And then my heart faltered

— Они растут! Они растут, хён! Восторженный крик заполняет комнату, заставляя всех присутствующих встрепенуться. Следом за звуком появляется и его причина: Чонин с топотом небольшого стада лосей спускается со второго этажа, поскальзываясь где-то посередине большой лестницы, и едва не пропахивает носом оставшиеся метры. — Я в порядке, в порядке! — тараторит он, выпрямляясь в конце своего путешествия, совсем не замечая, как оба, и Чан и Минхо, в считанные секунды оказываются у подножья лестницы, готовые в любой момент поймать непутёвого младшенького. Чонин был самым младшим, и это в каком-то роде делало всех обитателей этого дома мягкими по отношению к нему. Обычно, Минхо сказал бы, что юное создание даст форы самому дьяволу, но иногда (вот например в этот самый момент, когда он стоял здесь, у лестницы, пытаясь скрыть своё беспокойство за привычным закатыванием глаз) детская непосредственность и искренность Чонина даже ворчливого Минхо заставляли проявлять заботу. — Что, черт возьми, случилось, Чонин? — требовательно обращается к нему Минхо, не замечая никаких видимых повреждений или следов беспокойства во внешнем виде парня. — Это! — Чонин с готовностью раскрывает рот и указывает кончиком пальца на свои зубы. Минхо поднимает бровь, не сразу понимая, что, собственно, не так. — Твои…зубы? — предполагает он. — Твои…брекеты? — отзывается Чан. — Мои клыки, — поправляет Чонин, продолжая широко раскрывать рот, и для верности подвигается поближе, вторгаясь в чужое личное пространство. Минхо морщится, отворачивая лицо, а Чан лишь тихо смеётся, наконец понимая, в чём дело. — Твои клыки наконец начали расти? — озвучивает Чан, и Чонин всё же закрывает рот, радостно кивая. Он улыбается так широко, что глаза превращаются в полумесяцы, а на щеках появляются ямочки. — Круто, правда?! В этот же день новость разлетается среди всех знакомых, кому Чонин лично потрудился сообщить, отправив с десяток пестрящих восклицательными знаками сообщений. Ну, на самом деле тех, с кем он действительно мог поделиться такого рода новостью было не так уж много, но именно это и делало всю ситуацию такой волнительной. Чонин всегда умел видеть что-то хорошее в его сущности, даже несмотря на то, что многие из таких, как он, считали вампиризм настоящим проклятьем. Так оно и было, конечно, учитывая, что почти все, с кем Чонин был лично знаком, страдали вампиризмом с рождения, не имея никаких шансов освободиться от тягот неизлечимой болезни. Это была генетическая мутация. Непредсказуемая в своих проявлениях и плохо диагностируемая на ранних стадиях или во время развития плода. Иногда люди доживали до двадцати, а то и тридцати лет, не зная, что являются носителями. Но чаще всего рождённые вампиры умирали младенцами, редко доживая до трёх лет, если болезнь развивалась быстрее, чем то мог выдержать хрупкий человеческий организм. Чонин тоже был хрупким. Он был вампиром с рождения, хоть его родители и были обычными. Но настолько же, насколько Чонин был проклят, он был и удачлив. Из существующих шести стадий развития болезни у него была вторая — одна из наиболее безопасных и хорошо изученных, и на первый взгляд он ничем не отличался от других детей, подростков, а в последствии и молодых людей. До этого дня самой большой проблемой Чонину вообще казались только невыносимо надоевшие ему брекеты. Но теперь! Теперь, когда у него начинали расти клыки он чувствовал себя не только взрослым, но и по-настоящему своим. — Не спеши радоваться, Мелкий, — усмехается Чанбин, когда Чонин в десятый раз восторженно показывает ему свои удлиннившиеся и начавшие изменять форму клыки. Они собираются за ужином с пятью коробками пиццы и колой, потому что это событие и его необходимо отметить вредной человеческой едой, хён. — Растущие зубы — это ад, — замечает он, но Чонин только показывает ему язык, говоря что-то про то, что Чанбин просто завидует. Ага, как же. — Ты уже проходил через это в младенчестве, просто не помнишь, — снисходительно поясняет Чанбин. — Они будут болеть, начнут резаться, а ещё тебе захочется постоянно что-то грызть. — Когда клыки Минхо начали расти, он совсем не контролировал своё