And then my heart faltered

      Иногда у Минхо случались сдвиги. Чан это слово считал очень грубым, но другого подобрать за всё время так и не смог. Болезнь так действовала, или же сам Минхо от природы был таким переменчивым — никто не знал. Но факт оставался фактом: время от времени Минхо вдруг надоедало всё, и он, не отдавая себе отчёт, отпускал тормоза.              Это было страшно, потому что первое, о чём всегда думал Чан, это только бы он никого не убил. Инцидентов, конечно, не было, но в силу агрессивного характера своей болезни и запущенной шестой (самой опасной) её стадии, Минхо за свою немаленькую по меркам обычных людей жизнь дел натворил достаточно. И Чану было стыдно признаваться, что он каждый раз ощущал облегчение, если Минхо кому-то чужому боль причинял, а не себе. С этим можно было справиться, это можно было пережить. Минхо хоть и был временами неуправляемым, не был глупым: никогда не скрывал своей сущности и даже её подчеркивал. Так было проще, когда все вокруг заранее знали, чего ожидать, и опасались.              И всё же. Оставались те, кто были глупы достаточно, чтобы позволить себе лишнего и сыграть на обострённых чувствах Минхо.              Чан волновался, когда Минхо начинал чаще выходить из дома. Иногда это было хорошим знаком: осенью, например, солнца было не так много, так что Минхо нравилось подолгу пропадать на улице, вдыхая промозглый сырой воздух. Чонин говорил, что Минхо-хён пугающе неподвижно и тоскливо пялится то на темнеющий неподалёку лес, то на серые облака, то просто куда-то перед собой, пребывая либо в трансе, либо глубоко в своих мыслях. Чан очень хорошо знал это состояние, приходящее к тебе всё чаще по мере того, как года стремительно проносились мимо, но никогда не поддавался ему так, как это бывало с Минхо. Не вампиризм делает это с ним, Чан, говорит ему Чанбин ещё в то время, когда они только-только начинают сближаться. Ему одиноко, говорит он, похлопывая Чана по плечу. Минхо считал себя одиноким в их семье, и это делало Чану больно, но он не мог ничего поделать и просто ждал. В конце концов, меланхолия Минхо была понятнее и безопаснее, чем его маниакальная активность, вспыхивающая раз в пару-тройку лет.              Когда же Минхо начинал выходить из дома и днём, и ночью, пропадая сутками неизвестно где далеко за пределами их собственности, это тревожило.              — Минхо…не фанат скоплений людей, — осторожно поясняет Чан, когда Феликс спрашивает о том, почему хён всегда отказывается, когда они собираются куда-то вместе пойти. — Не обижайся на это.              Рот Феликса скругляется буквой «о», и парень понятливо кивает, обещая, что больше не будет ни на чём настаивать. И каким бы прекрасным и участливым парнем ни был Феликс, в следующий раз, когда они с Джисоном и Чонином собираются куда-то идти, он по привычке зовёт Минхо тоже.              — Окей, — отвечает Минхо тогда, и у Чана буквально ступор, потому что ходить на такие шумные сборища, как музыкальные концерты, очень не в стиле Минхо.                     Джисон, если честно, Минхо немножечко боится. Не потому, что он страшный (Минхо красивый и в целом даже вежливый — по крайней мере под строгим взглядом Чана), и не потому, что он вампир (Джисон решил, что он не станет их бояться, потому что они люди тоже, и это было бы глупо. К тому же, Феликс.), а потому, что и Чан и Чанбин его предупреждают: Минхо нестабильный.              Джисон знает, что это значит, он брошюры, что давали им с Феликсом в Центре Помощи и в больнице, прочёл вдоль и поперёк. Минхо нестабильный, и это значит не то, что он может пить кровь стаканами, а то, что стакан для этого ему может быть и не нужен. На Минхо толстый слой крема от загара, одежда с длинным рукавом и обогреватели для рук в карманах, потому что он сгорает на солнце, но безумно холодный, пока плотно не поест.              Минхо нестабильный, и с шестой стадией, а это значит, что вечно голоден.              