And then my heart faltered

Чонин хочет, чтобы его целовали в губы.        Не кто угодно, конечно, нет.        Чонин молодой, обаятельный и половозрелый, и ему сильно, страшно, просто до безумия хочется…быть хотя бы раз поцелованным тем самым человеком.        По-настоящему так, в губы, чтобы сталкиваться носами и языком касаться острых кончиков клыков. Чтобы как в сопливой романтике — всё замирало вокруг, колени дрожали, и мысли плавились.        М-да.        Он знал, конечно, что поцелуи совсем ничего фантастического в себе не несут. Что это мокро, неловко и странно, особенно когда касаешься чужого языка своим, или когда твой партнёр буквально вылизывает твой рот. Совсем ужасно, если человек тебе хоть немного не нравится. Хотя зачем бы тогда его целовать вообще?        Чонин вздыхает. Его человек, по видимому, тоже так думает, хотя нельзя сказать, что совсем его не целует. Целует, и довольно часто.        Просто…        Просто не так. Целует на ночь куда-то в макушку, едва касаясь губами пушистых волос; звонко чмокает в щёку - назло, чтобы все смеялись и веселились вокруг. Иногда - совсем очень редко - осторожно и мягко касается виска, когда думает, что Чонин спит. Он никогда не спит. А его не целуют так. Так он целовался всего дважды. Первый раз — в пятнадцать: на спор и на виду у всех, в компании школьных друзей, у которых были тупые шутки и слегка глуповатые развлечения, но малолетнему Чонину, конечно, интересно было в любом случае. От девочки, едва не сожравшей его лицо (он преувеличивал, но тогда ему правда не понравилось), пахло алкоголем и косметикой, а от самого Чонина — железом и кондиционером для белья. Это было опасно и неправильно, так что об этом случае, конечно, не знали ни Чан-хён, ни Минхо-хён, да и вообще никто, до самого второго раза.        Второй раз был во всех смыслах осознанным и инициированным самим Чонином. Это случилось совсем недавно, месяц или два назад, и воспоминания были ещё свежи в памяти.        Свой второй настоящий взрослый поцелуй Чонин отдал Феликсу, их новому другу с яркими глазами и россыпью веснушек на лице. За это Чонину пришлось расплатиться целой огромной порцией жареного мяса, потому что если мне суждено умереть после твоей просьбы, Чонин, то я хочу умереть счастливым. Перспектива того, что хёны прознают про то, к чему их малыш Инни склоняет новых друзей, не радовала обоих, но отступать было нельзя. Чонину на самом деле не к кому было пойти, и может быть (только может быть) ему нужно было поговорить о своих чувствах с кем-то, кто в отношениях был хотя бы чуточку удачливей всех его хёнов вместе взятых.        Так что Феликс знал и о первом разе, и о глобальной проблеме Чонина в целом, потому что никак нельзя прийти и сказать поцелуй меня, хён и ничего не объяснить.        Объяснять пришлось, хотя особо рассказывать было нечего: Чонин испытывал чувства — захлёбывался ими, тонул; Чан же (Феликс не был удивлён ни секунды, узнав о безнадёжном краше Чонина), в этой бурной реке юношеских чувств, сидел на берегу и ничего, к Чонину, похоже, не испытывал. Поцеловать себя Чонин едва ли не выпрашивал, потому что, опять же, Феликс всех подряд в губы не целовал, особенно потенциально занятых. Чонин не то чтобы в этом сомневался, но знал, что из всех его знакомых к Ликсу с таким предложением подходить было безопаснее всего. Феликс был понимающим и лёгким на подъём, а кроме того, кажется, точно не имел никаких предубеждений. И уж точно не мог отказать страдающему и неловкому Чонину, пытающемуся понять, как завоевать такое необходимое ему внимание.        Случаи, когда Чонин не получал то, чего хотел, можно было по пальцам пересчитать.        Феликс пах мятной жвачкой, кокосовым маслом для волос и железом. Из них всех только Чанбин-хён и Джисонни не пахли так, потому что не пили кровь. Но этот запах был знакомым, а вот ощущение маленьких, мягких губ и горячего, скользко языка, осторожно исследующего его рот — нет.        После второго раза Чонин расстроен, наверное, даже больше, чем после первого. Целовать Феликса, конечно, не противно (хотя супер неловко, потому что они так близко, и оба смеются, когда Феликс со всей серьёзностью объясняет на опыте, что можно делать, а что не стоит, и Чонин накрывает голову подушкой и пищит от осознания того, во что сам и ввязался), но и того окрыляющего чувства удовлетворения Чонин тоже не чувствует.              — Это нормально, — говорит Феликс, пожимая плечами, и скатывается с собственной кровати, на которой они сидели, чтобы переодеться и дойти до ближайшего кафе, где Чонин отплатит за свои пару минут экспериментов сполна. — Ты обязательно почувствуешь, когда это будет тот человек.              — Не уверен, что ваши рты так сильно отличаются.              — Ну, — Феликс просовывает голову в горловину толстовки. Огромное розовое нечто поглощает его небольшую фигурку в мгновение ока. — Дело не во рту и не в языке. Это всё, — он поворачивается к Чонину лицом и осторожно постукивает пальцем ему по лбу, — вот здесь. Те, кто привлекает нас на ментальном уровне, автоматически становятся привлекательны физически.        Чонин таращится, будто в недоверии:              — Не ожидал услышать от тебя что-то действительно умное, хён.        Феликс прыгает на него, заваливая на спину, и принимается щекотать. Чонин кричит пронзительно, а Феликс звонко смеется, и до конца дня проблема оказывается забыта.        Чонин кроме Феликса, конечно, никому о своих терзаниях ничего не говорит.        А потом, вечерами, хнычет от отчаяния, утыкаясь лицом в покрывало, потому что, если так судить, он Чан-хёна не привлекает вообще никак. Ни физически, ни ментально. Чонин, видимо, излучает особую какую-то энергетику, потому что Чан никого, кроме ребенка, в нём и не видит. Парень к зеркалу подскакивает тут же и долго-долго в него на своё отражение смотрит. Уж лучше бы и правда не отражался, думает он, переступая с ноги на ногу. То, что он видит, его устраивает, но ведь дело-то как раз не в нём. Дело в Чане, и подсознание услужливо подсказывает, что тот, возможно, не то чтобы не видит, а не позволяет себе видеть. Потому что Чану в человеческих годах, наверное, миллиард, и предрассудки заполняют его глупую кудрявую голову до самой макушки. Чонин опускает пижаму, скрывая под мягкой тканью прорисовывающийся на бледной коже пресс, и падает на кровать, рассерженно утыкаясь лицом в матрас. Раньше ему нравилось, что Чан такой милый с ним, но сейчас, когда он осознал свои чувства, это было уже не смешно.        Чонину нужны не лёгкие поцелуи в лоб и похлопывания по голове; Чонину нужны крепкие руки, прижимающие его к груди и возможность требовательно впиться губами в чужой рот, чувствовать лёгкий шлейф одеколона, растворимого кофе и железа.        Чонину нужно, чтобы его третий взрослый поцелуй случился с Чан-хёном (и все последующие, желательно, тоже).        Но Чан-хён не целует Чонина так, и это расстраивает.        .        Чонин ждёт, когда Чан первым его поцелует.        Чан этого не знает наверняка, но уж точно догадывается. А может и не он один.              — Чонин влюблён в тебя, — в лоб ему заявляет Минхо, загнав Чана в угол в буквальном смысле. Они одного роста, и пусть Чан шире в плечах, Минхо всегда давит так, что спорить с ним не хочется. Чан смотрит в подёрнутые красной сеткой капилляров глаза напротив и не знает, что ответить.        Что Чан не слепой? Что он, конечно, не может не заметить того, как между ними воздух искрит от сдерживаемого напряжения весь этот последний год? Или два. Чан точно не знает даже, когда всё это началось. Ещё, наверное, задолго до того, как он сам заметил.        Сейчас, конечно, отчаянную и бесповоротную влюблённость Чонина не заметить было нельзя. Поначалу, правда, Чан действительно глупо считал, что малыш Инни любит кого-то со стороны — кого-то из одноклассников, одногруппников, знакомых из интернета. Он бы даже охотнее верил в то, что Чонин мог влюбиться в Сынмина — потому что они так крепко дружили в школе, или в Хёнджина — потому что в него, хотя бы на секунду, но влюблялись все.        Но всё было совсем не так. Чонин влюбился в Чана - того, кто растил его, любил и относился лучше, чем все остальные. Он не делал ничего особенного, но в глазах Чонина был почти идеальным (Сынмин бы сказал, что влюбляться в хёна - большое клише, в самый раз для сопливых сериалов и мелодрам).        Чан, по закону того же жанра, Чонина любил тоже, но так всё испортить боялся, что долго и отчаянно это чувство в себе топил. Сейчас, конечно, когда он знал уже, что Чонин ему принадлежит — со всеми этими глазами-щёлочками и острыми скулами — было немного спокойнее. Но тогда, ещё год или два назад, когда Чонин вдруг в одночасье вырос и стал таким…        Чану казалось, что он начал сходить с ума.        