желание что-то жевать, — с ностальгическим блеском в глазах говорит Чан. — Однажды я застал его за тем, как он вгрызался зубами в руку своего спящего тогда-ещё-парня, — продолжает Чан, и Чонин слушает, раскрыв рот, потому что, что бы ни рассказывал Чан о своей жизни, это было интересно. На деле, конечно, это была история про Минхо, но Чонин слушал всё равно — не часто ему выпадала возможность узнать о нём или Чане хоть что-то, чего он не видел своими глазами. — О, чёрт, я слышал эту историю. — Вклинивается Чанбин, протягивая руку, чтобы утащить кусок пиццы прямо из-под носа оскалившегося Минхо. — Бедный парень так испугался, проснувшись, что упал с лестницы, пытаясь сбежать, так что когда они доставили его в больницу, кроме разорванной плоти у него было ещё и сотрясение, — со знанием дела проговорил он, как будто сам видел всё своими глазами. Чонин в этом сильно сомневался, потому что Чанбин начал работать с Чаном всего пару лет назад, а бойфренды Минхо перевелись ещё задолго до того, как Чонин поселился в этом доме. — Это было миллион лет назад! — оскорблённо шипит Минхо, бросая на Чана полный ярости взгляд, а потом с таким же выражением лица поворачивается к Чонину. Парень смеётся так сильно, что едва не давится куском пиццы, который он так и не успел прожевать. — Ты преувеличиваешь, — отмахивается Чан, на всякий случай отодвигаясь подальше. — Всего лишь…девять, я думаю? Минхо закатывает глаза и делает глубокий вдох. — Девятнадцать, — поправляет он, как будто это действительно важно. — И знаешь что, Чан? Просто заткнись — это хотя бы была не моя рука. Продолжения истории не следует, но уже от одного только смущённого лица Чана Чонин смеётся ещё сильнее, закрывая рот рукой, потому что он всё ещё жуёт и вообще нельзя быть таким смешным, хён. Радость Чонина сходит на нет следующим вечером, когда его наконец (к большому несчастью всех) настигает тянущая тупая боль, сопровождающая рост зубов. Будь то молочные, коренные зубы или те же клыки, которые появлялись у многих уже в очень сознательном возрасте, физика тела исправно работала даже на вампирах. Чонин был в отчаянии. — Я хочу избавиться от них! — хнычет он, катаясь по кровати, безжалостно сжимая в руках подушку. — Никто не говорил, что это будет так больно, — он сокрушённо бьёт рукой по матрасу и затихает, уткнувшись носом в покрывало. Чан задумчиво (и устало) почёсывает переносицу. Говорить, что Чанбин предупреждал его, было бессмысленно, и только заставило бы младшего рыдать ещё больше. Плачущий Чонин был обычным явлением, но всё равно каждый раз вводил Чана в замешательство. С ним никогда не было просто, а сейчас, когда он совсем вырос, Чан вообще перестал понимать, как вести себя. Чем старше становился Чонин, тем больше Чану казалось, что он ходит по тонкому канату, натянутому над пропастью — одно неверное движение может стоить ему всего. Чан садится на край кровати, подгибая одну ногу под себя, и молча раскидывает руки в стороны. Ему немного неловко, потому что едва ли его объятия смогут как-то помочь физической боли, но он всё равно не может не предложить. Это же Чан. Чан, который несколько лет игнорировал сон, отдавая по двадцать часов дня работе, чтобы иметь возможность переехать сюда. Чан, который без раздумий согласился помочь родителям Чонина, когда они связались с ним, не зная, куда ещё податься. Чан, который каждую ночь (или день) заглядывал осторожно в их комнаты, чтобы пожелать спокойной ночи, даже если сам абсолютно точно не собирался спать. Чан, который часто сам нуждался в поддержке и заботе, но продолжал помогать другим. Чан был таким хорошим, что иногда все они забывали, что он такой же, как и они все, просто более опытный. Старший. Чонин смотрит на него искоса, тёмные глаза сияют в ярком комнатном свете от скопившихся в них слёз. Тишина затягивается. — Я не ребёнок уже, — возмущённое бормотание Чонина заглушается тканью толстовки, потому что большая половина его лица всё ещё скрыта за сложенными поверх коленей руками. — Я знаю, — с готовностью кивает Чан, не опуская рук. Чонин молчит. Чан улыбается ему мягко и немного устало (может и не «немного», но взгляд Чана усталый всегда, так что Чонин