И Джисон боится, совсем чуточку, потому что Минхо старше в три раза и сильней, наверное, в десять. И у него, в отличии от Феликса, никак внешне не изменившегося, клыки острые почти в дюйм длиной, и взгляд такой же, словно бритва.              Джисон Феликсу этого не говорит конечно, потому что Феликсу его новые друзья очень нравятся. Джисону они, честно говоря, в глубине души нравятся тоже, а ещё он костьми ляжет, только чтобы Ликс счастлив был. И если для этого нужно быть вежливым и тусоваться с вампирами, то Джисон, конечно же, не против.                     У Минхо шутки странные. Чувство юмора хорошее, но тяжёлое, немножечко унижающее всех вокруг и часто очень обидное. Но хорошее. Джисону нравится, особенно если направлено не в его сторону. Тогда действительно смешно.              Феликс говорит, что Минхо-хён добрый, и по словам Чана, не кусал никого уже много-много лет. Джисона это не успокаивает, и он мысленно радуется, что навредить Феликсу Минхо уже не может.              Это, конечно, только физически, ведь морально Минхо именно так и выглядит: как тот, кто не глядя, ногами топчет сердечки наивных солнечных мальчиков.              Феликс улыбается лукаво и глаза светлые щурит, когда Джисон его просит в Минхо не влюбляться. И разговор вроде серьёзный, а Феликс всё равно смеётся до слёз и по кровати катается, пока Джисон обиженно хмурится и дует губы. Минхо-хён хороший, но не в моём вкусе, говорит Феликс, обхватывая Джисона руками за пояс, всё ещё лёжа, и снизу вверх ему в глаза заглядывает.              Джисон тогда облегчённо вздыхает, и даже позволяет над собой подшучивать. Феликсово ребяческое ты что, влюбился, Джисони? его совсем не трогает и не обижает, он только слегка краснеет для приличия и долго-долго Феликса щекочет.                     У Минхо голос звонкий и глаза тёплые, даже когда весь белок красным подёрнут, а нижнее веко сплошь паутинка из синих капилляров. Выглядит жутко и совсем нечеловечески, но Джисон и не такое видел, он же, в конце концов, бывший студент. Он даже не отшатывается, когда видит рядом с собой его широкую улыбку — клыков-то, тех самых, будто и не было никогда, так, острые кончики.              Минхо улыбается и что-то кричит радостно, от бурлящих в крови эмоций подпрыгивая на месте. Джисон слов не разбирает, потому что в маленьком клубе народу тьма и басы такие, что вибрация по всему телу. Слов песни, разносящейся со сцены, в таком гуле не разобрать тоже — сплошной шум со стройки, но всем, вроде как, нравится. Джисону эта группа нравится тоже, и ему немного приятно и щекотно на кончиках пальцев от осознания, что даже грустному взрослому Минхо-хёну концерт пришёлся по душе.              Феликс одной рукой его хватает, а другой — Чонина, и тащит из толпы как раз в момент, когда сотни тел начинают движение, жёстко сталкиваясь друг с другом и крича, увлечённые адреналином. Разгорячённая толпа засасывает, не отпускает, но Феликс маленький и юркий, держится цепко, уверенно вытаскивая их из самого пекла к пространству у барной стойки, где посвободнее. Чонин хихикает заразительно и тяжело дышит, улыбаясь со всех сил, Феликс наконец расцепляет хватку, а Джисон только сейчас замечает чужую бледную ладошку, зажатую в своей. На автомате схватился, не успев даже подумать.              Минхо смотрит на него с прищуром и улыбается довольно, не пытаясь освободиться. Джисон смотрит, широко раскрыв глаза, как его грудная клетка тяжело вздымается, заставляя свисающие с шеи цепочки призывно сверкать в свете бешено мигающего неона.              Минхо нестабильный, шепчет сознание.              Джисон качает головой, расцепляя пальцы.              Минхо завораживающий.                     Тело Минхо удивительно тёплое, когда он прижимается своим боком к Джисону, смеясь так глупо и высоко, почти так же, как Феликс, но совсем не как Чонин. Они сидят вчетвером на узких каменных перилах большой лестницы недалеко от клуба и дышат, выветривая из юных голов туман, запах чужих тел и алкоголя.              