ответа, падает к плинтусу, Чон спрашивает посерьезней:
— Кстати, у Вас в аптечке пластырь есть? Я палец порезал, — показывает ранку, из которой продолжает идти кровь. Кураторша кивает.
— Да, есть, пошли.
Чонгук поднимается с места, шагая вслед за ней к кабинету, — идти долго не надо, так как он на том ж этаже. В ее компьютерном классе трудятся графические дизайнеры. Женщина подходит к аптечке на стене, доставая из нее пластырь, который Чону нужен исключительно для того, чтобы кровью не запачкать работы. Парень благодарит ее, выходя из кабинета и шагая мимо всего холла в туалет, пока по пути заклеивает палец. Перерыв еще не начался, поэтому в уборной никого. Чонгук спокойно выкидывает в мусорку бумажку от пластыря, заглядывая в большое зеркало, тянущееся вдоль всех раковин, и замечает темное пятно в носу. Моргает. Пялится на свое отражение, подносит пальцы к ноздре, и жидкость сразу же начинает быстро бежать к губам, пачкая их. Чон моментально подставляет эту же ладонь под подбородок, выдавив сквозь зубы:
— Блять, — резко наклоняется вперед, к раковине, чтобы не засрать одежду к чертовой матери, — он потом заебется сильнее с ней. Кровь стремительно стекает по подбородку, капая на вовремя подставленную ладонь. Чонгук принимается наспех закатывать рукава свободной рукой, потому что их он может испачкать в первую очередь, после чего включает кран с водой. Действует весьма спокойно, без лишней спешки, подходя к диспенсеру для бумажных полотенец и вырывая сразу несколько, слегка молчит их под холодной водой, только затем принимаясь вытирать кровь. Сухими смысла нет, так как кровь только засохнет, раскрасив всю его нижнюю часть лица в алый, а водой смывать — только сильней спровоцирует течение крови. Чон прижимает салфетки к носу, внимательно следит, как стремительно они пропитываются кровью, и хмурится.
Стоп. А реально…
На пару секунд дает носу подышать, убрав все от него, и видит, как жидкость с новой силой ползет по и без того окровавленным губам, пачкая их окончательно, заползая в каждую трещинку, придавая пирсингу в губе и в уздечке новые оттенки.
…что за хуйня?
Чонгук вновь идет, вытаскивает пять или шесть бумажных полотенец, кладет их рядом с раковиной, и на этот раз все же наклоняется, принимаясь смывать кровь под струей ледяной воды. С хрена ли она такая сильная? У него в организме столько не имеется, сколько из него выходит прямо сейчас. Чон полностью опускает нос под воду, задержав дыхание и терпя холод, из-за которого он своей носоглотки не будет чувствовать минуту точно. Стоит так секунд двадцать, после чего отодвигается, сразу же беря в руки скоп бумажных полотенец и прикладывая к ноздре. Гребаное дерьмо.
Он стоит так до тех пор, пока кровь не остановится. Меняется периодически салфетки, когда те начинают пропитываться кровью, и понимает, что ему точно надо записаться к врачу. Очень странно и непонятно. Почему у него кровь? Вроде как в списке заболеваний какого-нибудь лейкоза у него не было, да и с давлением или сердцем проблем тоже не имелось. У него не болит голова, состояние не мутное — разве что ощущение легкого жжения в носу. Через несколько минут кровотечение прекращается. Чонгук намачивает салфетку, стирая остатки размазанной по губам и подбородку крови. Три раза подряд уже. Организм хочет вытравить из него всю жидкость или как? Чон с раздражением выбрасывает все окровавленные салфетки в мусорное ведро, выходя, наконец, из уборной.
Звенит звонок на перерыв.
Может быть, этот день не такой уж и хороший.
— Ты в унитазе утонул, что ли? — это первое, что спрашивает Юнги, когда Чонгук возвращается к ним, присаживаясь за стол. Ловит на себе косой взгляд Чимина, который просто смотрит на друга, будто выглядывая в нем что-то, но неизвестно, находит ли то, что ищет, ведь приковывает свое внимание обратно к телефону.
— Да, сплавал до шестого этажа и обратно, — сарказм выходит спокойней, чем Чон ожидал. Взгляд падает на кофе. Точно ли стоит его пить? — Не хочешь? — Чонгук протягивает стаканчик Юнги. — На удивление я все, больше не хочу.
— Окей, давай, — Мин принимает напиток, сразу же сделав глоток.
Чонгук опускает взгляд на цветную бумагу, валяющиеся среди всего другого хлама наушники, циркуль, который надо не забыть отдать Чимину и… Брови сводятся к переносице. Блять. Не то чтобы Чон достиг состояния, когда его бесит каждый первый прохожий, то вот раздражение уже зудит в районе позвоночника. Теперь ему надо пережить этот день, не сорвавшись, потому что «творить» будет гораздо сложнее. Есть два стула: либо он будет делать все на «отъебись», либо не будет делать вообще. Его раздражает то, что его раздражает все вокруг, а началось все из-за Чимина, который всего лишь-то сидит в телефоне и наверняка к концу дня вернется в свое привычное состояние.
Настроение Чон Чонгука зависит ото всего вокруг. Оно взлетает до небес, если его поблагодарят за то, что он помог старушке подняться в автобус, и грохнется рылом прямо в навоз от любой идентичной мелочи, только с негативным контекстом. Если с ним не очень культурно поговорят на ресепшене, толкнут в общественном транспорте, пихнут, придерутся к опозданию, к тому, что он громко разговаривает и так далее по громадному списку величиной с Шанхайскую башню, то пизда всему его позитивному настрою. Да, разумеется, порой его настроение более стабильно — такое зачастую рушится не после одного толчка в метро, а после двух.
Чон Чонгук — эмпат с довольном высоким эмоциональным интеллектом, поэтому вот, что он точно может сказать: ощущать чувства других — тяжело. Это проблема — концентрация на окружающих тебя людях. Раньше Чонгуку было слишком тяжело с этим жить, поэтому осознано или же бессознательно, но он абстрагировался от других людей, решив не пропускать их эмоции и боль через себя в полной мере. Это рефлекс. Автоматическая реакция. Как инстинкты у животных. Не успеешь вовремя закрыться от чужой боли — попадешь в клетку сам. Чонгуку достаточно того, что он может заплакать от грустных видео с животными или же потому, что одногруппнику плохо и у него начинают литься слезы. Чонгук порой может поистерить прямо в колледже, может беситься, может прийти домой и отчего-то расплакаться. Однажды, смотря сериал, во втором сезоне начались какие-то страдания, трэш непонятный, и Чону стало настолько жаль персонажа, что все последующие моменты с ним он перематывал, ибо в ином случае начинал плакать. Он плакал на второй серии, на четвертой, в середине пятой, на седьмой.
Чонгук предпочтет перемотать чужую боль, чем прочувствовать ее.
Чонгуку хорошо одному.
Наверняка странно слышать подобное от него, но на самом деле одиночество ему приятно. У него есть друзья, есть компания, есть те, с кем он обсуждает сплетни, общие интересы, разные философские темы, делится точками зрения. Они есть. Близкие ему люди есть. Но, задумавшись над тем, есть ли у него тот самый родной друг, которому он доверит все на свете и с которым он был бы как никогда близок… Он есть? Есть ли такой человек? И, главный вопрос: нужен ли Чонгуку такой человек?
Если честно, то нет. Чон в подобном не нуждается. У него есть все, что нужно, так для чего нужна эта самая «родственная душа»? Его жизнь — вагон метро, очередной поезд, и какие-то люди выходят на своих остановках, а какие-то постоянно катаются туда и обратно, но даже в постоянство таких индивидов парень не верит. Люди в его жизни являются вспышками огней. Какие-то уходят, их места занимают новые — и так по кругу. Ему нравится компания, которая у него есть в данный момент, нравится Пак Чимин, и Чонгук сейчас как-то не задумывается о том, что их не станет. Если рано или поздно дороги разойдутся, как он себя будет чувствовать? Плохо? Или ему будет все равно? К сожалению, хер его знает, правда. Может ли он назвать Пак Чимина своим лучшим другом? Да. Дорожит ли он Чимином? Разумеется, да. Любит ли он Чимина? Само собой. Интересно, можно ли назвать их дружбу проявлением сильной близости или же нет?
Почему-то ответ видится Чонгуку отрицательным.
Но отчего? Что не так? Чего Чону опять не достает, чего он хочет? Проблема в нем самом или же что-то не так с Чимином?
Юнги наклоняется чуть вбок, выглядывая из-за спины Чонгука. Пару секунд глядит в упор на Пака, прямо спросив:
— У тебя все хорошо, Чимин?
Походу, лишь благодаря прямому обращению парень отвлекается. Он поворачивает голову вбок, встречаясь взглядом с Юнги лишь для того, чтобы кивнуть и промычать:
— Угу.
Разговор не клеится.
Чонгук задумывается. Это может быть из-за вчерашнего? Из-за поцелуя такое поведение? Возможно, Чон реально перегнул палку и не стоило этого делать? Алкоголь, адреналин, эмоции, атмосфера клуба — взрывной коктейль для либидо и необдуманных действий. Ну, почти необдуманных. Чонгук изредка напивается до состояния отключки мозгов и потери контроля над своими действиями, поэтому, без утайки и оправданий себя, он ответит честно: ему нравится целоваться. Наверное, Чимину это знать необязательно в расширенной версии, но с кем только Чон по пьяни ни перецеловался — это в порядке вещей, а если у него будет стервозное настроение, то он захочет пойти на тусовку и впиться в губы совершенно рандомного человека. Так, знаете, зацепиться языками на секунду. Впрочем, основная причина, по которой Чонгук любит целоваться с определенными друзьями и знакомыми, — это любопытство. Навязчивый интерес, спровоцированный вопросом: «Интересно, как выглядит этот человек во время поцелуя?» Череда вопросительных знаков в голове растет. Как ведет себя? Как действует? Молчалив он или громок? Податлив или активен? Тактилен или отстранен? Груб или нежен? Насколько быстро он углубляет поцелуй и переходит к языку? Чонгук сознательно делит весь свой круг общения на людей, с которыми бы он мог поцеловаться, и на тех, с кем мысль о пошлятине вызывает отторжение.
Вы видели губы Чимина? Они целовабельные — Чон никогда таких не касался, поэтому без зазрения совести может заявить, что рассматривал друга с подобной стороны очень давно, и ни о чем не жалеет. А вот жалеет ли Пак — вопрос совершенно иной.
— Давай, Чимин, карандаш в руки и погнали — у нас слишком много работы, мы в жопе, — привычным подначивающим тоном говорит Чонгук, взглянув на сидящего рядом парня, и, ура, он реально откладывает телефон, приняв рабочее положение. Уже какой-то прогресс. Чон возвращает свое внимание на архитектурный нож, принимаясь вырезать фигурку из цветной бумаги.
Вроде бы у Чимина не плохое настроение. Будь оно таким, он бы послал друга нахер уже прямо сейчас. Так в чем причина? И, главное, как заставить друга улыбнуться?
Под конец дня атмосфера становится куда более приятной, чем было в самом начале — по крайней мере, Чимин переговаривался с ним по делам учебным, периодически залипая в телефоне. Шмыгал носом раз в минуту точно, простудившись, походу, окончательно, но на самом деле Чонгук может по пальцам пересчитать дни, когда друг не болел. У него постоянно что-то вроде простуды — наверянка хроническое, ибо иначе это Чон никак не объяснит.