не собирается думать, что это из-за него). — Я не стану плакать у тебя на груди, — снова говорит Чонин обиженно, освобождая одну руку, что нащупать подушку и кинуть её в Чана. Мягкий снаряд бьёт старшего в грудь, и тот опускает наконец руки, ловя подушку с тихим «уф». — Вообще я надеялся, что это как раз поможет тебе перестать плакать, — Чан взлохмачивает свои волосы, опуская взгляд на лежащую перед ним подушку. Круглая морда белого мультяшного кота смотрит на него одним хитрым голубым глазом, насмехаясь. Один неверный шаг и… Чан вздыхает. — Постарайся заснуть, Инни. Я принесу тебе обезболивающее, но не думаю, что оно поможет. Чонин выпивает обезболивающее, но оно действительно не помогает (не то чтобы он сомневался в словах Чана или не знал, что их организм реагирует на медикаменты не так, как должен, но так хотелось верить в лучшее). Он забирается в угол кровати, накрываясь одеялом с головой, и надеется, что если лежать неподвижно, то боль уйдёт. Боль не уходит, и терпения Чонина хватает на два с половиной часа. В половину второго ночи, когда в доме слышно лишь мерное гудение холодильника, он, завернувшись в одеяло, босыми ногами осторожно пересекает коридор третьего этажа, лестницу и на цыпочках крадётся мимо спальни Минхо, спящего очень чутко. ( — Я слышу, как громко Чан дышит, когда отжимается в своей комнате каждое утро, — говорит как-то Минхо, морщась. Чонин растерянно смотрит на губку для мытья посуды в своих руках и всё ещё мокрую тарелку, не до конца понимая, почему Минхо-хён обвиняет его в слишком громком скрипе губки о посуду. — Или как ты бормочешь себе под нос слова песен. Или как бежит вода в трубах. Ты знаешь, она всегда бежит, Чонин. — Минхо щурится, впиваясь в подростка взглядом, словно давая ему возможность усомниться в правдивости этих слов. — Иногда я слышу, как вылизываются мои коты на другом конце дома, и поверь, это не самые приятные для восприятия звуки. Чонин тогда понятливо кивает, но как только Минхо отходит на достаточное расстояние, намеренно протаскивает губку по сияющему чистотой стеклу. Просто так. Чтобы проверить.)       Чонин останавливается рядом с знакомой дверью в конце коридора, прислушиваясь. Он замирает, словно испуганное животное в свете фар, когда что-то за его спиной падает с глухим стуком. Парень оборачивается, ожидая увидеть что угодно — шаровую молнию, грабителя, подкроватного монстра, Минхо-хёна в конце-концов… Большое пушистое нечто лениво поворачивает голову и смотрит на него двумя сверкающими в темноте чёрными глазами. На миг мозг Чонина отказывается думать, и он стоит, глупо пялясь на одного из котов Минхо.              Боже.              Чонин с облегчением выдыхает и открывает дверь.              Он находит Чана спящим. Свет в его комнате выключен, но парень всё равно различает его распластавшуюся по кровати фигуру в тусклом свечении экрана ноутбука, оставленного включенным на столе.       Чан не просыпается, когда Чонин осторожно пробирается в комнату, и младший не знает, чего он на самом деле ожидал. Что Чан еще не спит?       Да, такое действительно могло быть, учитывая то, как часто тот терял счёт времени, забывая, что в сутках всего двадцать четыре часа. Но нет, нет. Что бы он подумал тогда? Что Чонин приполз к Чану посреди ночи, прося обнять себя, словно маленький ребенок, потому что терпеть зубную боль слишком невыносимо?              Нет.              (Да.) Что ж, Чонин был ребёнком. Ему об этом неустанно напоминали каждый день, и сейчас было как раз то время, когда он собирался этим воспользоваться. И да, он хотел, чтобы его обняли и потрепали по голове, успокаивающе целуя в висок, потому что боль не давала ему спать, и он чувствовал себя маленьким и жалким.              И если бы Чан не спал, велика вероятность, что Чонин попросту не сделал бы того, что планировал. Нет, вместо этого он бы, как и всегда, отшутился, кинув в ответ на обеспокоенный взгляд что-то действительно обидное, и пронзительно закричал, если бы Чан попытался приблизиться и обнять его. (Чан бы сделал это просто потому что он Чан, и он может.) Если объятия были способом Чана выразить то, на что он не может подобрать слов, то быть несносным и непослушным младшеньким — это был его, Чонина, собственный метод справляться с эмоциями и чувствами, которые он не мог объяснить.              