Никто из них не пил, потому что, как объясняет Минхо, вампиры не принимают алкоголь. Вместо этого они пьют кровь, и Джисону безумно грустно от того, что и еда и выпивка для них одно и то же. Чонин не разделяет его грусти ни капли, потому что я могу напиться даже будучи несовершеннолетним, это очень удобно. Минхо смеётся и кивает часто-часто, говорит: хорошо, что Чан этого не слышит.              Джисон знает, что в их телах сейчас кроме своей крови ещё и чужая, потому что им приходится хорошо поесть, прежде чем выйти в люди и затратить такое бешеное количество энергии. Феликс выглядит окрылённым и не на шутку взбудораженным, потому что Минхо дал ему выпить чистой крови тоже, хотя обычно Феликс в таком не нуждается. Феликс пока всё ещё человек больше, и, по словам Чанбина, это очень даже хорошо.              Джисон не вампир, но алкоголь не пьёт просто за компанию, а ещё потому, что ему и без того весело, вот такой вот он человек.              — Ты тёплый, — не в силах сдержать удивление, говорит Джисон.              — Конечно, глупенький. — Минхо легко кивает у его плеча и хихикает, дергая за торчащие из дыры на колене ниточки. На его, Джисоновых, джинсах. — Я же живой.              Минхо в своём каком-то мире, смеётся над дрожащим Чонином и запрокидывает голову, разглядывая удивительно яркие звёзды, пока Джисон снова в ступоре замирает. В его глазах синий экран и 404 not found большими чёрными буквами, и рот так глупо раскрыт, что Феликс, не удержавшись кладёт туда палец. Джисон преувеличенно бодро отплёвывается, толкая друга в плечо, и они вместе все чуть не падают.              — Минхо-хён на самом деле хороший, — тихо шепчет ему на ухо Чонин, когда они плетутся домой. Доверительно и серьёзно, словно бы знает, что у Джисона на этот счёт имелись сомнения. Минхо и Феликс чуть впереди, спорят о чём-то бесполезном и выглядят такими счастливыми и живыми, что Джисону немного стыдно становится за то, что он всё время в них какие-то различия искал. Джисон смущается, чего Чонин совсем не замечает, только пальцами в чужой бицепс вцепляется и вновь начинает щебетать что-то про прошедший концерт.              Джисон не слушает, только понимает, что что-то в его голове сегодня сломалось: шаблон какой-то или образ, а может и первичные, поспешно построенные выводы.              Домой они далеко заполночь возвращаются и сразу валятся спать. Феликс задергивает шторы, чтобы с утра не светило, и выключает будильник, потому что да ну его.              Джисон ещё долго тихое дыхание на другом конце комнаты слушает и никак заснуть не может. Минхо их обоих обнимает перед тем, как по домам разойтись, и от него так пахнет приятно — кондиционером для белья и какими-то фруктами, и Джисон полночи в потолок пялится, осмысливая.                            Чанбин Феликсу как-то советует вести дневник. Феликс воодушевляется, конечно, даже без всяких пояснений, потому как Чан говорит, что ведёт дневник тоже, и даже стопку тетрадей ему показывает. Те крупным, размашистым почерком вдоль и поперёк исписаны, а поля все сплошь строчки песен. Джисон всё это видит, потому что они с Феликсом вместе всегда, ну и ещё потому, что Чану совсем не жалко.              Чану много чего не жалко, оказывается: ни времени, ни сил, ни денег, потому что Феликс (и Джисон) всё больше времени в его доме проводят, иногда даже ужинают вместе, хотя это совсем не обязательно. Чан Джисону нравится, с ним даже нет этого ощущения отчуждения, которое обычно при разнице в возрасте появляется. Джисону двадцать, а Чану больше, кажется, в несколько раз, но с ним всё равно комфортно.              