Сумерки накрывают город темной серостью, смешивая цвет неба и города в единую полосу, лишая их ярких красок. Чонгук, Юнги и Чимин идут из колледжа в сторону автобусной остановки. Чон постоянно оборачивается на парней, рассказывая им какие-то незначительные вещи, наподобие того, что он никак не может сдать свою куртку в химчистку и зайти забрать доставку, и Мин с легкой улыбкой его слушает, отвечая короткими предложениями. Юнги сам по себе очень спокойный человек, больше предпочитающий выслушивать, нежели много разговаривать. Пиздеж — это удел Чонгука. Его громкий голос разносится по всему району, он не обращает внимания ни на других студентов, которых они обходят стороной, ни на прохожих.
Чон Чонгук имеет неудержимую потребность озвучить каждую мелочь, поэтому, когда они шагают друг за другом по узкой тропинке, дабы сократить путь до остановки, и замечают, что выход перегородила массивная машина, Чонгук начинает ворчать:
— Нам че, выходить не надо? Сейчас мы как возьмем и покатим ее, — с недовольством обходит по траве машину, пока Юнги за спиной хихикает. Чон останавливается прямо позади припаркованной точки, не брезгуя и вырисовывая пальцем на пыльном стекле хуй. Весьма большой такой.
Мин начинает откровенно ржать, подбегая и ставя на головке члена две точки и полосочку. Получается смайлик. Чонгук шагает вперед спиной, запечатлев своими глазами улыбающийся хуй и улыбающегося Чимина, который смотрит на сие творение со смешком в глазах. Чон отворачивается, бросая напоследок:
— Я себя почувствовал Питер Пэном. Творю добро. О, ебать, — интонация парня резко меняется, когда они приближаются к остановке. Чонгук ускоряет шаг, и Юнги с Чимином наблюдают за сменившимся поведением парня, пока не понимая причины. — Они сняли знаки! — громко восклицает отбежавший от них Чон, указывая рукой на два знака.
— Наверное? — неуверенно спрашивает Юнги, так как понятия не имеет, зачем их сняли.
На самом деле, сейчас редко увидишь их, так как обычно все надписи и обозначения указываются на самих остановках в виде наклеек и баннеров, поэтому, скорее всего, это снят указатель, оповещающий о наличии автобусной остановки дальше. Весьма массивный зелено-голубой квадрат и такого же цвета значок автобуса, вписанный в белый круг посередине. Дорожный знак стоит, опираясь на светофор, а рядом лежит прямоугольный синий указательный знак с названием улицы. Чонгук вьется вокруг них, как собачка, рассматривая с разных сторон, и первым, кого это напрягает, становится Чимин. Последний хмурится, с недоверием косясь на друга.
— Мне кажется, что этот ебанутый… — осторожно начинает Пак свое обращение к Юнги, которое прерывается вопросом:
— Как думаете, он в папку А2 поместится?
Чон поднимает дорожный знак с изображением автобуса, являя его друзьям, как картину. Юнги с Чимином молча пялятся на него. Первый с широко распахнутыми от шока глазами, а второй — скривив губы и послав в голову парня красные сигналы, что он творит какую-то хуйню. Знаете, иногда Паку кажется, что у его друга биполярное расстройство.
— Чонгук, родной, это административка, — вслух говорит Чимин весьма спокойно, будто ведет диалог с душевнобольным. Видит, как на какое-то время в глазах Чона пробегает тень замешательства, через секунду сменившаяся задорным хмыканьем:
— Не пойман — не вор, — и парень тащит дорожный знак под надзором вылупившихся на него друзей к папке.
— Блядина, — чертыхается себе под нос Чимин, быстро оглядываясь по сторонам, чтобы оценить обстановку, будто они труп собрались закапывать, а потом шагает к лавочке под навесом остановки, на которую Чонгук ставит знак.
— Вы серьезно?.. — Юнги со страхом озирается, быстрым шагом сокращая между ними расстояние, чтобы хотя бы прикрыть следы преступления на время, хоть он и не одобряет этот поступок. Это, мать его, статья.
— К сожалению, — грубо выплевывает Чимин, разведенный на проявление эмоций столь ебанутым, но не неожиданным, поступком Чонгука. Тот ставит папку на лавочку рядом со знаком, раскрывая ее и параллельно с этим без малейшего намека на панику проговаривая:
— Про спартанскую систему воспитания слыхали? Прикол в том, что пацаны могли грабить, даже убивать и воровать, но их ждало суровое наказание только в том случае, если они попадутся, — его губы растягиваются в довольной улыбочке, когда Чимин помогает втюхать эту железяку в папку как можно скорее.
— Если ты попадешься, то будешь не в колледже пахать рабом, а на общественных работах блевотину в метро вычищать, — предостерегающе говорит Пак, пытаясь застегнуть молнию, но дорожный знак оказывается больше папки буквально на пару сантиметров, выпирая из нее. — Ее не застегнуть, — сухо ставит Чонгука перед фактом, на что тот отмахивается.
— Похуй.
Чимин наблюдает хмурым взглядом за тем, как друг напяливает на плечо потяжелевшую папку, сверху на нее вешает шоппер, и не воздерживается от того, чтобы, наконец, обосрать друга:
— Какой же ты ебанутый варвар, блять.
Чонгук стоит довольный, улыбается, черт знает отчего, а Юнги тем временем произносит:
— Ну все, меня посадят как свидетеля. Я виноват.
Пак и Чон поворачивают на него головы, пялясь с глупыми выражениями лица, потому как одногруппник прямо сейчас сказал какой-то бред. Чимин выгибает брови и разводит руки, наполняя свои следующие слова токсичным сарказмом:
— Ну давай меня тоже загребут, как соучастника вообще, вон, — специально задирает рукав худи, смотря на воображаемые часы, — через три минуты и двадцать шесть секунд за нами примчатся копы и нас прилюдно казнят, — издевается, а Чонгук, созерцающий театр из дерьмового актера и реально словившего панику друга, фыркает:
— Пиздец вам в суде, ребятки.
— Наш автобус подъезжает, — говорит Чимин, заметивший транспорт первее всех. Он кладет руку на плечо Юнги, из-за чего тот вздрагивает. — С Богом. Молись, чтобы не посадили, — с нарочитой серьезностью говорит, глядя парню прямо в глаза, пока на заднем фоне уже глаза Чонгука совершают оборот на все триста шестьдесят градусов.
— Прекрати, иначе ночью он не уснет, — автобус останавливается и открывает свои двери ровно в тот момент, когда начинают подходить другие студенты колледжа. — Бывай, — махнув Юнги рукой, Чон залетает в транспорт, а вслед за ним и Чимин.
Признаваться не хочется, но ссыкотно даже Паку. А если реально кто-то что-то заподозрит? Впервые хочется надеяться на полное равнодушие людей вокруг.
— Не светись только, а, — по-человечески просит Чимин, шагая вслед за Чонгуком вглубь автобуса. Все места заняты, поэтому они становятся у окон, держась за поручни. Пак осматривается из-за пробирающихся внутрь него паранойи и страха. За себя или же друга — разбирать нет желания.
— Ой, успокойся, — кривится Чон, — я урок выучил давно еще в детстве: если ты занимался хуйней ночью, а потом резко притворился спящим, то с огромной вероятностью тебя спалят, а если бы ты занимался своей хуйней дальше, то могли бы пройти и даже не заметить. Вывод: не наводи суету лишний раз.
Чимин смотрит на него, не моргая. Выглядит так, будто хочет возразить, но аргументов у него не находится, поэтому он тихо цокает языком, отвернув голову. Следующие секунды они проводят в тишине, что удивительно, потому что Чонгук обычно пиздит без умолку. Пак стреляет взглядом в папку, вопросительно кивнув:
— И что ты с этим делать будешь?
Чонгук, ожидая этого вопроса, говорит:
— Повешу на новоселье.
Чимин был бы не против, если бы повесили его.
Тем не менее, от судьбы повешенника его отдаляет вероятность того, что шея не сломается и он будет умирать от удушья, поэтому он едет домой. Забавно быть дизайнером интерьера и создавать красивые эргономичные помещения, чтобы потом приходить в двушку, где вас пять человек и где эта самая эргономика повесилась еще при входе.
— Точно. Переезд, — без эмоций произносит Чимин. У него будто выскочил этот факт из головы напрочь. — Надо бы сообщить матери, — он уже предвкушает ее реакцию.
— Надо бы, — соглашается Чонгук, видя, как друг прикрывает веки, на выдохе роняя тяжкое:
— Боже, — парень выглядит так, словно у него нет сил элементарно держаться за поручень. Он вообще спал этой ночью? Вернулся он наверняка поздно и не выспался, а для него это целая трагедия. Если Чонгук способен функционировать после бессонной ночи еще хоть как-то, то для Чимина данный трюк может стать смертельным.
— Она смирится, — жмет плечами Чон, говоря невозмутимо, но между тем и довольно серьезно. — Как бы хуево она ни относилась к вам, ты ее ребенок, и она тебя любит, хоть и весьма извращенно, — решает добавить.
Многие взрослые любят своих детей извращенно. Чимин является прекрасным примером. Его мать любит детей своими травмами, и, каким бы неправильным это ни было, какими бы неприятными методами это ни проявлялось, факт будет оставаться фактом. Мать кричит на тебя из-за того, что ты поздно вернулся, душит тебя своей гиперопекой, лишает личного пространства, влезает в твою личную жизнь, обижается на твои слова, поднимает на тебя руку, а потом лезет извиняться, унижает и говорит по достижении совершеннолетия потихоньку собирать монатки и сваливать из дома, и все из-за того, что это ее нездоровое проявление каких-то чувств к тебе. Хорошо ли тебе от этого? Да вряд ли. Не существует идеальных родителей, потому что родители — все те же подростки и дети со своими психологическими травмами, устоями, эмоциональным диапазоном, зачастую не совпадающим с твоим, и это нормально. Чонгук не назовет мать Чимина примером для подражания. Да, она молодец в какой-то мере, будучи одинокой женщиной, тащащей четверых детей, работающей и занимающейся делами по дому. Это достойно похвалы. Но не более того.
Чон не понимает, какой любви и жалости она ждет от тех, к кому относилась неправильно, можно сказать «немудро». За двадцать лет жизни с момента появления первого сына она так ничему и не научилась, не прибавила и грамма к своим мозгам.
Она любит своих детей «неправильно». И тогда какой «правильной» любви она может требовать от них по отношению к себе?
— Не будет меня — она будет возить все на Мине, — констатирует факт Чимин, смотря на проезжающие за окном машины. Чонгук соглашается:
— Попытается. Но Мина другой ребенок, и уж эта девка будет устраивать такие выкрутасы, что мамаша просто ебнется. Где залезешь, там и слезешь, — поджимает губы Чонгук, мол, увы и ах, за что боролась, на то и напоролась. Стоит ли упоминания тот факт, что Мину в возрасте от девяти до одиннадцати лет сплавили к бабке с дедом в другой город просто потому… Просто потому что. Чон не вспомнит конкретной причины. Кажется, она элементарно всех заебала.
Чонгук помнит, до какой истерики Чимина довела бабушка, а мать ничего с этим не сделала, и видит, в каком состоянии пребывает Чимин по сей день только лишь из-за своей семьи. Он помнит, как Чон позвонил ему вечером поболтать, а Пак болтал ногами, сидя на детских качелях в одиннадцать вечера, потому что дома его явно никто не ждал. Чонгук знает, что Чимин бесится каждый раз, когда видит сообщения матери с вопросами: «Где ты?», «Во сколько будешь?», не понимая, какого хрена она вдруг решила поинтересоваться своим сыном. Чонгук также знает, что Чимин плакал под домом, а, вернувшись в два часа ночи, все мирно спали, и никто не писал ему и не спрашивал даже, где он пропадал весь день. Ребенок внутри Пака хочет любви, но этот же ребенок отвергает любую заботу, потому что для нее слишком поздно. Быть может, через десять, пятнадцать или даже тридцать лет их отношения с матерью изменятся, а пока что все, чего так сильно хочет Чимин, — не видеться со своей семьей и не находиться в их доме.
