Она - изящный анемона бутон

Три с половиной месяца назад, за сутки до последнего разговора Юлии с Вячеславом и отцом

      Вячеслав Каменский выступал ярким примером справедливого и прекрасно воспитанного по основным общепринятым традициям молодого человека. Коммуникабельный, обворожительный и разносторонний, он легко привлекал к себе людей и являлся для них тем, на кого всегда можно было положиться. Он всегда знал всему грань, несмотря на то, что вел практически идентичный основной массе мужчин в русском светском и не совсем обществе образ жизни, и внушал впечатление хотя и готовой к переменам, но консервативной личности.       Николай Дмитриевич, по правде говоря, за это его и недолюбливал. Он искренне считал, что нет людей так называемых чистых, честных и безгрешных, и полагал, что Вячеслав не являлся тем, кем представлял себя в социуме. Или его, сына графа все же раздражал именно тот факт, что какой-то купеческий отпрыск был более востребованным и уважаемым, чем он?       Хотя юноши нечасто контактировали друг с другом, их безмолвное противостояние и взаимное отторжение нельзя было не прочувствовать, находясь рядом. С одной стороны, они совершенно безразлично воспринимали друг друга, а с другой — с завидным вниманием следили за своим «соперником», убеждаясь, что он — абсолютная противоположность другому, и он явно нарушает огромное количество приемлемых границ и правил другого.       Один из, пожалуй, самых тяжелых, сильнейших ударов по мужскому эго Николая стало вмешательство Вячеслава в его потенциальное бракосочетание с Юлией. Сама девушка, конечно, тоже была не из робкого — а по мнению графа, скорее не из легкодоступного — десятка, и Николаю стоило огромных усилий хоть как-то налаживать с ней контакт, но этот отпрыск посмел помешать его планам. И ведь все испортил! Выдал Каменскому-старшему всю темную подноготную Базарова, отчего его кандидатура на роль законного супруга Юлии стала значительно менее привлекательной.       Николай долго думал, как ему стоило поступить. Его мысли метались от благотворительной деятельности, на которую ушло бы слишком уж много времени и сил, до возможных угроз Вячеславу. Но одна темная праздничная ночь смогла решить все за него…       В России, безусловно, были некие «мужские клубы», но обычно они проводились в гостях у какого-либо светского лица. Одним из таких стал местный дворянин, которому предстояло связать себя узами брака с княжеской дочерью, и в честь этого он устроил своеобразный мальчишник, превратившийся в редкий формат сбора мужского клуба — когда джентльмены разошлись совсем не на шутку. Вместо обычного хлебного вина все жадно испивали водку, по углам гостиного зала, выбранного для «мальчишника», спрятались активно совокупляющиеся ночные случайные пары, а в эпицентре помещения царил полнейший хаус из азартных игр.       Николай, хотя и пил со всеми, основной массе не уподоблялся и наблюдал за происходящим, попутно отказывая ночным бабочкам в очередных соответствующих развлечениях. В конце концов, чувствуя, как голова гудит от шума и мельтешений, он подхватил со столика табак и бумагу и вышел на задний двор. Быстро и весьма сумбурно соорудив сигарету, он зажег её от фитиля навесного канделябра и направился в сторону, как ему казалось, свободной беседки.       Чем ближе он подходил к ней, тем более отчетливо становились неразборчивые звуки и силуэты. Он сделал ещё несколько шагов, более тихих, смог распознать недвусмысленные вздохи, стоны и своеобразные причмокивания. Затем стало понятным, что в беседке, очевидно, находилось двое человек, несмотря на то, что вокруг беседки и в ней самой было кромешно темно.       Николай подбирался все ближе, пытаясь прислушаться и всмотреться в темень.       «Голоса-то мужские», — мысленно отметил он. В одну секунду он смог разглядеть пальцы рук, впившиеся в короткие кудрявые волосы. Ну точно не женские!       Не выдержав от нарастающего напряжения и любопытства, граф ступил на порог беседки, отчего незнакомцы, буквально подпрыгнувшие от резкого появления кого-то третьего, замерли в оцепенении. Николай никак не мог разобрать их лиц, но понял он другое: судя по тому, что они были полураздеты, а один из мужчин вообще наклонялся к, как предполагал он, открытому достоинству другого, тут происходил ещё больший атас, нежели в имении окольцованного дворянина.       — Боже правый… Николай, — затараторил, не особо четко, один из них. Голос был низкий, хрипловатый и шел через тяжеловатое прерывистое дыхание, чертовски пьяный, но Николай по нему владельца. — Что Вы… Господи…       — Что Вы здесь устроили? — спросил он, пока мужчины поспешно, хотя и нелепо со стороны, одевались. Кудрявый юноша, так и оставшийся для графа неизвестным, быстро прошмыгнул мимо него, скрываясь с места происшествия и оставляя его со своим ночным партнером наедине. Николай же стоял, глядя в темноту, но зная, на кого, и понимал: он, хотя и невольно, вследствие снесшего ему голову алкоголя, собственными руками вырыл себе могилу.       — Я не… То, что Вы видели — это не то, что…       — Полно, Вячеслав Алексеевич. В Ваших ли принципах оправдываться передо мной?       Каменский, осев на скамью, сокрушенно схватился за голову. Сейчас он выглядел как священник или, как минимум, весьма праведный человек, который в состоянии аффекта совершил ужаснейшее, зверское убийство.       Он поднял голову и вперился в Базарова туманными от алкоголя и недавно получаемого запретного удовольствия, но отчаянными, цепляющимися за облачное спасения глазами:       — Умоляю, Николай Дмитриевич, — граф на секунду скривил лицо от обращения Вячеслава к нему. — Не выносите произошедшее в свет.       — С чего бы мне молчать?       — Вы… Вы ведь сами печетесь о своей репутации. Что сделают с тем джентльменом, если узнают? А что произойдет с моими родными?       Николай недовольной цокнул языком: опять он думает о других, как праведный герой.       — Прошу Вас… Если Вы хотя бы немного понимаете, чем это чревато, умолчите. Я сделаю все, что от меня потребуется!       Граф замер в молчании. Он следил за тем, как Вячеслав Каменский — тот, что всегда был перед ним осторожным, но уверенным, статным, справедливым с должной тактичностью — сидел перед ним в самом жалком, потрепанном состоянии, граничащим, по ощущениям, с начальной стадией психологического и нервного срыва. Это была та самая горькая пилюля, под конец оказавшаяся на удивление сладостной…       Он улыбнулся, но совсем не по-доброму, подошел к Вячеславу и, присев на корточки, нарочито спокойно проговорил:       — Вячеслав Алексеевич, Вы по собственной глупости и неосмотрительности совершили один из верхов безумства в нашем обществе. Вы уже одной ногой в гремучей бездне. А я, как свидетель богохульства, имею должным сообщить о зародыше Вашей душевной болезни…       Каменский, сглотнув, заметно напрягся, но прерывать Николая не стал.       — Однако… Если Вам это поможет, я мог бы сделать вид, что ничего не видел. Скажем так: меня здесь вообще не было.       Николай с непередаваемым упоением наблюдал за тем, как расслабляется и искрится надеждой его безмолвный противник. Тот, было, обратился к нему, но граф успел опередить его, добавив:       — Правда, помощь моя отнюдь не бескорыстна.       Вячеслав посмотрел на него с недоумением.       — Вам нужны деньги? Нет… Вы хотите какую-то услугу? Я могу остаться у Вас в долгу, верно?       Николай, встав на ноги, поправил свой пиджак и ответил:       — Мне нужно, чтобы Вы убедили своего отца и, желательно, свою сестру в том, что я не соответствую слухам и идеально подхожу на роль жениха. Рассейте те слухи, что поведали им, и тогда я стану верным хранителем Вашей тайны.       Лицо Вячеслава мгновенно побледнело от осознания того, в какое положение он попал. Он вцепился в волосы пальцами так, словно готов был их выдрать, и согнулся, как в больном припадке или от жутчайшей боли в области живота.       «Алкоголь уродует социальное существо», — равнодушно подумал Николай.       — Вы… Вы просите меня променять сестру и её жизнь на собственное благополучие?       — Я прошу Вас дать ей шанс на спокойную обеспеченную жизнь, а себе — на спасение репутации и дальнейшей судьбы Вашей семьи. Поверьте, так будет лучше для всех.       Вячеслав остался в том же положении, даже не посмотрев на него, но Николай прекрасно знал, в каком гневе и отчаянии он сейчас находился. Граф терпеливо ждал, пока опьяневший Каменский сидит, скрючившись и внутренне борясь с собой. И вот, тот выпрямляется, поднимает голову и смотрит на него красными, готовыми вот-вот проявить поток горьких слез, глазами.       Поддрагивающими губами он прохрипел:       — Хорошо. Будь по вашему.       Николай одарил его широкой улыбкой:       — Договорились. Тогда, знайте: я нем, как рыба.