Феликса на ведение дневника надолго не хватает. Джисон видит, как он вечерами задумчиво покусывает ручку, думая, что же действительно является важным, а что нет. Он пишет где-то недели две, а потом начинает забывать. Чанбин говорит, что вести дневник нужно для того, чтобы всякие мелочи в поведении замечать. И чтобы не забывать ничего, потому что со временем мозг столько информации вмещать перестаёт. У Феликса с дневником получается плохо, но Джисон считает, что это ничего: Феликс вампир меньше года и пока ещё не забывает ничего.              Но концепция всё равно интересная.              — Минхо-хён, а ты ведёшь дневник?              Слова как-то сами собой срываются, хотя Джисон сразу губу закусывает, жалея. Они вдвоём только, потому что Феликс заснул давно, положив ему голову на колени. Минхо по другую сторону дивана, но смотрит так, словно близко совсем — прямо глаза в глаза. У Джисона от этих глаз ком в горле, холодок по спине и дрожь в пальцах, но Минхо не замечает будто.              — Да.              Джисон сглатывает тяжело и кивает, почему-то растеряв все вопросы разом. Повисает молчание, и Джисон едва за сердце не хватается, когда Минхо продолжает:              — Чан настаивает. — Говорит Минхо, просто констатируя факт, и действительно совсем-совсем повисшего напряжения не замечает.              — А-а.              А может это у Джисона всё в голове только? Парализующий взгляд и всё это вот. Может другие такого не ощущают, когда Минхо на них смотрит.              Может Минхо на них и не смотрит.              — Джисон.              Джисон моргает, еле сгоняя оцепенение, и для Минхо и шанса нет не заметить, что он совсем залип и в пространстве своих мыслей потерялся на последние пару минут.              — А?              — Я говорю, мы можем его наверху положить. Там комната свободная.              Минхо предлагает и смотрит так просто — без блеска в глазах и без ухмылки. Просто смотрит и просто спрашивает, а Джисон все слова забыл и как дурак сейчас выглядит. Потому что дурак и есть.              Феликса в чужом доме спать, он, конечно, не оставляет. Минхо предлагает и ему остаться тоже, но Джисон наотрез отказывается. Говорит, мол, отсюда в универ далеко, да и зря они что ли за квартиру свою съёмную платят. Минхо не спорит и только кивает покладисто, но когда провожает их и в дверях стоит, следя за тем, как Джисон сонного кузена в такси усаживает, щурится так недобро и даже усмехается.              Или нет.              Джисон не уверен — в темноте-то не видно ничего с такого расстояния.                     Быть только вдвоём оказывается ещё более неловко, чем с остальными. Джисон в доме Чана один никогда не был, потому что незачем: они, в конце концов, все вампиры и в первую очередь друзья Феликса, а Джисон так, 1+1 по акции. К тому же, он на работе два через два и иногда ночной сменой, так что времени нет особо.              — Давно не виделись, — буднично сообщает Минхо, ставя на прилавок две банки газировки из холодильника. Джисон молчит и смотрит так, словно с ним сейчас та самая газировка заговорила.              — П-привет, М-минхо-хён. — Джисон заикается и не знает, куда деть себя, надеясь, что его лицо не краснеет. Лицо не краснеет, конечно, а вот уши, торчащие из-под фирменной кепки круглосуточного, горят ярким пламенем. Минхо улыбается только — как смайлик с квадратной скобочкой вместо рта — и ничего не говорит, будто не замечает. Будто Джисон всегда такой в его присутствии, будто это вообще нормально.              Может, с ужасом осознаёт Джисон, может он и правда всегда такой.              — Не спится. — Говорит Минхо, принимая, видимо, оцепенение Хана за удивление и немой вопрос. Джисон косит глаза на часы справа на стене: 02:36. Поздно. — Как дела?              На Минхо чёрная худи, серые спортивки и шапка. У Минхо в руке мобильный, и он ждёт, наверное, когда можно будет оплатить покупку эпл-пэй или что там у него. А ещё на нём очки, слабо бликующие в свете люминесцентных ламп магазина, и Джисон не знает, простые в них стёкла, или Минхо на самом деле плохо видит. Вампиры же могут плохо видеть?              — Да, — голос Минхо вырывает из мыслей, и Джисон не сразу осознаёт даже, что последнюю фразу произнёс вслух. — Если плохо питаться.              — Ты плохо питаешься, хён?              — Я никогда не наедаюсь.              Оу. Минхо молчит, внезапно не спеша продолжать разговор, а Джисон не знает, что ответить на такое, и хочет сквозь землю провалиться, но не может даже с места сдвинуться. Он прирос словно, корни пустил и теперь уже никогда из-за прилавка этого выйти не сможет, даже когда Минхо уйдёт. Но Минхо не уходит, только стоит и ждёт терпеливо, взглядом скользя по часам на стене, по Джисону, задерживаясь — Джисон мог поклясться — на его шее слишком долго, прежде чем как ни в чём не бывало начать рассматривать выложенные у кассы жевательные конфеты.              — Семь пятьдесят. — Джисон отмирает наконец, непослушными руками пробивая выбранные Минхо две банки арбузной газировки. Она странная, розового цвета и очень сладкая. Джисон знает это, потому что они с Ликсом любят пробовать странную еду. Минхо протягивает руку, прикладывая телефон для оплаты, и уголки его губ едва заметно поднимаются, когда Джисон мямлит своё спасибо за покупку.                                   Минхо своенравный. Дикий почти, ревнивый и очень вспыльчивый.              Такой, каким Чан его ещё подростком помнит, сопляком, скалящим зубы на всех и вся. Такой, каким он всё время боится увидеть Чонина: недоверчивым и наглым, вечно голодным и с вечным шлейфом манящего запаха крови. Чужой, и не факт что добровольно пожертвованной.              Сейчас конечно не так. Сейчас он взрослее и спокойнее, мягче как-то и в сотню, а то и тысячу раз приятнее, особенно когда никого лишнего вокруг, чужого.              Когда Чан впервые домой к ним этих новых детей приводит — Феликса и Джисона — Минхо из своей комнаты даже не выбирается. Притворяется спящим и сидит тихо, прислушиваясь к разговорам и запахам. Минхо нестабильный, и в их небольшой вампирской компании самый опасный. Чан предупреждает сразу и без всяких изворотов, потому что с такими вещами лучше наверняка и заранее. Когда они всё же встречаются, то Феликс в абсолютном восторге, а Джисон — в ужасе. Чан это по глазам видит и по тому, как тот двигается и не моргает, не таясь почти на Минхо уставившись, словно у того две головы. Будто не они все, а он один только здесь вампир. Чану такие взгляды не нравятся, но Джисон хороший парень и правда старается понять. Чан ему втайне сочувствует, потому что по опыту знает, как тяжело бывает смириться.              Поэтому когда Сынмин домой возвращается — вновь уже и в который раз, так что Чан уже перестал считать, — вампир за Джисоном следит особенно и про Минни рассказывает так аккуратно, как только может. Сынмин своё мнение никому не навязывает и никого не ненавидит, кроме человека, его обратившего, но на то шаткое равновесие, в котором Джисон находится, повлиять может легко.              Поэтому, когда Минхо выдаёт свое мягкое, бархатистое, словно урчание кота, Ханни, Чан настораживается и за Минхо начинает следить тоже. Ещё внимательней, чем раньше. Потому что Джисон на новое прозвище реагирует как старшеклассница на первое признание — ярко и бесхитростно, улыбаясь белозубо и глаза счастливые, сверкающие, словно у ребёнка, совсем не отводит.              — Он славный ребенок, — говорит Минхо, подражая манере Чана называть всех детьми, и только отмахивается от всех разговоров хоть сколько-нибудь серьёзных. — Всё будет хорошо, Чанни, не нужно так напрягаться.              И Чану хочется верить, ему очень, безумно хочется верить в то, что Джисона не сломают, а Минхо не спрячется от них снова. Потому что сейчас всё хорошо, просто прекрасно даже, и Чан подолгу смотрит на строки в своём дневнике, гласящие, что Минхо становится лучше. Минхо раскрывается, оттаивая постепенно, и Чан не знает, радоваться ему или пугаться, потому что Минхо впервые за те годы, что они знают друг друга, живым становится.              Живым              и стабильным.