Несколько остановок они проезжают в тишине. До общежития Чонгука остается не так много, поэтому он все же решает начать разговор касаемо сегодняшнего поведения Чимина. По крайней мере, пытается угадать первопричину.
— По поводу вчерашнего…
Чимин перебивает его:
— Все в порядке. У меня просто настроение хуевое, — сразу же догадывается, к чему друг подводит разговор. Шмыгает носом. — Я приболел, мне неприятно говорить, — у него болит горло, и здесь он и правда не врет. Чонгук чуть хмурится.
— А. Опять?
— Я никогда не перестаю болеть, судя по всему, — закатывает глаза Чимин.
— Тебе надо бы к врачу, — озвучивает сегодняшние мысли Чон, и Пак чеканит его же слова:
— Тебе тоже. Мы кому кровотечение вчера останавливали? — сощуривается, надавив на друга. — Мне пришлось бежать до круглосуточного, чтобы купить салфетки, а когда я пришел, по твоим рукам стекала кровь, как будто ты, блять, жрал чье-то сердце…
— Я понял-понял, — поднимает свободную руку Чонгук, прося о пощаде. Наверное, пейзаж, который застал Чимин, и впрямь был жуткий, потому как Чон закатил рукава водолазки, но несколько капель выскользнули из подставленной ладони и устремились прямо к локтям. — Прости, что так вышло. Я запишусь к врачу, — обещает, зная, что извинениями погоду не улучшит, и настроение Пака, как солнышко, на небе не покажется. — Ты завтра… — меняет тему, не договаривая, чтобы Чимин понял вопрос сам и на него дал ответ.
— На работу.
— После работы я могу помочь с вещами, — предлагает Чонгук, кинув взгляд на табло, где высвечиваются названия остановок. Ему скоро выходить.
— А твои вещи?
— Со своими я разберусь до конца твоего рабочего дня, — Чон все равно не занят в субботу, а с переездом стоит разобраться как можно скорее. Чимин молчит, раздумывая над предложением парня, и в конце концов кивает.
— Хорошо. Я переведу тебе деньги завтра, — ставит перед фактом. Надо внести хоть какую-то сумму в залог, даже если у Пака не останется ни воны, иначе совесть его сгрызет вместе с костями. Ему уже стыдно в глаза другу смотреть, который явно ничего зазорного не видит, спокойно кивая.
Чимину бы его невозмутимость. Потому что этот человек на парится, несмотря на то, что только что спиздил дорожный знак. Чонгук подтягивает папку за лямку и произносит:
— До завтра, — губы одаривают Пака улыбкой на прощание. Чимин находит в себе силы махнуть другу рукой, после чего тот выскакивает из автобуса, оставляя того одного трястись в общественном транспорте, который вскоре он сменит на метро.
Тяжелый глубокий вздох. Не менее тяжелый выдох.
Пак Чимин совершенно немного заебался.
***
Студия танцев в часы закрытия чем-то напоминает совершенно пустой торговый центр с пустыми стеклянными витринами. Ты ходишь по нему, бросая взоры то на первый этаж, то на этаж выше. Гробовая тишина навевает атмосферу фильмов ужасов. Эхом по всему зданию раздаются звуки шагов и громкого щелчка, когда Чимин вырубает свет в маленьком помещении с бесчисленным количеством труб (искренне не знает, что это, но предполагает, что связано с отоплением). Оборачивается, прикрыв дверь. Стоит. Руки прячет в карманы безразмерной серой расстегнутой кофты, под которой у него белый свитшот, радуясь тому, что через очки способен видеть каждую деталь второго этажа, каждую мелочь, каждый столб, каждую балку — абсолютно все. И все горит. Свет отражается в железных прутьях, но с каждым разом его становится меньше и меньше. Чимин шагает вперед, свободно открывая очередную дверь, щелкая по выключателю. Пустота этажей, полная тишина, чувство легкой тревоги, но как будто бы даже привыкаешь. Наверное, первое время новичкам было бы некомфортно находиться в двухэтажном здании одному, но Пака настолько выебало за сегодня общение с людьми, что закрытие становится успокоением. У него даже мелькала мысль врубить музыку на всю громкость на первом этаже или же включить ее на телефоне, сунуть в карман и делать обход в компании песен. Скорее всего, уже через пару дней он так и сделает, а сейчас он хочет побыть один. В тишине. Щелчок выключателя. Все пространство на потолке, освещающее пустой центр этажей, погружается во мрак. Усталость в теле, накопленная за рабочий день, дает о себе знать: мозг перегружен новой информацией и попытками не ошибиться и выполнить свою работу хорошо. Но, если уж быть до конца откровенным, Чимин много тупил, поэтому это становится хорошим поводом добить себя негативными мыслями. Он должен быть лучше. Должен. Он должен быть хорош хотя бы в чем-то. Быть может, вещи выходили бы у него лучше, будь он более невозмутимым. Как Чонгук, к примеру. Только он не Чонгук, поэтому все, на что он способен, — с чувством угнетения и беспрерывным желанием скрыться ото всего выключать свет в студии, превозмогая усталость. Стрелка часов показывает двадцать минут одиннадцатого, когда Чимин выходит из здания на холодную темную улицу, сразу же зашагав в сторону метро. Температура неплохо так упала сегодня, поэтому Пак застегивает молнию на кофте. Его не угнетает возвращение домой в такой час, потому как на улице людей очень мало — это даже не центр, где молодежь пьет в честь субботнего вечера, да и в самом метро народа тоже не столь много, как Чимин ожидал, поэтому он усаживается в конец вагона, воткнув наушник в ухо. Второй болтается из стороны в сторону. Его не угнетает дорога домой, но угнетает сам дом. Из которого он сегодня сваливает. Реакция матери вчера была не самой воодушевляющей. На лице женщины застала… Оскорбленность? Скорее всего, это была именно она, ведь первым вопросом было: «Почему ты мне не сказал?». А что на это отвечать надо было? Ну, Чимин ответил: «Я говорю сейчас». Это решение было настолько спонтанным, что у него в любом случае не было времени сказать ей раньше, и он попытался ей это объяснить, но женщина явно не хотела разговаривать с ним, а сегодня утром они даже не пересеклись. В общем, Пак надеется, что все пройдет нормально. «Я буду минут через пятнадцать». Чимин смотрит на сообщение Чонгука, печатая ответ: «Окей, я буду через двадцать». Пак сжимает в руках телефон с небольшой трещиной в углу и принимается кусать губы. В наушниках играет Tame Impala, но в песню парень не вслушивается, погружаясь в свои мысли. Или это даже не мысли, а пустота. Чимин ни о чем не задумывается, ничего не анализирует. Весь путь до дома так и проходит. Даже на сообщение Чонгука никак толком не реагирует. Тот написал, что Хосок тусуется у Намджуна, и они могут приехать к ребятам на квартиру. Пак на это пока никак не ответил, да и смысла нет. — Привет, — Чон взмахом ладони приветствует друга. — Привет. Давно ждешь? — они заходят в старый обшарпанный подъезд, свет в котором горит с большим трудом. — Пару минут. Так что с пацанами? — спрашивает, так как Чимин в переписке ничего ему не ответил. Они спокойно шагают к лестнице, и Пак решает перевести стрелки на друга: — Ты сам как думаешь? Чонгук стрелку отбивает: — Мне без разницы, — жмет плечами. Не выражает равнодушие, но и эмоций в его словах особо нет. — Если ты заебался, то они могут и в другой день прийти, — поднимаются по лестнице, и, слава Богу, Чон не видит Чимина в виду того, что шагает позади него. Не то чтобы парень как-то странно отреагировал, но Пак просто не хочет, чтобы друг был свидетелем негатива на его лице. — Да нет, пусть приходят. С вещами помогут, — находит причину Чимин, пытаясь убедить себя в том, что у него хватит сил еще на двух людей поздно вечером. Чонгук пускает смешок: — И правда. Польза же должна быть от них, — соглашается. Они добираются до квартиры друга, в которую Пак звонит, и через несколько секунд дверь им открывает Мина. Сестра стоит накрашенная, но уже в домашней одежде, чуть улыбнувшись со словами: — Привет, Чонгук. — О, привет, — здоровается с ней парень, когда они проходят в квартиру. — Ты только пришла? — спрашивает Чимин с небольшой хмуростью на лице. Сестра мнется — она с самого детства была паталогической лгуньей, и по ней сразу понятно, что либо Мина сейчас соврет, либо скроет основную часть правды. Ее короткие волосы чуть прикрывают накрашенные розовыми тенями глаза, которые Пак заметил до того, как они зашли в темную прихожую. — Я с подругой гуляла по району, — оправдывается девчонка, и, даже если это и правда, верит ей Чимин процентов так на двадцать. Впрочем, ему, честно говоря, насрать, — он не собирается разбираться в ее делах. Для этого у нее есть мать. Пак Чимин хуевый старший брат. Он им был всегда. Не Сонен, конечно, но заслугами положительными тоже не блещет. Возможно, дело в детстве, которое у них двоих прошло не самым гладким образом. Возможно, в истериках Мины, ее лжи, ее воровстве, ее пренебрежении малейшими крупицами личного пространства Чимина. Возможно, в том, что, помимо матери, ему приходилось терпеть и ее. Много дерьма было, с которым умная терпеливая женщина бы справилась, но их мать не умная терпеливая женщина, а Чимин не собирался становиться родителем в подростковом возрасте, не собирался быть понимающим и спокойным, поэтому порой все доходило до рукоприкладства. С его стороны. Пак хорошо помнит, как ему было шестнадцать и как Мина рыдала, сидя в темноте на постели, помнит, как сам ушел в другую комнату, и помнит, что именно Чонгук разговаривал с девочкой, что он выслушивал ее, что он вернулся к Чимину без каких-либо слов, хотя, Пак уверен, ему было что сказать. Тем не менее, он молчал. Мине, какой бы дерьмовой она ни была, какие бы поступки ни совершала, нужен был хороший старший брат, но все, что она получила: Сонен со вспышками агрессии, который даже в сторону ее не смотрел, пропадая где-то неделями и не появляясь дома (и слава Богу); мать, орущая на нее просто за то, что дочь взяла ножницы в руки и решила очень плохо, но постричь себя сама; Джой, который играет в машинки на коврике, и Чимин, который… Который не является для нее хорошим старшим братом. Чимин — старший брат, который разруливает все проблемы Мины, называя ту бестолковой. Мина проебала самокат? Чимин разбирается. Мина проебала телефон? Чимин звонит, связывается с мужчиной, который его подобрал, едет его забирать. Мину надо забрать со школы? Конечно, Чимин сейчас придет. С Миной нужно сделать уроки? Чимин точно назовет ее бестолковой пару сотен раз, чтоб уж наверняка, после такого же количества неудачных попыток вдолбить ей, что десятичные дроби и обыкновенные дроби — это одна и та же история. Иначе говоря, хорошим братом он точно не стал, и он не уверен, что жаждет им быть. Психологические травмы передаются по наследству. Не самая феерическая новость. Пак осознал, что относился к сестре точно так же, как мать к нему, не так уж и давно, и сама мысль об этом жрала ему мозги. Старшие братья или сестры ощущаются в семьях как-то иначе, как-то далеко, будто это совершенно другой человек на другом