Сознательность в безумстве

      Очнулся парень на кровати. Это была одна из палат лечебницы. И снова боль во всем теле возвращалась со скоростью света, не давая даже минуты, чтоб расслабиться. Повернув голову направо Вейлон увидел Жениха, сидевшего на полу. Тот перематывал свою раненую руку. — Выпей обезболивающее. — с этими словами он вытащил из рюкзака блистер, выдавливая одну крупную таблетку на ладонь.       Достал так же бутылку с водой и протянул Вейлону. Тот еле как поднялся и сел на кровати, испытывая жгучую боль и морщясь. Это не ушло от внимания Глускина. — Что, попка болит? — снова издевательский тон и ухмылка.       Глотая обиду, Вейлон молча взял таблетку и воду. Закинул в рот и запил большими глотками, опустошив сразу же полбутылки. — Ты всегда такая молчаливая или только со мной? — последовал второй вопрос. — Я не хочу с тобой разговаривать, больной извращенец. — на удивление громко и четко проговорил парень.       Брови Жениха взлетели, он будто страшно удивился. Вейлона поразила такая реакция - он думал, что Глускин разозлится или даже ударит его снова. Но тот продолжал с удивлением хлопать глазами. — Ты что правда думаешь, будто имеешь право со мной разговаривать в таком тоне и называть такими словами безнаказанно? — выражение лица сменилось на серьёзное, а брови нахмурились. Прищурившись, он будто ждал момента для нападения, точно хищник. Вейлон ошибся, больше не стоило говорить что-то подобное. Иначе маньяк поставит его на место самым изощренным способом.       Тишина затянулась на несколько минут. Вейлону пришла в голову вполне адекватная мысль. Впервые за эту ночь. Может все таки стоит поговорить с Глускиным? Он ведь и сам того желает. — Эдди? — Вейлон нарочно обратился так к маньяку, располагая того к беседе. — Внимаю. — холодным тоном сказал Жених, продолжая бинтовать руку и даже не удостоив парня взглядом. Это удивило Вейлона. Похоже мужчина был на него все ещё очень рассержен. — Можно спросить тебя кое о чем? — парень по-детски наивно задал вопрос, теребя край своей формы. — Внимаю. — продублировал Глускин. — Ты бы мог отпустить меня, если бы я никому ничего не сказал? Я бы не стал жаловаться или заявлять в полицию или... Или ещё что-то такое... — последние слова он уже просто промямлил, говоря все тише и тише. Глускин перевел суровый взгляд на парня. Затем вдруг сменился в лице - широкая жуткая улыбка расползлась почти от уха до уха: — Ахахахахахаха — леденяший душу смех был не менее жутким и безумным, чем его обладатель. — Что смешного? — в непонимании спросил Вейлон.       Жених поднялся с места, сделал пару шагов и сел у кровати на пол перед парнем, подняв вновь прожигающий взгляд, встречаясь с его глазами. Тишина затянулась. Вейлону становилось не по себе от его продолжительного молчания и близкого расстояния между ними. Он уже хотел отвести взгляд, как Жених произнес: — Можешь рассказать кому угодно. Можешь оповестить хоть весь мир, глупая дура. Я не отпущу тебя в любом случае. Ни-ко-гда. — отчеканив по слогам последнее слово, он смотрел на Вейлона со злостью, шумно вдыхая воздух. — Почему ты так поступаешь со мной? Что я сделал и чем провинился? Чем я за служил все это? — слезы мешали говорить, поднялся ком в горле и парень стал быстро вытирать с лица сбегающие влажные дорожки. Жених склонил голову набок, всматриваясь в лицо своей жертвы, вновь размышляя о чем-то. — Если бы ты была послушной и покорной, то испытала бы всю любовь, на которую я способен. Я не хочу дарить все самые нежные чувства бессердечной тупой суке. — хмурясь сказал Глускин. — Тупым меня называет