горькая карамель

Она дрожала ощутимо, почти болезненно, вперившись взглядом с бездонную пропасть между диванными подушками, где посреди темной глади бордовой оббивки лежал давно потерянный замочек от браслета Полли, и чувствовала как медленно и неотвратимо приближается момент, который сама себе загадала, пообещав в тысячный раз, зазубрив как мантру, упоённо себе твердила: вот сейчас точно смогу, нужно, нужно, нужно, иначе что-нибудь случится, что-нибудь обязательно случится, и такого момента уже не будет, и все пойдет крахом, и ничего не успеется, и будет уже как-нибудь неудобно или неловко, но особенно неудобно, так всегда: кажется, будто бы куча времени ещё впереди, и оно будет тянуться также медленно и спокойно, также логично пролонгироваться в ширину и длину, растягиваться беспечно, как оно это делает в августе, но придет осень — и уже точно будет поздно, осенью всё всегда другое, даже меняется воздух и тон разговоров, и все становится слишком быстрым и ненастоящим, и тяжело говорить обо всем серьезном запросто, а о серьезном можно говорить только запросто, или оно превращается в пошлость, так что сейчас, сегодня, пока август ещё живой и мягкий, и воздух похож на сладкие апельсиновые корки, и длинное взбитое небо с курчавыми, смешными облаками висит сверху, как прочная крыша от всех невзгод и недомолвок, сейчас, пока Вероника ещё на кухне, и Бетти так особенно — до звона в ладонях — чувствует, как она ей дорога — в двадцати трёх шагах: достаточно далеко, чтобы заскучать, но не всерьёз, когда вечер уже почти закончился, и они обе полны августовского медового хмеля, сейчас, сегодня, прямо вот эту секунду; только нужно быть смелой — нужно быть очень смелой и очень беспечной, нужно немного быть наглой и немного бессовестной, потому что если все время быть тихой, и скромной, и сдержанной, и вообще такой страшной трусихой — она никогда не сможет по-настоящему получить то, чего хочет. Всегда твердили: ты славная и послушная, ты все делаешь правильно и осмотрительно, ты умница, золотая девочка, твои желания — ровно отмеренный лоскут дозволенного, твои обязанности — четкий и внятный список, ты ешь, что и когда это удобно другим, ты убираешься, там и когда это удобно другим, ты учишься, тому и когда это удобно другим, ты любишь, кого и когда, это удобно другим, ты живёшь именно только замечательно точно в те секунды, когда это всем удобно, а что до того, что тебе самой — это дело десятое и пустое, ну же, милая, будь наконец послушной и кроткой умницей, и не мешай всем остальным. Но ей так отчаянно захотелось вдруг быть неудобной, и смелой, и даже смешной, и ужасной, и грубой, и совершенно бессовестной, и хотя сердце у нее грохотало в межреберном похоронном марше, она вдруг вытянулась вперёд и, перехватывая до смешного потеплевшую в старом холодильнике посреди несносной августовской жары бутылку лимонада, поцеловала Веронику — и это было так просто, так правильно и так удобно, что ей захотелось одновременно расплакаться и рассмеяться, но она позволила себе только слегка улыбнуться, выпаливая: -ты просто чудо, Ронни, спасибо