уровне, о котором ты мало что знаешь. Мина знает только то, что Чимин в ее глазах взрослый человек со взрослыми делами и взрослой жизнью, что у него какие-то взрослые друзья, взрослая учеба, взрослые развлечения, взрослые хобби, взрослые вкусы в музыке. Взрослое, недостижимое, непонятное, потому что Пак Чимин — фигура взрослого человека, решающего все ее проблемы со скрежетом в зубах, но о котором неизвестно ничего. Только вот Пак Чимин совершенно не знает, как ему жить и что делать, ведь свои проблемы он решить не в состоянии. Он много пьет, пытается разгрести долги и чувства, но в конечном итоге получает лишь мутную голову в прокуренном помещении. Ему не удается построить отношения, не удается жить без дискомфорта. Он — комок хитросплетений. Вот настоящая суть «старшего брата». И Мина будет точно такой же. Рано или поздно она дорастет до его возраста, станет личностью с уже своими хитросплетениями и своей сутью «старшей сестры» для Джоя. Джоя, которого в свои четыре года мать уже порядком зашугала беспричинными криками и для которого фигуру старшей сестры будет занимать Мина, будучи сформированной окружающей средой и давлением матери со старшими братьями. Круговорот травм, которые они все ей оставят. Чимину искренне жаль Джоя, к которому он, выучив свои ошибки, относился всегда с терпением, любовью и теплотой, даже когда тот истерил. У Чимина хорошая память. Он же сраный хроникер, не так ли? Он помнит, как мать свалила на свидание, оставив заболевшего годовалого ребенка с Паком, помнит, как сидел тогда с Чонгуком, когда у Джоя начался мандраж, как они давали ему таблетку, как звонил матери, спрашивая, когда она, черт побери, вернется. Чимин и Чонгук помнят, что вернулась она только к двум ночи. Джой любит Чимина, и, что самое забавное, они с Чимином похожи внешне — у них чуть ли не идентичный разрез глаз. Джой тянется к Чимину, но Чимин слишком сильно устал и не планирует задерживаться в этом доме дольше положенного, потому что больше не может прислуживать другим и о других заботиться. Когда Мине исполнится девятнадцать, когда она достигнет точки, в которой сейчас крутится Чимин, она будет набором травм, срачей с матерью, хорошей или же плохой сутью «старшей сестры», сформированной личностью и человеком со своими, уже отличными от Пака, проблемами. Когда Мине исполнится девятнадцать, Чимину будет двадцать пять, и неизвестно, как сложится его жизнь к этому возрасту. Когда Джою исполнится девятнадцать, когда он достигнет той точки, в которой сейчас крутится Чимин, он будет таким же набором проблем и травм, но без младших братьев или сестер, а потому и сформированный иначе. Когда Джою исполнится девятнадцать, Чимину будет тридцать четыре. — Мама дома? — спрашивает Пак, проходя в гостиную, в которой уже стоят коробки и сумки, собранные со вчерашнего вечера. Оказалось, вещей у него не так уж и много, а вот художественных принадлежностей очень даже дохуя. В любом случае он планирует перетащить все в два захода. Например, всю имеющуюся бумагу он засунул в папку А1. — Она уехала куда-то, — отвечает сестра из коридора. Чонгук осматривает помещение, в котором не был уже давно, и говорит громким шепотом: — У нее лесбийский вайб. Чимин констатирует факт: — Она шлюха. Либо уже, либо будет, — неоднозначно произносит. — Я вызову такси пока, — говорит, открывая телефон. Цена сейчас будет дороже, потому что поздний вечер, но Паку уже все равно. — Ей тринадцать, — напоминает Чонгук, взяв два больших пакета с вещами. — Она перецеловала в школе всех своих одноклассников, — сухо выдает Чимин, убирая мобильный в карман. — Лес-бу-ха, — по слогам проговаривает Чон все тем же громким шепотом, после чего относит вещи в коридор и возвращается обратно. Наблюдает за тем, как Чимин запихивает папку А3 в папку А2 со словами: — Пару месяцев назад она спросила, что если ей нравятся девочки. — Нихуя себе, — удивленно выдает Чонгук, не упустив возможности подъебнуть парня: — У вас это наследственное, — Пак одаривает его взглядом, в котором отчетливо видна фраза «очень смешно» — она прямо-таки сияет в этих уставших глазах. — И что ты ответил? — Разберись в себе и не моли хуйни, — цитирует Чимин свои слова, после чего берет две коробки с вещами, потащив их в коридор. Без матери дышится куда легче. И ходится, к слову, тоже. — Браво. — Нет, она правда несет хуйню, — Пак от своих слов не отказывается. — Начиталась, насмотрелась, подумала, а что если девки? Ты выводы-то такие не делай, не морочь ни себе, ни другим голову — поживи, понаблюдай за собой, а потом уже пиздуй к матери на кухню каминг-ауты делать, — в голосе Чимина не слышно возмущения, но неодобрение проскальзывает. Чонгук же задумывается больше над тем, что Мина решила поговорить на эту тему с братом, а это означает какое-никакое доверие к нему и желание поделиться с ним своими мыслями. Поразительно. Чон думал, что Чимин отбил даже малейшие мысли о таком. В прямом смысле отбил, к сожалению. Не то чтобы Пак занимался избиением младенца, но по шее дать мог, и весьма сильно. В такие редкие моменты обычно у него были приступы истерики из-за накала последних нервов. — Она… — Да, она реально чуть не посралась с матерью, потому что решила заговорить про ориентацию, — сразу же подтверждает мысли друга Чимин, оставляя коробки. — Огонь девка, — хмыкает Чонгук, усмехнувшись краем губ. — Согласен, у нее большое будущее — она не хочет учиться и тупа, как пробка, но если будет по бабам, то, по крайней мере, не залетит от какого-нибудь ублюдка, — серьезно говорит Пак, потянувшись за телефоном. — Такси будет через три минуты. — Какой ты хороший старший брат, — саркастично подмечает Чонгук, открывая входную дверь и беря в руки два больших пакета. Чимин быстро возвращается в гостиную, чтобы взять свой рюкзак с вещами, шоппер, и две папки: А2 и А1. Последняя даже в проем коридорный не помещается, поэтому идти с ней крайне неудобно. — Нарасхват, я знаю. Чонгук смеется. Он видит, как со стороны кухни к ним шагает Мина, наблюдая за действиями парней, и кто знает, какие чувства она испытывает из-за качевничества брата. Грустно ли? Думает, что теперь у нее больше свободы? Или осознает, что теперь ей будет только сложнее? Чон не хочет задумываться об этом, потому что в таком случае ему станет невыносимо грустно и тяжело, ведь даже сейчас его одолевают не самые приятные чувства. Состояние угнетенности хватает за руки и ноги в этом доме. Чонгук не первый год является свидетелем страданий людей здесь, и, честно, ему жалко всех. Начиная от матери и заканчивая младшим братом. Отвратительно. Все это — оно отвратительно. Чон не в праве осуждать Чимина, так что, походу, только ему грустно за Мину сейчас, но хоть кому-то должно же быть? — Пока, Чонгук, — прощается сестра, махнув ладонью, и парень одаривает ее улыбкой. — Пока, — его руки заняты, поэтому помахать в ответ он не может. Чимин, таща на плечах папки, шоппер, рюкзак, а в руках коробки, будучи и без того уставшим после рабочего дня, даже не пытается приподнять уголки губ. Он выходит вслед за другом в коридор, кинув сестре лишь: — Закрой за нами дверь. 0:19. Они ничего не разбирают. Вроде бы они плюнули на эти коробки и сумки с высокой колокольни в тот же момент, как переступили порог их новоиспеченного дома. Первое, что сделал Чимин, — сходил в душ. Точнее, принял ванну. Сама уборная была для Пака весьма необычной и даже хитровыебанной — сразу при входе первое, что ты замечаешь, так это прямоугольное вытянутое пространство, и только потом то, что в нем находится: раковина, за раковиной туалет, за туалетом ванная со шторками, а сбоку от нее подоконник с двумя очень узкими окнами. Вот именно это Чимин назвал хитровыебанным изобретением, и, что еще забавнее, посередине окон, над подоконником, прикреплена к стенам сушилка — обычный белый прутик, на котором уже весит пока еще сухое полотенце Чонгука и уже мокрое — Пака. Да уж. Квартиру прямо обустраивали супер новаторы, потрясающе. Чимин оставил пару своих бутылочек на краю ванной и зубную щетку в стаканчике рядом с чонгуковой. Так потихоньку квартира начала заполоняться ими двумя. Минималистичному интерьеру уже пришел конец. Если Паку еще только предстоит разобраться со своими вещами, то Чонгук засел здесь, как таракан. Ощущение такое, словно это Чимин к нему переезжает, а не они вместе куда-то, потому как за часы, потраченные Паком на работе, друг обжился плесенью в каждом уголке. Его одежда уже переметнулась во встроенный в стену шкаф, который находится прямо при входе в квартиру; средства всех видов гигиены уже, как выяснилось, в ванной вместе с двумя ароматическими свечами на подоконнике; папки с бумагами и чертежами примкнули к тумбочке с телевизором. Там же, кстати, и сумка с маркерами — Чонгук сказал маркеры Чимина кидать туда, как и папки, мол, похуй на интерьер, ведь через неделю порядок все равно превратится в творческий срач. А теперь представьте, каково уживаться в однокомнатной квартире-студии двум дизайнерам? Или, если выразиться проще, художникам. Пак клянется, что скоро они не будут различать, кому какая канцелярия принадлежит — все будет общее. Алкоголь относится к этому же числу, потому что Чонгук успел открыть мартини. Как истинный бармен сделал им обоим коктейли, разлив алкоголь по бокалам, разбавив виноградным соком и добавив в напиток консервированные кусочки фруктов: ананас, кокосовое желе, персик. Поставил на стол ноутбук, включил музыку, и пританцовывая, вырубил во всей квартире свет, чтобы зажечь светильник между кухонной столешницей и столом. Чонгук умеет создавать вокруг себя атмосферу и передавать ее остальным, поэтому даже уставший, угнетенный скоп тревожности в лице Чимина поддается влиянию друга, слегка расслабившись. Слегка. Не более. Никакая домашняя приятная атмосфера не способна даровать его телу мягкость и комфорт, поэтому ему остается делать вид, словно все хорошо. Пройдет время, он привыкнет, станет легче. Пак, переодевшись в домашние безразмерные штаны и майку, сидит на стуле за столом, спиной к столешнице. Одна нога согнута в колене и притянута к груди. В ноутбуке играет «Shakira — La tortura». — …Ay amor me duele tanto, — Чонгук подпевает песне, покачивая бедрами, когда возвращается к столу со вновь наполненным бокалом. Бутылка опустела ровно наполовину. — Лак застыл? — спрашивает, плюхаясь на стул напротив. — Хуй знает, — Чимин жмет плечами, лениво глядя на друга. Алкоголь потихоньку закупоривает мельчайшие капилляры, заставляет организм ловить глюки. Сознание — сильнейший цензор, и уже скоро оно схлопнется. Чимин с Чонгуком не хотят ничем заниматься до прихода друзей, но им нестерпимо скучно, поэтому помещение провоняло лаком. Жалюзи подняты, одно из окон сбоку от кровати открыто на проветривание, чтобы от токсичного запаха никому не стало