Настоящее время

      Николай отошел от меня, закончив свой рассказ. В голове проявилась каша от полученной информации и иных мыслей, отчего становилось совсем нехорошо. Мое сердце разрывалось от жалости к брату и от обиды за то, что он все же пошел на чертову сделку с хитрющим, подлым человеком из тех, кого я встречала за свою памятную жизнь.       Я стояла, прикусив губу. Граф, как ни странно, немного напрягся от этого.       — Я понимаю, что это не особо приятно слышать. Признавать тем более. Но все произошло так, как я Вам поведал.       — Вы ведь понимаете, что тем самым себя не очищаете от содеянного? — в душе нарастало дикое жаление напасть на этого человека, дать ему смачную пощечину или забить кулаками в его грудь. Ведь именно он стал тем, из-за кого мой брат создал между нами пропасть, оградился, отдав меня на произвол судьбы, и из-за кого я бросила семью и свою прошлую жизнь, отправившись заграницу. — Вы это понимаете?!       — Рекомендую Вам поумерить свой пыл, — он подошел ко мне и взял меня за запястья. — Иначе нас услышат.       — Уберите свои руки! — я пыталась вырваться из его наглой хватки, но он не отпускал, держа рядом с собой, даже ближе, чем то нужно было. Его непоколебимость и уверенность в том, что он ничего такого не сделал, вызывали бурю эмоций, которые так и хотелось вылить на него.       Неожиданно нас кто-то разъединил резким движением, и я оказалась за чьей-то спиной.       — Леди попросила Вас убрать от неё руки.       Я невольно прикрыла рот ладошками, когда поняла, что передо мной стоял Энтони. Всю злость как рукой сняло, когда на сердце проявилось беспокойство за виконта: они ведь могли наделать нежелательного шуму и навредить друг другу!       — Вы, собственно, кто?       — Вам это знать необязательно. Но я настоятельно прошу Вас уйти отсюда и оставить Юлию в покое.       Лицо Николая на секунду озарилось удивлением и недопониманием. Однако, посмотрев на меня, а затем снова на Энтони, он усмехнулся:       — Надо же. Юлия, я могу лишь восхититься Вашей обворожительностью, раз Вы смогли привлечь к себе ещё одно светское лицо.       Я подошла к Энтони, легко коснувшись его плеча, и обратилась к графу:       — Николай, разговор более не имеет смысла. Я никогда не пойду на брак с Вами, особенно после рассказанного. Будьте уверены, мой отец узнает об этом…       — Простите мне мою дерзость, но станет ли слушать Вас отец после бездумного побега?       От слов Николая и замолкла, понимая, что в его словах есть доля правды. Он ведь действительно ничего не захочет слушать, если я внезапно, спустя меньше, чем полгода, появлюсь перед ним с претензиями к Николаю. Тем более, тогда я раскрою страшный секрет своего брата…       — Вы рискнете не только своими отношениями с семьей, но и репутацией Вячеслава. А его репутация — репутация родных. Разве не так?       Я почувствовала, как виконт попытался вырваться вперед, но сдержала его. На мое удивление и спокойствие, он все же послушался и остался на месте. В этот же момент Николай подошел ко мне ближе и проговорил:       — Юлия, боюсь, выбора у Вас нет. Я выясню, где Вы сейчас проживаете, и явлюсь к Вам через день с предложением. Если Вы продолжите упрямиться, то тогда я решу, что Вы ставите на кон судьбу семьи. А внести в неё свои коррективы мне не составит и труда.       Его ухмылка, полная грубой и злой насмешки, вызвала орду мурашек по коже. Граф не стал ожидать моего ответа: поклонившись и кинув короткий взгляд на Энтони, он удалился прочь.