человек, который обращается ко мне в женском роде. И у кого ещё тут проблемы... — смотря куда-то в стену пробурчал себе под нос Вейлон. — Думаешь я идиот и не вижу, что ты не женщина? — спросил Жених. Вейлон вновь посмотрел на Глускина ничего не понимая. Выходит он все видит и притворяется или причина в чем-то другом? — Тогда зачем ты называешь меня дорогой и обращаешься ко мне как к женщине? — парень недоумевал. — Потому что ты дорога мне и роль моей невесты тебе подходит больше, чем кому-либо другому. Это же очевидно. — улыбка вновь растянулась, а взгляд Жениха сменился влюбленным. — Как же тебя понять... — прошептал Вейлон. Но скорее самому себе, чем Глускину. — Ты считаешь себя нормальной. Думаешь, будто ты адекватна, а все вокруг психи. Только вот кто страдает из нас двоих по-настоящему? Ты или я? — спросил Жених. — Ну я. — бросил Вейлон, потупив взгляд. — В том и дело. Твоя убежденность в своей нормальности мешает тебе и ты страдаешь. Тебе больно и страшно. Загнав себя в рамки — ты сама придумала себе плен. Твой рассудок подводит тебя изо дня в день. Все потому что мнимая уверенность в своей адекватности пожирает тебя изнутри. — Жених говорил рассудительно. Он выглядел в этот момент как самый просветленный человек, будто в своём уме. — Сознательность в безумстве. — добавил он с усмешкой. — Как это понимать? — Вейлон слушал внимательно. Жених заговорил медленнее и вкрадчиво: — Сумасшествие открывает глаза на многое, что доселе не было видимым... Только позволяя себе сойти с ума человек освобождается. Безумие необходимо для постижения сознания. — Глускин смотрел куда-то сквозь Вейлона. Неожиданно, но его рассуждения произвели впечатление на парня. Он задумался над его словами. — И что же в таком случае ты предлагаешь мне сделать? — спросил парень. — Отсосать мне. — Глускин произнёс это с абсолютно серьёзным выражением лица, даже бровью не повёл.       Вейлон резко поднял ноги с пола, поджимая их под себя и забиваясь в угол кровати. Страх окутал его молниеносно и вновь мелкая дрожь прошлась по телу. Жених проследил за ним спокойным взглядом, заторможенно моргая. — Возможно это была шутка. — сказал Глускин все так же спокойно, без тени улыбки, продолжая наблюдать за испугавшимся парнем. Затем отвёл скучающий взгляд в сторону. Потом, будто что-то вспомнив, он достал из рюкзака тетрадь с карандашом, делая какие-то пометки.       Вейлон секунду другую смотрел на маньяка округлившимися глазами, пока до него не дошел смысл сказанного. Что это было? Попытка напугать, сменить тему, разрядить обстановку? Вновь обратив внимание на Глускина парень отметил, что тот будто обрёл иной образ - стал опечаленным и задумчивым. И снова возникла долгая пауза. В тишине был слышен только звук пишущего карандаша на бумаге. Жених снова обратил взор в сторону Вейлона, как будто изучая его тело, затем вновь уткнулся в тетрадь. Парень молча перебирал пальцы, нервно заламывая их. Маньяк снова посмотрел в его сторону. — Полежи со мной. — Глускин не приказывал, а обращался с просьбой. Впервые.       Всё ещё дрожа, Вейлон принял положение лёжа и прижался к стене. Маньяк встал с пола и лёг на кровать рядом. Чувство загнанности усилилось стократно, а сердце вновь стало биться как у зайца. Жених смотрел ему в лицо неотрывно. Положил тяжелую ладонь на грудь парня, ощущая бешеное сердцебиение. — Чего боишься сейчас? — понизив тон, спросил Эдвард. — Тебя. — коротко ответил Вейлон.       Притянув парня поближе, Жених уткнулся носом тому в висок. Вейлон почувствовал его размеренное спокойное дыхание и непроизвольно начал успокаиваться и сам.