плохо, и они сидят за столом, страдая немыслимой херней. У Чонгука есть лак. Черный, белый и красный — он порой может накрасить себе ногти, если ему будет не лень, но происходит это крайне редко, так что сегодня он решил поизмываться над Чимином. А Чимину до пизды. Бриллиантово похуй. Мыслями пребывая во внутреннем футляре от лишних эмоций, он позволяет Чонгуку пользоваться собой, как куклой, поэтому ногти на ногах парня уже выкрашены в черный, как и два средних пальца на руках. — Ну и насрать, — фыркает Чон, взяв в руки малюсенькую кисточку. Открывает белый лак, обмакивая кончик кисти в нем, и берет ладонь Чимина в свою, наказав: — Не дергайся, — сощуривается, пытаясь действовать как можно аккуратнее. Пак чувствует себя принцессой. Он с нечитаемым лицом наблюдает за сосредоточенностью Чонгука, поднося бокал к губам свободной рукой. Спирт слегка жжет обкусанные губы, но Чимину это чувство нравится. Им скучно. Им взаправду глупо, абсолютно, безгранично нечем занять себя, поэтому они страдают всякой бесполезной хренью, страдают от безделья, будто страдание стало их новым лейтмотивом. Пак сводит брови в недоумении. Происходит короткое замыкание в мозгу, когда он пытается состыковать тонкую кисточку, вырисовывающую белое сердечко на черном ногте и Чонгука. Точнее, его руки. Напряженные от концентрации мышцы и вздутые от сосредоточенности вены идут в некий разрез с его действиями, но Чимина весьма быстро размыкает, когда зрачки находят новый фокус. Татуировки. Пак постоянно обращает на них внимание, стоит только выдаться возможности, и прямо сейчас один из таких случаев. На пальцах, на тыльной стороне ладоней, на запястьях. Где-то более связные рисунки, а где-то проскальзывают абсолютно незначительные: маленький треугольник, маленькие игральные кости, маленькая скрепка, корявый маленький пластырь, веточка, сердечко, а потом резко по руке идут три весьма большие бабочки, летящие к сгибу локтя, на котором, кстати, набит улыбающийся смайлик. На втором локте — грустный. Чимин… Так любит это в нем. Любит эти мелочи. Любит каждую расплывчатую татуировку на пальце, любит редкие разноцветные тату, что не вписываются в общую картину, любит набитую маленькую зеленую жабу чуть выше задницы, которой Чонгук не мог долгое время нарадоваться, любит то, как он по привычке всегда скользит по пирсингу в губе или как высовывает штангу в языке наружу, катая ее между губами. Чимин хочет поцеловать его руки. Мягко передавить кончиком вены, прикусить кожу, втянуть ее в себя, пока десна кровоточить не начнут, сдавить зубами подушечки пальцев, прокусить их клыками, как иглой. Чимин это все в нем, блять, ненавидит. Чимин хочет поцеловать его. Никогда он с собой так не откровенен, как когда пьян. Чонгук вырисовывает белое сердечко на уже второй руке, а взор Пака падает на пирсинг в языке, который друг высовывает по привычке. Шарик катается по губам, задевая колечко, а Чимин следит за ним, словно собака за мячиком. Пак смотрит на него, и счетчик причин поцеловать его зашкаливает, выходит из строя. Мозг — долбоеметр, не больше, но меньше. Они не затрагивали тему клуба и того, что в нем произошло, не затрагивали тему утреннего поведения Пака, вызванного боязнью смотреть Чонгуку в глаза и сильным дискомфортом, который до конца еще не отпустил из своих оков, и Чимин благодарит Господа за это, потому что это последнее, о чем он хотел бы поговорить. Пак Чимин любит Чон Чонгука больше, чем ему позволено, и это то, что гложет его несколько лет подряд без передышки. Пак Чимин любит Чон Чонгука, и он от этого устает. Звонок в дверь. — О, — вылетает из друга. Он отпускает руку Чимина, говоря: — Сохни, — зачем-то берет кисточку в зубы, встает со стула и, покачиваясь под «Fergie — London Bridge», идет открывать дверь новоприбывшим. Ладонь Пака охватывает холод. Он делает большой глоток алкоголя, после чего его зрачки резко, с новыми эмоциями, замирают на двух браслетах на его запястьях. На одном — обычный тоненький браслетик, с чередующимся красным и белым бисером, а на втором — тонкий браслет с прозрачным бисером и черными цветочками, чередующимися через каждые три «бусинки». Чимин надел их с утра, но, похоже, забыл снять и пошел мыться вместе с ними, потому как он до сих пор чувствует прохладу от браслетов. Почему он обратил на них внимание только сейчас?.. — …До вас добираться хуеву тучу лет, — ворчливый голос Хосока добирается до ушей Пака вместе с шелестом пакетов и звоном бутылок. Пришли с гостинцами. — Намджун заблудился и повел нас не в ту сторону, поэтому мы плутали между одним и тем же домом два раза, — жалуется на друга, который через несколько секунд, когда до него доходит мысль, лениво возмущается: — Йо, ночь на улице, — глупо оправдывается. Смех Чонгука смешивается с мелодией песни. — Ого, а ты неплохо так уже уместился, — с немалым удивлением Хосок осматривает квартиру, заполненную всякими предметами, если не считать две сумки и коробки Чимина в прихожей. Замечает сидящего к ним спиной Пака, который, расслышав шаги, поворачивает голову вбок со словами: — Я сохну, — и показывает Хосоку два средних пальца. Чонгук, стоящий за его спиной, начинает хохотать, и по инерции бьет Чона по плечу в порыве смеха — видимо, настолько комично это выглядело со стороны. — Оу-у… — протягивает Намджун, завидев, как подвыпивший Чимин показывает факи очень трезвому Хосоку, который только по запаху лака понимает, что именно пытается сказать друг. — Молодец, сохни, — Хосок не знает, какую реакцию должен дать, поэтому показывает большой палец. Ржач Чонгука становится громче. — О-о-о, это «стрит стайл»? — вдруг спрашивает Намджун, пройдя мимо парней в сторону двуспальной кровати — хочет поближе присмотреться к двум полочкам над ней. Хосок прослеживает за Кимом, сразу даже и не поняв, что привлекло внимание парня, но, решив поднапрячься, врубается. — Ты что, спиздил дорожный знак? — хмурится, часто моргая и скача взглядом с полок на Чонгука, с Чонгука на полки. Тот, еще не успокоившись, кивает несколько раз, продолжая пускать смешки. — Чокнутый. — Варвар, — с другого света добавляет Чимин, присосавшийся к опустевшему стакану. — Вандал, — одобряюще-восхищенно выносит вердикт Намджун. В глазах — гордость. Ким, стоя в огромных протертых джинсах и свитшоте, на котором что-то написано граффити, выглядит готовым вместе с Чонгуком наворовать хоть десять этих дорожных знаков. Уличный парень, что с него взять? Ему осталось только начать рэп читать, и может спокойно сойти за темнокожего. — Я на тебя в суд подам, — выпаливает главный законопослушанник и защитник всех городских цветов Чон Хосок, тыкнув пальцем в грудь тянущего лыбу Чонгука. — Прими лекарства, — по-дружески небрежно хлопнув Хосока по плечу пару раз, Чон отправляется к кухонным столешницам. — Мартини допьем мы, — заштамповывает алкоголь. — Вы че взяли? — Соджу и пиво, — отвечает Намджун, наконец, оторвавшись от разглядывания этого произведения искусства. Чимин же, наоборот, только начинает это делать. Он смотрит на две деревянные полочки над кроватью, между прочим, подсвеченные, и не понимает, куда разбежалась вся его внимательность и какого черта он их не заметил? На самой верхней стоит спизженный дорожный знак с изображением автобуса ровно посередине. Его загораживает вытянутая высокая колба, заполненная пробками от шампанского, рядом стоит бутылка с какими-то записочками внутри, позади нее маленькая абстрактная картина мужчины и женщины в рамочке, а на другом конце полки лежат две книжки, на которых стоит миниатюрная гипсовая голова Давида. Вторая полка не тронута — разве что на нее заходит гирлянда, опоясывающая обе полочки одновременно. Впрочем, это сложно назвать именно гирляндой, так как она представляет собой длинный прозрачный провод, по которому через каждые сантиметров пятнадцать тянутся небольшие лампочки, что прямо сейчас тепло светятся. На гирлянде еще и висят полароидные фотографии на прищепке. Эстетика. Только вот вторая полка пустая. Чонгук оставил ее для Чимина? Друг забирает из его рук стакан и уносит на кухню, чтобы наполнить алкоголем. Что-то напевает себе под нос под мотив новой песни, а Пак решает ожить и спросить у ребят: — Остальные как? — не то чтобы ему хотелось устраивать в квартире шумную общагу, но задать вопрос ради приличия он должен. — Тэхен чем-то занят, Кассель видит третий сон, а Сокджин умирает на учебе, так что вот такое сборище, — разводит руками Хосок, осматриваясь. — Вы точно только сегодня переехали? — Я перетащил вещи еще днем, — поясняет Чонгук, протягивая Чимину стакан с разбавленным алкоголем. — Вы что будете сначала? — Пиво. Намджун и Хосок отвечают в унисон, из-за чего Чонгук посмеивается, кивнув и вытянув из пакета на полу две бутылки. Ким плюхается на мягкий серо-коричневый пуфик рядом с кроватью, обхватывает руками синюю декоративную подушку, наблюдая за передвижениями друзей в комнате. — Ты уже начал работать? — с любопытством спрашивает Хосок, присев на стул напротив Чимина. Тот делает небольшой глоток алкоголя, пробубнив в стакан: — Ага. — И как? — Люди угнетают, — с отрешенность говорит, упершись зрачками в одну точку. Выглядит морально изнасилованным. Чон пускает смешок, отглотнув пива. — Не могу не согласиться. Песня, играющая в ноутбуке, такая же атмосферная и зазывающая танцевать, как были все предыдущие, и, если выразиться прямо, это совершенно не то, что олицетворяло бы настроение Чимина в данный момент. Весь плейлист Чон Чонгука такой. Пак соврет, если скажет, что хочет, чтобы Хосок с Намджуном ушли, ведь прямо сейчас они те, кто приносят ему спокойствие. Оставаться наедине с другом в замкнутом пространстве страшно до трясучки, и Чимин пока не знает, как бороться со своим стрессом. Вроде бы все нормально, но… Но Пака не оставляет в покое беспокойство. Прямо сейчас внимание Чона направлено на ребят, а когда они уйдут? Что будет тогда? Оно будет направлено полностью на Чимина? На каждое его действие, слово, настроение? — Мне сегодня, короче, звонил Юнги, — начинает Чонгук издалека, пока достает из шкафчика какие-то вафли с карамелью. — Ему надо было съездить к другу, который переехал, а электричками он пользовать вообще не умеет. Он мне звонит и такой: «А у меня первая платформа? Точно? Уверен? Господи, тогда какого черта поезд едет справа? А? Это не мой? Мой слева? Если я потеряюсь, папе не говори», — пародирует голос Юнги, и Хосок громко смеется, прикрывая ладонью рот, чтобы сильно не шуметь в столь поздний час. Чимин не смеется. Он даже не слушал, что друг, бегая туда-сюда за его спиной, сейчас рассказывал. Пак как будто не может сконцентрироваться на его словах — или не хочет, — пребывая в пограничном состоянии из-за алкоголя. На удивление в этот раз спиртное решает проехаться по организму сильнее обычного, и, скорее