Что это не могло быть правдой. Что он выдумывал себе что-то, подозревал, понимал неправильно. Что неправильно распознавал знаки, какие-то особые значения жестам и словам приписывал.        Потому что Чонин флиртовал безбожно, а Чан от такой открытой настойчивости был в лёгком, мягко говоря, шоке. Потому что Чонин был ребенком — их малышом Инни, совсем ещё крошечным и невинным, как полтора десятка лет назад. Для Чана эти годы как один пролетели, а для Чонина — словно вечность, длинною в три четверти жизни.        Чонину даже не двадцать, а Чану уже за семьдесят. Они были не то что разными поколениями, разными веками практически, и будь Чан простым человеком — стареющим — разница была бы вполне очевидна. Вот только Чан вампир, и с каждым годом процесс его старения всё больше замедляется, достигнув уже почти того момента, когда изменения внешне не заметны вовсе.        Чего не скажешь о Чонине. Его растущих клычках, длинных ногах и острых скулах, привлекающих неожиданно много внимания к нелюдимому маленькому вампиру. Мне нелегко заводить друзей, говорит Чонин, когда Феликс, тогда ещё едва знакомый с ними, зовёт его гулять (Феликс за пару месяцев заводит друзей больше, чем Чонин за всю жизнь). Чонин привыкает к людям так долго, что часто они просто не дожидаются, когда он доверится им, и уходят. И всё же людей вокруг него становится больше, и сам Чонин со временем всё больше теплеет, всё чаще и чаще начиная говорить о людях, которых Чан не знает. Они сближаются с Феликсом и Джисоном, и Чан думает, что это закономерно, потому что их младшему нужен кто-то его возраста (Сынмин один с этой задачей едва ли справляется). Чан думает, что это прекрасно, и по возможности всегда зовёт Феликса и Джисона к себе, потому что эти двое на его семью влияют удивительно хорошо.        О чём Чан не думает, так это о том, что Чонину в его нежном возрасте нужны совсем не друзья. Чан делает вид, что не замечает. Чан ловит на себе пристальные, изучающие взгляды, но не подаёт вида, а когда Чонин не видит — сам смотрит так тоскливо, что у Минхо от такой картины каждый раз портится аппетит.              — Как долго ты собираешься бегать? — раздражённо бросает Минхо, одним взглядом приковывая Чана к месту. Ему чужая любовь до лампочки, но в одном доме с двумя идиотами жить - мало приятного. — Ответь ему уже. Хватит трусом быть.        В ответ Чан мямлит что-то, хмурится. Понимает, что убегая, только лишь сильнее на своей шее петлю затягивает и всё ближе и ближе к краю становится. К краю, с которого только в свободный полёт, раскинув руки и закрыв глаза. К краю, с которого, даже если разбежаться, до Чонина на другой стороне всё равно не допрыгнуть.               Чонин о его метаниях и не подозревает. Чонин терпеливо ждёт, тоскливо и немного завистливо провожая взглядом Минхо, в последнее время так часто выбирающегося из дома, что это даже волнительно. Никто об этом вслух не говорит, но Чонин и Феликс почти неразлучны теперь, а это значит, что он автоматически посвящён и в жизнь Джисона тоже.        Джисону нравится Минхо, и это не секрет для всех, у кого есть глаза.        Но Минхо тоже нравится Джисон, а это значит, что все вокруг счастливы хоть немного. Кроме Чонина, который сейчас в том возрасте, когда своё счастье волнует больше, чем чьё-то ещё.        Чонину девятнадцать, и, глядя в зеркало, он уже начинает замечать, как его мягкие, подростковые черты лица исчезают, навечно застывая острыми гранями скул и плавными линиями век. Он касается языком гладкой поверхности зубов, непривычно свободных от тяжести металлических скоб, давит пальцем на кончик слегка заострённого клыка. Тебе везёт, что они растут так медленно, говорит Сынмин искренне и по привычке касается пальцами собственных губ, они выглядят мило и совсем не пугающе. Они не делают тебя монстром. Чонин Сынмину, конечно верит, но про себя всё равно думает, что будь его клыки больше, кое-кто бы наконец признал его взрослым.        -               Свой третий настоящий поцелуй — лёгкий, трепетный и солёный — Чонин получает во время их похода на пляж.              — Вы идёте куда? — брови Сынмина взлетают вверх, потому что вампиры на пляже это, конечно, нонсенс. — Это самоубийство, — решает он, потому что лето в самом разгаре, и в жару даже просто сидеть у окна кажется непозволительной роскошью для некоторых из них.        Чонин вздыхает, объясняя медленно, что это вполне безопасно, и они так с Минхо и Чаном уже не в первый раз делают. Что если прийти на закате, то людей не будет, а солнце не сможет обжечь их. Чонин делает грустное лицо и ладошки вместе складывает, умоляя. Потому что Чонин очень-очень хочет, чтобы Сынмин пошёл с ними. Потому что это необходимо, ведь у них всех всё меньше и меньше времени, чтобы проводить его друг с другом. Потому что в их дождливом, безрадостном городе так редко бывает хорошее лето, что упускать такую возможность кажется просто неправильным.        Сынмин не то чтобы со всеми в хороших отношениях, но приходит всё равно, потому что его любопытство и любовь к Чонину сильнее осторожности, а ещё потому, что почувствовать себя обычным хочется очень сильно.        Они выбираются на пляж в один из тех дней, когда на улицах пахнет асфальтом и пылью, кожа липкая от пота, а ветер, кажется, всего лишь абстрактный концепт. Машина Чана появляется на парковке в девять вечера, когда жара уже спадает, и дышать становится легче. С полчаса они ждут, когда соберутся остальные, наблюдая за опустевшим пляжем и поедая мороженое, потому что Чонин любит человеческую еду, а Чан просто не может ему отказать. Минхо ест тоже, в три больших укуса расправляясь со своим фруктовым льдом, а затем намазывает солнцезащитным кремом их всех (Чонина, потому что он ужасно раздет, Сынмина, потому что его кожа чувствительна почти так же, как у Минхо, и даже Чана, потому что он иногда забывает, что о себе нужно заботиться тоже). Солнце уже не греет, но Минхо параноик ещё побольше Сынмина, так что никто не возражает против такой заботы.        Джисон и Феликс приезжают на такси, оба по-летнему раздетые. Чонин уже подпрыгивает от нетерпения, но ещё пять минут они остаются на месте, дожидаясь Чанбина. Он привозит с собой сэндвичи и газировку, потому что, во-первых, Чонин любит человеческую еду, а во-вторых, ему и Джисону нужна еда. Вслед за Чанбином из машины выбирается Хёнджин, и Джисон едва слышно ворчит что-то о том, что его не звали. Его, конечно, никто не слышит. Напряжённый, заметно уставший, но вроде искренне радостный Хёнджин смеётся и говорит, что Чанбин принёс еду не только себе. Минхо заинтересованно поднимает голову, а Чан думает, что кто-то слишком пользуется своим служебным положением, но приберегает серьёзный разговор на потом. Чанбин знает, что делает, да и кровь правда поможет им чувствовать себя лучше под солнцем. Это первый раз, когда они делают что-то все вместе - с Сынмином, Хёнджином и новыми детьми - и Чонин буквально светится счастьем, так что Чан не говорит ничего, покорно принимая из рук Чанбина контейнер.        Всё проходит хорошо. Настолько хорошо, что даже немного странно и до тошноты похоже на клише. Чан впервые за несколько лет видит, как Хёнджин и Сынмин спокойно общаются, и вау. Это, наверное, действительно хороший день.        Джисон с сомнением смотрит на горизонт, вслух предполагая, что вода уже, должно быть, остыла до температуры антарктиды, пока они тут стоят. Минхо, кажется, разделяет его сомнения, а потому в воду лезть не собирается, сразу же расстилая покрывало и растягиваясь на нём. Закатное солнце окрашивает горизонт в оттенки оранжевого, который золотит даже бледную кожу шести вампиров. Самым загорелым из всех оказывается Джисон.              — Не такая уж она и холодная, — кричит Феликс уже по щиколотку в воде. Через секунду он с громким криком и всплеском окунается полностью, ловя ртом воду, а волосами песок, потому что Хёнджин налетает, сбивая с ног, и они оба падают, сплетаясь в один большой комок рук и ног. Крики и звонкий смех разносятся по пустому пляжу, заставляя чаек взволнованно сорваться с мест и кружить над головами.        Чонин скидывает одежду и забирается в воду тоже, потому что из них всех он, наверное, ныл по поводу похода на пляж больше всего. Чан бегло оглядывает обилие непривычно голой белой кожи, мелькающей перед глазами. Быть может, позволить ему раздеться было не самой хорошей идеей.              — Расслабься, мамуля, солнце уже почти село, — Чанбин тихо, но понимающе смеётся, похлопывая его по спине. — С твоими детками ничего не случится. Даже Минхо вылез из пещеры, — он кивает на вампира, лениво наблюдающего за водяной баталией со стороны. Минхо среди них всех боится солнца больше всего, и видеть его вне дома в такой день странно до ужаса. Чан вздрагивает, выпадая из оцепенения, и вздыхает.              — Они выглядят счастливыми.        Чанбин щурится, быстро и без труда находя того, к кому прикован взгляд Чана. Это не сложно, потому что так Чан смотрит только на одного человека. Чанбин этот взгляд знает слишком уж хорошо.              — А ты?              — Я?              — Когда ты начнёшь выглядеть счастливым?        Чан хочет возразить, что он и так счастлив, но почему-то молчит. Визг Чонина, больше похожий на крик дельфина, разрезает воздух, преследуемый низким смехом Феликса.        Чан снова и снова прокручивает вопрос Чанбина в голове.              Когда же он будет счастлив?              Когда…               Чанбин присоединяется к остальным, и они с Хёнджином устраивают скоростной заплыв. Чан пару раз окунается тоже, но в итоге всё равно остаётся на берегу, составляя компанию дремлющему на песке Минхо. Тот открывает глаза только когда рядом с ними падает Джисон, и его желудок до смешного громко урчит. Минхо кидает Джисону банку арбузной газировки, и парень смущенно отводит взгляд, бормоча своё спасибо. Чану смутно кажется, что эти двое шутят какие-то локальные шутки, которые он упускает. Через минуту Джисон уже вгрызается зубами в сэндвич с курицей и шутит, что они словно семейка Аддамс — загорают под луной и вот это вот всё, и Чану действительно смешно.        Он поднимается на ноги, отходит немного в сторону, прикрывает глаза и на секунду позволяет себе расслабиться. Вечер приносит с собой прохладный ветер, треплющий его хаотично завивающиеся волосы, и в какое-то мгновение Чан осознаёт, что для того, чтобы быть действительно счастливым, Чану нужно всего лишь одно.        Один.        Минхо зануда, а потому силой вытаскивает остальных из воды. Они, как мокрые щенки, один за другим начинают собираться вокруг — дрожащие, но довольные, в ожидании, пока Минхо кинет в каждого полотенцем в акте грубой заботы.        Когда из воды наконец-то вылазит Чонин, всё происходит как будто в слоу-мо: Чан слышит знакомый голос, окрикивающий его, и успевает лишь открыть глаза перед тем, как их тела сталкиваются, с тихим шорохом падая в нагретый за день песок. Чан замирает заворожённо, очарованный чужой счастливой улыбкой.        Чонин весь мокрый, и кожа на кончиках пальцев скукожилась от воды. Тёмные пряди волос сосульками липнут к лицу, и он откидывает их назад, открывая лоб. Чонин смеётся, и Чан чувствует, как звук вибрацией отдаётся в его груди, потому что они лежат друг на друге сейчас, и капли воды стекают с одного тела на другое, заставляя песок липнуть везде. Чану бы возмутиться и столкнуть его, обернуть полотенцем и заставить сесть, но он не находит в себе сил. Вместо этого его руки находят чужие рёбра и сжимают — кожа под пальцами холодная и влажная после моря.        Чану хочется согреть её.              — Ты должен был ловить, хён, — Чонин хихикает, и Чан сглатывает, теряясь где-то в ямочках на знакомых худых щеках. Чонин приподнимается, опираясь на локти, и смотрит сверху вниз. — Теперь мы оба в песке. У Чонина черти пляшут в глазах.        Чан их видит, но не боится. Ему всё равно, он и так уже по горло в песке, тонет, вязнет в этих чувствах, что разжигают в нём хитрые лисьи глаза. Он чувствует, как Чонин тяжело дышит, как его грудная клетка поднимается и опускается, как гладкая, не тронутая солнцем кожа чужого живота касается его собственной через тонкую ткань промокшей насквозь футболки. Чонин всё смотрит, не отводя глаз, и кажется, будто видит Чана насквозь.              — Хён.        Чонин горячо выдыхает, наклоняясь ещё ближе. Голоса вокруг стихают, а может это Чан просто перестаёт обращать внимание на что-то, кроме блестящих розовых губ в миллиметрах от своего лица.               — Да? — Его голос предательски хрипит.        Чонин облизывает губы. Капля, скатившаяся с его волос, оставляет на щеке Чана блестящий след.              — Поцелуй меня, — шепчет Чонин.        И Чан целует.