***

      Оставшаяся часть бала была мне уже не так важна. Я сказала Энтони, что хочу вернуться в имение, и он решил отправиться со мной. Вайолет, было, поехала с нами, но, благодаря Бенедикту, нам удалось её отговорить.       Мне казалось, что дома я смогу хоть ненадолго укрыться от Николая. Да и, тем более, было весьма логичным решением уехать, сославшись на плохое самочувствие, ведь на мне буквально не было лица.       Когда мы с Энтони ступили за порог имения, я направилась в гостиный зал и села на диван. Все это время молодой человек следовал за мной, и сейчас стоял, скрестив руки за спиной.       — Что он Вам рассказал? — спросил он.       — Почему Вячеслав решил убедить моего отца в чистоте и непорочности Николая.       Увидев недвусмысленный взгляд Энтони, говорящий о желании услышать более подробный рассказ, я сначала замешкалась, а затем, поднявшись и встав напротив него, продолжила:       — Он воспользовался слабостью моего брата. Вячеслав… вступил в связь.       — С леди?       Я покачала головой. Виконт ничего не ответил, явно посчитав не нужным ничего уточнять, но все же взял меня за руки, проявляя тем самым свою поддержку и открытость.       — Он оказался в ужасающем положении, ведь действительно мог погубить себя и нашу семью. И граф просто поступил подлейшим образом: начал его своеобразным, хитрым способом шантажировать. Поставил перед выбором — либо он, либо семья.       — Как и Вас сейчас, — проговорил шатен, напряженно вздыхая. — Как я жалею, что не позволил себе дать ему…       — Энтони! Это ничего бы не дало. Только вызвало бы лишний шум. И лишние проблемы.       Однако мысленно я поддерживала его в этой идее. Николай заслуживал только удара по своему мерзкому лицу, если я ещё могу мягко выражаться…       Виконт молча притянул меня к себе, заключив в теплые и нежные объятия. Я в ответ уткнулась ему в грудь. Какое-то время мы стояли так, ни о чем не говоря, наслаждаясь друг другом и успокаиваясь. Не хотелось сейчас думать ни о том, как избежать предложения Николая, ни о чем-либо ещё. Только о том, как мне хорошо рядом с Энтони, и как сильно я желаю, чтобы этот момент — уютный, полный спокойствия — продлился гораздо дольше. Под стук сердца шатена я чувствовала, как начинаю ограждаться от действительности, и это не могло не радовать.       Неожиданно Энтони мягко отстранил меня от себя, одарив меня пристальным и, почему-то, серьезным взглядом.       — Что-то не так? — спросила я.       Помолчав немного, молодой человек ответил:       — Все в порядке. Просто я обдумал слова Николая о том, что вскоре он придет к Вам с предложением…       Я хотела пресечь его рассуждения, но что-то подсказало мне, что этого не стоит делать. Что сказанное им далее гораздо важнее, чем продолжение молчания.       — Он, по сути, дал Вам понять, что если Вы не согласитесь, то он испортит Вашу жизнь. Угрожал Вам. Я мог бы сделать все, чтобы ответить ему на эту дерзость, но он по статусу выше меня. И я в равной степени могу навлечь на семью беду.       Руки Энтони постепенно все крепче сжимали мои, от чего мне стало казаться, что он сейчас мысленно решается на что-то.       — Но есть и другое решение.       — Какое же?       Внезапно Энтони, отпустив лишь одну мою руку и оставив в своей хватке другую, отошел на пару шагов назад и привстал передо мной надо одно колено. Мое лицо вытянулось от недопонимания и при этом внутреннего, подсознательного понимания того, что происходит.       — Юлия, конечно, я начал это не с самой приятной ноты, — проговорил он, не отрывая от меня взгляда, наполнившегося непередаваемым трепетом. — Но я попытаюсь. Вы… Боже, что за формальности? Ты очень неожиданно появилась в моей жизни. Всего лишь незнакомая девушка с улиц Лондона, которая оказалась приключением на мою голову. Да таким, что весь мой мир перевернулся с ног на голову, и, впервые за столь длительное время, я почувствовал себя по-настоящему живым и нужным. Я долго боролся с собой, своими предубеждениями, как у подростка-максималиста, и только недавно понял простую истину.       Я сжала подол платья, с дрожащими губами, желающими растянуться в улыбке, ожидая продолжения его речи.       — Я люблю тебя. Всем сердцем, всем телом, всею душой. Страстно, нежно, целиком и полностью. Я полюбил тебя так, как не любил никого, и мне ни с кем не было так хорошо и спокойно, как с тобой. Только ты позволила мне задуматься о семье, о детях… О счастливой супружеской жизни, а не о тяжелых нежелательных обязательствах. Юлия, станешь ли ты моей женой? Той, кого я безвозмездно защищу, и той, кому дам все, чего только пожелает твоя душа?       Перед глазами пронеслось все, что было связано с нами: как он защитил меня тогда под покровом ночи, как мы сидели и переговаривались за обеденным столом, как пили вместе молоко, качаясь на качелях. Улыбки, взгляды, теплое общение, поддержка, касания, а затем — объятия и, наконец, горячие поцелуи…       — Да, — проговорила я, чувствуя, как по щекам катятся непрошенные, но полные истинного, не подменного счастья слезы. — Конечно, я согласна, Энтони.       От его облегченной широкой улыбки и нежных поцелуев руки стало ещё более сладостно. Мы кинулись друг другу в крепкие объятия, совершенно забыв об окружающем нас мире и тех событиях, что мы пережили недавно. Сейчас здесь были только я и он. Будущие муж и жена. И этот миг неземной радости был важнее всего на свете.