всего, это вызвано усталостью. Или же тем, что он не ел. Или тем, что позавчера он тоже пил. Или тем, что он сегодня работал. Или все вместе. К последнему он больше склоняется. Горло уже не так болит, но нос слегка заложен, так что Чимин алкоголем дает лишнюю нагрузку на тело, мешая ему восстанавливаться, но потом он вспоминает, что съел за сегодня только какую-то булочку, и думает, что здесь проблема не только в спиртном — скорее в том, что он еблан конченный. Тем не менее последующие минут двадцать он просто сидит. Ребята что-то активно обсуждают, смеются, пьют, а Пак по-прежнему морально в другой квартире, а не в этой. Его взгляд блуждает от предмета к предмету, вдруг остановившись на ноге Чонгука. Последний в черных шортах выше колен и большой майке, на которой болтается подвеска, но замечает Чимин не это, а татуировку. Одну из многих. На Чоне носки, и от их края по голени вплоть до начала коленки тянутся стебельки с небольшими аккуратными цветами, а вторую голень ноги, к примеру, оплетает красный китайский дракон. Среди этих двух татуировок Пак замечает сердечко, которое видел только на фотографии, потому что Чон набил его недавно. Обычное контурное сердце выше коленки. Отчего-то именно оно так сильно привлекает Чимина в данный момент, что он, сам того не понимая, следит за передвижениями Чонгука из-за этого сердечка беспрерывно. В глазах периодически плывет. — Пошлите покурим, — говорит Чон. Намджун лениво поднимается с пуфика, бросив: — Погнали, — оборачивается на Хосока, который поднимает ладонь. — Я пас, не хочу пока, — отпивает из бутылки, наблюдая, как ребята идут в коридор, роясь в карманах одежды в шкафу в поисках зажигалки и сигарет. Песня на ноутбуке меняется на «Juice WRLD — Up Up And Away». Входная дверь хлопает, автоматически закрываясь, подобно глазам Чимина, которые он трет под очками, устало вздыхая. Выглядит зашуганно. Всегда прямые волосы Пака после этого дня растрепались, поэтому некоторые пряди торчат кто куда, губы покраснели от постоянных укусов, а сам Чимин шмыгает носом, отпив мартини. Хосок не скрывает своего надзора, спросив прямо: — Ты просто устал или у тебя что-то произошло? — Да, — механический ответ. — Нет, — добавляет Пак, коротко качнув головой, в которой проносится глухое: «Блять». Хосок усмехается. — Это из-за семьи? Или Чонгука? — другие варианты в голову не приходят по понятным причинам. Чимин думает: «Из-за всего сразу». Говорит: — Он ебанутый, — без каких-либо эмоций. Взгляд более осознанным не становится. — О как. Прикольное начало. Что еще расскажешь? — у Хосока всегда имелась вредная привычка — задавать много вопросов, которые его интересовали. Он проявляет очень много внимания к собеседникам, и обычно это радует, но Чимина зачастую лишь напрягает. — Он меня бесит, — признает Пак, получая в ответ: — Почему? — Я-то откуда знаю? — хмурится, зыркнув на Чона, как на идиота, а после взгляд снова убегает к рандомной точке в квартире. — На все же должна быть причина, — продолжает допытываться парень, но за его словами следует молчание. Делает глоток пива, смотря неотрывно на Чимина с толикой задумчивости. На самом деле он никогда не понимал, что происходит в голове у Пака. Никто, наверное, не понимал, потому что тот особо ничего о своих переживаниях и не рассказывал никогда, шифруясь, подобно ниндзя. Однажды Хосок даже у Чонгука поинтересовался, всегда ли Чимин такой, на что тот, нисколько не раздумывая, сказал «да». Обычно Пак наблюдает за всеми издалека, делает периодически саркастичные вставки, бубнит, обзывается и констатирует факты без проявления эмоций — просто чтобы люди знали, на каком жизненном этапе он застрял. Именно это сейчас и происходит. — Я с Хоном расстался, — беспристрастно заявляет. — Ну, он меня бросил. И никаких подробностей не следует. Чимин не особо многословный человек, что усложняет процесс его понимания. Хосок без улыбки роняет: — Воу… Неприятно. Прости, я просто не знаю, что сказать, потому что ты… — какое выражение подобрать? — Не любил его? — проблему Хосока решает сам же Чимин. — А. Тем более, — кивает Чон. Недолго, однако, Пак метался. — И тебе грустно? — строит догадки, пользуясь тем, что парень решил заговорить на эту тему. — Не знаю, — жмет плечами. — Я не ощущаю себя полноценно. Чувствую себя шлюхой, — на лице по-прежнему ничего нет. Мускулы не двигаются. Вот это уже серьезное заявление. — Почему? — Хосок хмурится, искренне недоумевая и желая понять. Может, он сможет что-то подсказать, дать совет или хотя бы выслушать. Неожиданно Чимин говорит честно и развернуто: — Он сказал, что между нами ничего серьезного, и он не рассматривает это как отношения. Я не о серьезных отношениях, а об обычных. Типа, таких, когда вы вроде вместе, но в ЗАГС идти не планируете, — моргает пару раз. Чон стучит пальцем по бутылке, задумавшись. Это именно то, что Чимина гложит? Весьма странно, ведь он сам Хона не любил, да и относился к нему не самым лучшим образом. — Разве ты сам относился серьезно к вашим отношениям? — спрашивает Хосок прямо, без упрека, и Пак качает головой. — Нет. Проблема в другом. Я не могу ничего построить. Я не хочу ничего ни с кем строить. Я не хочу относиться к отношениям серьезно, — еще ни разу ничего не заканчивалось более-менее нормально, а Чимин, между прочим, вступал в отношения с четырьмя или пятью людьми за все это время до появления Хона. — Так будет всегда? Я обречен на это? — он явно задает этот вопрос самому себе, но Хосок решает ответить: — Почему бы тебе не побыть одному? К чему рваться за отношениями? — не врубается совершенно. Может, Паку просто не хватает любви или заботы? Или, может, он… — Так я создаю видимость того, что пытаюсь. А. Ага. Вопросов стало еще больше. — Пытаешься сделать что? — Хосок чувствует себя слепым ткачом, старающимся сплести что-то наобум из странных ответов Чимина. Приходится постоянно что-то расплетать, делать новые закорючки в надежде на лучшее. — Пытаюсь построить отношения в надежде заглушить любовь к другому человеку. Без них я буду зациклен только на этом. Я не смогу думать ни о чем, кроме… — Пак, сведя брови на переносице до появления складок, замолкает. Кроме о том, как он хочет Чонгука поцеловать. И это настоящая проблема. Чимин не особо романтичная натура, ему не нужно, чтобы его одаривали комплиментами или подарками, но он хочет прикосновений. И каждый раз, получая их, остается неудовлетворенным на все минус сто, потому что это не тот вид касаний, в котором он нуждается. Он знает Чонгука. Он знает, как Чонгук ведет себя с теми, кто ему по-настоящему нравится. Он знает, что у Чонгука огромный спектр языков любви и что он хочет, чтобы ему давали то же, что и он дает другому человека. Он знает, что Чонгук своими действиями дает зеленый сигнал и кричит: «Посмотри на меня, обрати внимание на то, что я делаю», но в конце концов всегда остается неудовлетворенным. Чимин его блядский лучший друг — он прекрасно знает, как себя чувствует Чонгук, когда ему кто-то нравится. Пак помнит, как сильно другу понравилась одна девушка два года назад, как они общались и как Чон о ней рассказывал. Чонгук не очень хорош в лирике, поэтому, когда собрался с силами признаться, написал Чимину для моральной поддержки. Эти сообщения до сих пор стоят перед глазами. Чон тогда написал: «Так Ты на связи?» Пак ответил: «Да» Чонгук выпал из сети минут на десять, вернувшись с нервным: «Она ток проснулась Бля Я за водкой» Девушка ответила взаимностью, после чего они начали встречаться, и уже тем летом, спустя месяца два после начала отношений, свалили отдыхать в другой город. Чимин хорошо ее помнит — как забыть ту, которую он неоднократно видел лично и с которой был знаком? Чимин помнит бесчисленное количество историй с ней, с ними, неловких ситуаций, переживаний, проблем, загонов друга. Чимин помнит, что они расстались спустя год. Чимин все помнит и задается вопросом: «Каково нравиться Чон Чонгуку?» Каково быть предметом обожания этого человека? Пак бы старался. Он знает, что Чону нужно, поэтому правда бы старался, он бы попытался сделать все, чтобы Чонгук был удовлетворен настолько, насколько это возможно, он бы не поступал хуево, он бы был более открытым, ведь Чимину самому стало бы легче. Чимин бы… — Тебе нравится Чонгук? Пак застывает. Это был первый раз в жизни, когда кто-то сказал это вслух. Чимину первые секунды кажется, словно этот вопрос он задает сам себе внутри черепной коробки, но взгляд натыкается на Хосока, который по-прежнему сидит напротив с бутылкой пива, стуча по ней пальцем в такт песне, что скоро сменится на другую. На Хосока. Хосок. Этот вопрос задал Хосок. — Что? — слетает с губ. Сердце начинает разрывать грудную клетку, норовя съебаться прямо сейчас и угробить хозяина. Мозг пребывает в отключке, поэтому реакция Пака по-прежнему остается скупой. — Что? — вторит ему Хосок, смотря в глаза. Вроде бы они пусты, а вроде в них застыл зверский ужас. — Что ты прямо сейчас сказал? — переспрашивает Пак, надеющийся на галлюцинации. — Тебе нравится Чонгук, — куда более утвердительно говорит Чон. Чимин спокоен. Абсолютно. Полностью. От макушки до пяток. Не пьян. Нисколько. Вроде. Он определенно не обеспокоен и даже нисколько не напуган. Наверное. Не факт. Мысли останавливаются, и Пак на них смотрит, словно они принадлежат кому-то чужому. Да, доктор, болит прямо здесь, Вы все с феноменальной точностью определили, Чимин поставит Вам сто плюсов и оставит громадный положительный отзыв, а теперь уберите, блять, свои руки нахуй. — Сбрендил? — Пак ощетинивается, включая на максимум свою защитную реакцию. — Э, нет, вроде. На самом деле полно фактов, которые натолкнули меня на эту мысль, — признается Хосок с виду с ледяным спокойствием. Чимин хмурится, активно заморгав. — И… — И ты прямо сейчас этого не отрицаешь, — перебивает его Хосок. Чимин сдавливает зубы до болезненного скрежета, а Чон со вздохом произносит чуть тише: — Тяжелый случай, брат… — Мне не нравится Чонгук, — Пак роет себе глубокую трехкилометровую могилу, чтоб ни один археолог никогда в жизни его не тронул, но Хосок, походу, оказывается отменным землекопом, раз умудряется вырвать парня из земли с корнями. — Звучит лживо, конечно, но ладно, — уголки губ слегка приподнимаются. И не в самом позитивном ключе. — Блять, с чего ты вообще это взял? — Чимину трудно шевелить языком, но ситуация вынуждает вытаскивать себя из-под руин, давить на больную точку, на голову, на сердце, на усталость, вдавливая их подошвой в грязь. — Я сейчас прозвучу максимально банально, но, хах, — саркастичный смешок, — это заметно. Хотя если не придавать этому должного значения, то, может, и нет, но сейчас ты просто подтвердил мою догадку, и в моей башке сложился пазл. Ты часто говоришь о нем, ты делаешь что бы он ни предложил, несмотря на то, что