Но Чан спал, развалившись посреди кровати и раскинув руки, и ничто не мешало Чонину быстро забраться к нему и осторожно улечься сверху, накрывая тело Чана собой и своим одеялом.              Какие-то пару секунд он не дышит, прислушиваясь к размеренному стуку чужого сердца — он кладёт голову Чану на грудь, ухом прижимаясь к мягкой ткани толстовки. Чан часто спал так — без одеяла, в той же одежде, что носил днём, потому что работал долго и без перерывов, и когда его голова наконец касалась подушки — уже не было и шанса, что он сможет подняться вновь. Чонину было всё равно, а вот Минхо-хён или появляющийся изредка Сынмин постоянно отчитывали его, буквально силой заставляя его переодеться, почистить зубы или даже просто поесть.              Сердце Чана бьётся ровно, и дыхание спокойно тоже, в отличие от сердечка Чонина, заполошно стучащего сейчас о рёбра, пока он замер в ожидании. Чонин в свои девятнадцать порядком выше Чана, хотя его плечи уже, и он наверняка не слишком тяжёлый, но лежать на ком-то сверху всё равно неудобно. Чан, пусть даже во сне, наверняка считает так же, поэтому легко меняет положение, сталкивая Чонина с себя и поворачиваясь на бок. Парень путается в своём одеяле и не успевает понять, что происходит, когда Чан просто притягивает его к своей груди; перекинутая через бок рука преграждает путь к отступлению.              Испуганный крик умирает где-то в горле, так и не вырвавшись на свободу, и Чонин замирает вновь, не дыша, но чувствуя себя так, словно всё его тело сотрясается от того, насколько сильно бьётся его сердце. Лицо Чана утыкается куда-то в его макушку, а сам Чонин лбом касается чужой груди и это так смущающе неловко, что он готов умереть на месте уже прямо сейчас. Его лицо, наверняка, безумно красное, и Чонин благодарит всех богов за то, что вокруг темно, а Чан спит. Он, наверное, даже не подозревает, что обнимает не одну из своих подушек или одеяло, а костлявую фигурку Чонина, по глупости своей попавшегося в клетку из чужих рук как муха в паутину.              — Хён, — тихо зовёт Чонин, надеясь, конечно, что ему не ответят.              Чан молчит.              Чонин слушает ритм его сердца, ровное, не сбившееся ни на миг дыхание, и успокаивается сам, напоминая себе, что это именно то, чего он хотел. Уткнуться носом в ткань чужой мягкой толстовки, ощущая как сильные руки крепко сжимают тебя в объятиях, позволяя свернуться в комочек и тихо хныкать, лелея остатки разрушенной суровой реальностью мечты о взрослых клыках.              Вампиризм это болезнь, Чонин. В ней нет ничего хорошего, — неустанно напоминает ему сознание голосом Сынмина.              Чонин только сильнее зажмуривает глаза.              Время идёт, и тепло тела, прижатого к нему так близко, пусть даже через несколько слоёв одежды, убаюкивает. Хватка Чана слабеет, и Чонин пользуется этим, чтобы развернуться к нему спиной и подтянуть колени к груди. Чужая рука всё ещё перекинута через него, большая ладонь где-то на солнечном сплетении.              Чонин выдыхает.              Он не спал ни с кем в одной кровати с тех пор, как родители выделили ему отдельную комнату.              В доме Чана у него тоже была своя, отдельная спальня, и помимо общих посиделок до поздней ночи с Сынмином или одним из хёнов (формально кто угодно из знакомых Чана был ему хёном, но Сынмин был практически одного с ним возраста и в сравнении с остальными до хёна очевидно не дотягивал), Чонин всегда спал один. Даже если он отключался на диване в гостиной, кто-то всё равно перетаскивал его в кровать и бережно накрывал одеялом, подкладывая под бок одну из многочисленных мягких подушек. Чонин, возможно, всегда хотел, чтобы кто-то держал его, пока он спит. — Спокойной ночи, хён, — мямлит Чонин, едва размыкая губы, прежде чем отдаться в плен безмятежного сна. Время идёт, экран ноутбука гаснет, переводя технику в спящий режим, и только после того, как дыхание парня окончательно выравнивается, в тишине раздаётся едва слышное: — Сладких снов, Инни.