всех других легко сливаешь. Смотришь на него, когда он не видит, огрызаешься… — принимается перечислять каждую мелочь, и Чимин, качнув головой, произносит: — Я на всех огрызаюсь. — Это да, — не отрицает парень, — но на него чаще всего. Буквально постоянно. Это некий акт любви в твоем проявлении? — сощуривается, заглянув Паку прямо в глаза. — Короче, если еще приплюсовать то, что ты не можешь построить отношения из-за любви к какому-то человеку и твою ориентацию, то выходит Чонгук, — Хосок очерчивает в воздухе рамку с воображаемой фотографией их друга. Чимин молчит. Разъедает взглядом, и у Чона образовывается чувство, будто в него сейчас вгрызутся насмерть, но, тем не менее, он добивает: — Чувак, ты буквально поступил с ним на один факультет, не то что универ. Ты собираешься с ним жить. Точнее, ты уже. Ты правда спизданешь мне, что не втюрился в своего дружбана? Реагирует Пак в сию же секунду: — Да, — сжимает губы в тонкую полоску, выдержав паузу. — Ты несешь хуйню и ты на голову ебнулся… Входная дверь открывается, и голос Чонгука, до этого звучавший из коридора эхом, сейчас оккупирует квартиру, вынуждая Чимина заткнуться. Пак отводит взгляд, поднося к по-прежнему напряженным губам бокал с алкоголем, а Хосок глядит на него еще какое-то время, пока до них не начинают долетать звуки одежды, прохлада и возмущенный голос Чонгука. — …Сука, они сумму доставки накидывают такую, что на нее можно еще одну вещь купить, — Чон убирает сигареты в карман своего пальто. — Я, кстати, так с гобеленом сел в лужу, когда заказать пытался. Оказалось, что там эта доставка стоит столько же, сколько и сам ебаный гобелен, — ворчит, проходя внутрь помещения. — И сколько? — интересуется Намджун, шагая следом. От них веет легким табаком. — Двадцать шесть тысяч. — Е-бать, — без эмоций говорит Ким, но он явно поражен. — А потом спрашивай, почему геноцид именно азиатской расы, — Чонгук залпом допивает остатки алкоголя, закусив плоской вафлей с карамелью. — Расист, — криво усмехается Намджун, беря протянутую ему вафлю. — Я азиат, придурок, — бубнит Чон. Хосок более-менее оживляется, вклиниваясь в разговор: — Ты серьезно хочешь гобелен? — Разумеется, да, — сообщает Чонгук нечто очевидное, доедая вафлю с концами. — Эй, — зовет его Хосок каким-то напряженным голосом, и Чон вопросительно мычит, глянув на друга. Замечает, как тот хмурится, указывая на свой нос со словами: — У тебя… — не договаривает, ведь Чонгук включается моментально. Он сразу же подносит пальцы к ноздрям, преграждая крови путь. Парень уже даже не считает нужным аккуратно проверять ее наличие — все и так понятно становится. — Блять, — Чон хмурится, быстрым шагом двинувшись в ванную. — Сколько можно-то, Господи, — ругается, а Хосок поднимается со своего места, оставляя бутылку на столе. — У тебя есть лед? — громко спрашивает. — У него кровь? — уточняет Намджун, так как не успел ничего толком разглядеть. Друг кивает, и только на этих слова Чимин поворачивается в их стороны с негодующим: — Опять?.. — Нет, здесь нет льда, — отвечает Чонгук из ванной, дверь которой оставил открытой. Включает воду. — Принесите бумажные полотенца, — просит, потому что здесь только рулон из-под туалетной бумаги, которая слишком тонкая, а ему нужны размеры побольше, чтобы не превратить помещение в кровавое побоище. — В смысле опять? — не понимает Хосок, с беспокойством беря рулон бумажных полотенец и отрывая сразу три. Сам рулон впихивает в руки Намджуна, шагая в ванную. Все руки Чонгука в крови, вся раковина в крови, будто он кого-то только что грохнул, и Хосоку становится дурно даже при виде красных пятен, когда он останавливается рядом с другом. Тот берет одно бумажное полотенце, прикладывая к ноздрям, а сам мочит руку под ледяной водой по покраснения, чтобы потом приложить пальцы к носу. — Намочи обычное полотенце, — советует Намджун, оставшийся в коридоре, чтобы не толпиться. — Нахуй надо, — через салфетку говорит Чонгук. — Потом от крови отстирывать, — чего ему максимально не хочется. — Не паникуйте, а, мне не пять лет, — раздражается, заглянув в зеркало. Скомканная салфетка покрывается кровью все так же стремительно, пропуская несколько капель ко рту, поэтому парень невольно чувствует привкус металла на языке. — …Да. Все правильно, это верный адрес, — голос Чимина становится ближе. Хосок оборачивается, а Чонгука кидает косой взгляд на друга, который, пошатываясь, останавливается в проеме, оперевшись о косяк. Жмурится от алкогольного помутнения, прижимает телефон к уху. — Чон Чонгук, — называет в трубку имя. Пальцами зарывается в волосы, грубо их оттягивая, чтобы немного привести себя в чувства. Чонгук отворачивается от друга, бросая бумажное полотенце в раковину и беря новое. Все ясно. Чимин вызывает скорую. — Это третий раз за… — хочет сказать за несколько дней, но друг перебивает: — За день, — вновь опускает руку под ледяную струю воды. — Что, — роняет Пак тихо. Ослышался? — За день, — громче и отчетливее повторяет Чонгук. — Это третий раз за день, — не видит лица всех троих ребят, но там наверняка ничего позитивного, и их можно очень хорошо понять. Чон сам не в восторге, поверьте. — Третий раз за день, — повторяет Чимин слова друга в трубку, чему-то кивая. — Да, — молчит, с трудом фокусируясь на том, что говорит ему женщина по ту сторону, и как только разговор завершается, Пак бросает телефон на крышку унитаза, снимая очки. — Какого хуя, — трет лицо. Злится. Раздражен. Пьян. — У тебя шла кровь сегодня? — спрашивает, нахмурившись. Надевает очки обратно. Хосок с Намджуном пока не вмешиваются, так как не до конца понимают, в чем дело. — Да, — Чонгук не увиливает, прижимая холодную ладонь к перегородке. — В колледже и дома. — Пиздец, — выдыхает Чимин, подняв глаза в потолку. Прикусывает внутреннюю сторону губы, и Чон, чувствуя негатив от друга, выругивается: — Идите к хуям, я записался уже к врачу, — кровь снова попадает в рот, и Чонгук сплевывает ее в раковину. — Ты б сдох нахер до врача этого… — Так, все, прекращайте сраться, — перебивает их грубо Хосок, не желая слушать пререкания. — Главное, что ты вызвал скорую, — обращается к Чимину. — А ты останавливай кровь, — переключает внимание на парня. Больше Пак ничего не говорит. Какое-то время постояв в проеме и поняв, что его помощь не требуется, он уходит в комнату. Подходит к кухонным столешницам, берет в руки бутылку мартини и доливает остатки в свой бокал. Он сегодня пьет, ему похуй. Этот длинный муторный день с самого начала до конца полнейшая хуета. Чимин садится на стул, оставляет музыку играть, чтобы создать видимость того, что она способна скрыть происходящее внутри него. Кажется, играет Camila Cabello. Несколько ее песен подряд. После нее Lil Peep, потом те, кого Пак совершенно не знает, и только потом приезжает скорая. Половина второго ночи. Чимин наблюдает за тем, как две взрослые женщины крутятся вокруг сидящего на кровати Чонгука, задавая ему вопросы касаемо кровотечения, после чего со словами: «Придется потерпеть», врач делает парню тампонаду носа. Хосок все это время наблюдает со стороны, опираясь копчиком на столешницу, а Намджун сидит напротив Чимина. Волшебное окончание прошлого дня и начало нового. Чон берет с собой документы, запихивая их в рюкзак вместе со сменной одеждой. Переодеваться он не торопится — разве что напяливает джинсы, после чего, перебросившись парой слов с Хосоком, покидает квартиру вместе с врачами. Цифра сменилась на 2:01. Хосок и Намджун не спешат заговорить с пьющим Чимином, который трезветь не торопится, и последний, почувствовав атмосферу, фыркает: — Если у него лейкоз, я вздернусь, — делает глоток оставшегося мартини. Чон коротко смеется: — Не думаю, что все настолько плохо. У него в роду из самого плохого только бабка с шизой. — Поэтому он такой припизднутый. Никто с Чимином спорить не решается. Хосок, к великому сожалению, чувствует себя трезвым. Ладно. Меньше паники. Нет смысла сейчас забивать чем-то голову, пока они не узнают, что с Чонгуком не так. Надо бы ехать домой. Намджуну уж точно — они с Ноын сегодня утром едут к родителям, поэтому ему бы еще поспать по-хорошему, но сам Хосок никуда не спешит. Да, в идеале надо бы к утру вернуться, чтобы Кассель не беспокоить лишний раз, но задержаться он может, что и предлагает Чимину: — Давай я останусь до утра, — ему не хочется оставлять Пака в таком… Подавленном, что ли, состоянии. Непонятно, какие чувства испытывает парень, но они точно выкрашены в черный. Чимин поворачивает голову чуть вбок, задумавшись. — Окей, — жмет плечами. Ему без разницы, конечно, но в полном одиночестве находиться как-то не хочется. Создается ощущение беспомощности и небезопасности, а так хотя бы рядом будет Хосок. — Ты тогда можешь… — чуть тише говорит Чон Намджуну. — Ага, я уже заказал такси, — отвечает Ким. — Держите в курсе. Они разговаривают о каких-то незначительных вещах, после чего парень начинает собираться. Чимин машет ему на прощание ладонью, не вставая со стула. Он к нему прирос. Ему с ним хорошо. Пак делает музыку на ноутбуке тишине, смотря, сколько процентов на нем осталось. Мало. Ну и черт с ним, пусть играет до последнего. Хосок, проводив Намджуна, возвращается в команту, уместившись на кровати. Выключает гирлянду, чтобы ты не мешала, и говорит: — Ты можешь пить дальше, а я вздремну. Если что — буди, — после чего поудобнее устраивается, замерев в одном положении. Чимин ничего не говорит, но мысленно он благодарен парню за то, что тот не разговаривает с ним. После предыдущего диалога о Чонгуке Паку слишком дискомфортно. Оба все прекрасно знают, но молчат об этом, и молчание это переполнено напряжением. Чувство, словно все катится в какую-то пизду, если честно. Хотя это чувство преследует парня всю сознательную жизнь, так что вряд ли нынешний период как-то выделяется среди всех предыдущих. Последующие минут двадцать Пак просто сидит. Останавливает играющую песню, закрывает ноутбук, прислушиваясь к звукам тишины. Те разбавляются ровным глубоким дыханием заснувшего Хосока. В сон клонит Чимина неимоверно. Он кое-как находит в себе силы выключить торшер позади себя. Веки слипаются, бокал остается стоять в стороне полностью пустым, поэтому парень вскоре сдается, укладываясь на сложенные на столе руки и засыпая через несколько секунд прямо на твердой поверхности. Вот только все это длится сравнительно недолго. Хрупкий слой темноты, служащий Чимину поверхностным сном, дает трещину, а затем вовсе крошится на пищинки, как только по ушам бьет звук вибрирующего телефон. Отдаленно, словно он находится на другом конце комнаты. Тяжелые веки с трудом разжимаются, демонстрируя ему всепоглощающий мрак. Головокружение. В первый момент Паку даже не удается разобраться со своим местоположением. В голове пульсирует давление. Алкоголь? Да, вроде алкоголь. Чимин не чувствует себя трезвым. Сколько он проспал? Вибрация повторяется. Парень с трудом заставляет свое тело реагировать. Пак предпринимает попытку встать, и чуть не падает на пол. Ноги ватные, непослушные, ломающиеся при ходьбе. Где Чимин оставил в телефон? А. Точно. Туалет. Парень наощупь пробирается в ванную комнату, сгибается пополам от резкого потемнения в глазах, но вовремя опирается на крышку унитаза. Приседает на корточки. Веки прикрыты. Слепо нащупывает мобильный, принимая звонок. — Да, — давящий хриплый голос. «Ого, ты умеешь трубку брать?» — а вот по ту сторону голос настолько бодрый, словно сейчас самый разгар летного жаркого дня. — И вешать тоже, — не передать словами, сколько раздражения влито в это короткое предложение. «Я в тебе не сомневаюсь», — легкий смех, доносящийся до Чимина через блеклую мутную пелену. — Чонгук?.. — с сомнением спрашивает Пак, продолжая бороться с желанием отключиться прямо сейчас. Очень странные ощущения. Он вроде поспал, но очень мало, поэтому все еще достаточно пьян. Организм явно не в состоянии справиться с такой сильной нагрузкой. «Да», — парень растягивает это слово. — Ты пьян? — догадывается Чимин, посчитав такое настроение друга уж слишком странным, и он не прогадал. «Все еще». — О. Я тоже, — делится Пак, почему-то не задумываясь, какого черта Чонгук ему вообще звонит, если должен быть в больнице, и тот, словно по заветному щелчку, поясняет причину своего звонка: «Я, кстати, скоро буду». — Что? — Чимин хмурится, потирая глаза. — Зачем? Где?.. — голова кипит. Он ничего не понимает совершенно, не в состоянии даже двух предложений чужих связать или, еще хуже, расщепить их на что-то понятное. Чувство, будто Пак обкурился. «Дома у нас буду, жди меня, короче, я тебе все объясню», — обещает, и, чмокнув друга в трубку, завершает вызов. Чимин остается в полнейших непонятках. Слишком большая гамма эмоций за сегодня, он не выдерживает. Единственное, что он понимает, так это фразу «у нас дома». У них дома. Их дом. Пак ползет на четвереньках в коридор. Опирается спиной о стену, так и застыв. Яркий свет экрана бьет по больным глазам, заставив зажмуриться до разноцветных пятен. Кое-как раздирает веки, глянув на время. 4:03. О. Теперь понятно, почему он не протрезвел. Действительно, он поспал часа два. Значит, Чонгук отсутствует примерно столько же. Темнота дарует Паку некое успокоение, стены перестают сдавливать его, и пространство ощущается свободнее. Со стороны окон падает легкий холодный свет, помогающий ориентироваться, ноябрьская прохлада кусает открытые участки кожи. Мир не кажется Чимину реальным в этот момент, и его это устраивает. Он бы предпочел в принципе от реального мира абстрагироваться. Парень пытается разблокировать телефон, чтобы посмотреть уведомления, но зрачки отказывают в фокусировке, поэтому он быстро бросает эту затею и ждет Чонгука, который явно отказался от госпитализации. Чимин и правда собачка. Не достает разве что поводка с ошейником. Скажи: «Гав» — Пак оттяпает тебе руку с превеликим удовольствием. Может, выпить? Нет, ну а что? Чтоб окончательно потерять ориентир, а потом пойти блевать. Впрочем, ладно, затея хреновая, потому что хреново Чимину и без этой затеи. Действия имеют последствия в виде головокружения вперемешку с легкой тошнотой. Кажется, они вызваны сном. Организм ждет продолжения спячки, а Пак данной возможности не предоставляет. Да. Ему плохо. Теперь он это понимает в полной мере и все двадцать минут сидит, не дергаясь, — разве что периодически проверяет телефон, смотря на время. Хвала Богу, завтра выходной день. Кодовый замок на двери щелкает. Чимин лениво поворачивает голову вбок, сощурившись, потому что свет из коридора попадает прямо на него. Чонгук, чуть покачнувшись, защелкивает дверь и оказывается в кромешной темени, из-за чего говорит: — Блять, где свет? — пытается нащупать выключатель, и у него получается, поэтому лампочка над их головами зажигается. Чон разувается, придерживаясь за стенку, глядит на сидящего на полу Чимина. Последний с огромным трудом поднимается, трет глаза под очками, будучи взъерошенным и помятым. — Какого черта? — по-прежнему хрипло выдавливает из себя, на что Чонгук усмехается краем губ. — Доброе утро, я вернулся. — Я не успел соскучиться, — ворчит Пак, сложив руки на груди. Чуть не роняет, правда, телефон, но вовремя успевает вспомнить о контроле рук. — Че с тобой? — кивает, мол, давай, говори. Чонгук вешает одежду в шкаф и проходит в комнату. Замечает на кровати телодвижения, признавая в этой сосиске хмурого проснувшегося Хосока. — Что? — принимает парень вертикальное положение, достаточно быстро отгоняя от себя недолгий сон. Завидно. Он-то пил меньше всех. — Все норм, я живой, — поднимает ладонь Чонгук. — И это надо отпраздновать, — от его активности в каком-то смысле даже тошно. Спасибо на том, что он в комнате свет не решает включить. Чимин плетется вслед за парнем, который открывает бутылку нетронутого соджу со словами: — Я заебался, честно говоря, но зато я не умираю. У меня прилив любви к жизни, потому что пересрался с этой кровью не меньше вашего, — отхлебывает из бутылки алкоголь. — Ты по-прежнему бухой, да? — понимает Хосок, отрывая свою жопу от кровати (между прочим, весьма мягкой). — Бинго, — щелкает пальцами Чонгук. — И, кажется, меня в больнице не особо взлюбили, потому что я надышал на всех перегаром — они даже сначала сделали вывод, что я кровью теку из-за того, что алкоголик и пью дохуя, но потом заморочились, осмотрели, и поняли, что у меня просто повреждены сосуды в носу, поэтому кровь все эти дни и шла, — рассказывает, и, не знает, как там Хосок, но Чимин едва поспевает за речью Чонгука, который делает два больших глотка соджу. — Прекрати хлестать бухло, там не пять градусов, придурок, — не воздерживается от комментария Пак, которое друг успешно игнорирует. — Марлю в носу я вытащу завтра утром, а лечение мне прописали. Как только мне сказали, что со мной, я быстренько взяв монатки и кабанчиком приехал сюда, потому что нахер надо мне в этой больнице торчать, — говорит, смеясь со своих же слов, и Хосок встает с кровати, протянув: — У-у-у, — оглядывает пьяного друга, который не успел протрезветь и на радостях пьет опять. Если бы он не был уверен в Чонгуке, то правда бы подумал, что тот сопьется. — Вижу, с тобой все просто отлично. Я тогда пошел отсюда. — Я, кстати, с семьей китайцев еще познакомился, — добавляет Чонгук, зажав большим пальцем горлышко бутылки, дабы ничего не пролить, и плюхнувшись на кровать. — Имбецил, — роняет со вздохом Чимин, плетя ноги к другу. — Согласен, — подтверждает Хосок, направившись в прихожую. Надо бы поскорее ретироваться, и, хоть он и понимает, что может остаться на ночь, но ему куда приятнее доспать в теплой кровати с Кассель, чем на пуфиках сворачивать шею рядом с этими двумя. Ничего против, конечно, не имеет, но атмосфера вокруг Чимина и Чонгука другая, и все дело в том, что Хосок знает. Знает. И в этом есть свой недостаток, потому что он бы предпочел избавиться от этой информации раз и навсегда, но теперь вынужден хранить ее. Только вот дело в том, что смотреть на Чимина ему больно. Глаза режет. Как долго Пак влюблен? Должно быть, достаточно. И каково ему делать вид, будто все в полном порядке? Хосок не представляет, да и представлять боится. Ему сложно расценивать действия Чимина в качестве дружеских, потому что навряд ли они такими являются. В общем и целом, вся эта ситуация Хосоку не нравится, ведь как бы она ни к чему дерьмовому не привела. — Здравствуйте, ваш инструмент настроен? — вдруг спрашивает шутливо Чонгук, когда Чимин без сил ложится прямо на него. Хосок тем временем лишь слушает их пьяные разговоры, вытаскивая из шкафа куртку. — Какой к херам собачьим инструмент?.. — бормотание Чимина едва можно расслышать. — О, нет, он расстроен — надо это исправить, — Чон ржет, продолжая нести какую-то ахиеню, и в момент, когда его ловкие пальцы-клешни принимаются друга щекотать, тот дергается, извиваясь глистом и выкрикивая: — Ублюдок, блять! — резко принимает сидячее положение, усаживаясь Чонгуку на бедра без какого-либо контекста — просто, чтобы избежать щекотки. Чимин слишком пьян. Он не задумывается о своих действиях, глупо посмеиваясь, когда Чон тянется к нему свободной рукой и щиплет за бок. Ебливым блеском в глазах Чонгука можно было бы осветить бездонный колодец. Космонавты сто процентов видят яркое свечение из космоса. — Я разолью все на кровать, — взгляд Чона накрыт пеленой и совершенно неясный. Он не в состоянии приподняться, чтобы сделать глоток соджу. По крайней мере, он понимает, что нельзя пить в горизонтальном положении, а, значит, мозги не полностью атрофировались. Хосок гасит свет в коридоре, и тьма загребает себе каждый уголок квартиры. Чимин бездумно тянется рукой к бутылке в руке Чонгука, но не забирает ее, а лишь убирает палец от горлышка, чуть наклонившись. Тянется к нему губами, и Чон специально облегчает другу задачу, вытянув руку и наклонив бутылку в направлении Чимина. Пьяная улыбка с лица Чонгука не сходит — он даже посмеивается, ощущая давление чужого тела на себе. Видит, как кадык Пака двигается, стоит ему сделать глоток, после которого наклоняется. Пальцы Чимина надавливают на подбородок Чона, чтобы тот открыл рот, но тот это и без намека делает, позволяя другу накрыть свои губы. Никаких лишних движений не происходит. Спиртное с привкусом персика оказывается в чужом рту, и Чонгук сглатывает алкоголь, сдавив губы Пака. Это и становится отправной точкой. Чимин сразу же целует парня, а тот, вернув большой палец на отверстие бутылки, удерживает ее в воздухе, углубляя поцелуй. Кусает чужую нижнюю губу с гортанным смехом, но Пак прерывает его, впившись в Чона ответно. Поцелуй выходит грубым, активным, беспорядочным, и оба парня этому способствуют, не стремясь сбавлять обороты, становиться нежнее. Чонгук легонько касается своим языком чужого, ладонью обхватывает шею Чимина, и тот, почувствовав касание, чуть сдавливает пальцами челюсть Чона. Будь он гораздо менее пьяным, то просто лег бы спать. Будь он всего лишь менее пьяным, то остановился был на передаче спиртного изо рта в рот. Будь он менее влюбленным… Но Чимин пьян безгранично, и ему абсолютно поебать на все. Пак чувствует телом, а не головой. Чимин разрывает поцелуй лишь немного, и Чонгук глухо смеется, не пойми отчего, — Паку все равно. Он утыкается носом в крепкую растатуированную шею, выдыхая. Глаза слипаются, и вскоре Чимин полностью укладывается на друга, обвивая его так же, как его запястья обвивают браслеты, сплетенные Чоном. Чимин прикусывает его за шею, а Чонгук смеется, задрав голову. Хосок закрывает дверь с тихим щелчком, и чувство тревоги уходит вместе с ним, не покидая его до самого конца. Как бы эти оба все не проебали.
