Проводник

      Холодная пустота. Чьи-то когтистые руки немного греют. Рыжие рукава дублёнки и чёрные перчатки — это Алиса. Антон лежит на её коленях. Она похожа на заботливую мать, о которой, наверное, Антоша всегда мечтал: та, что никогда не оставит в беде и будет рваться в бой ради ребёнка. Лиса с безграничной любовью обнимает юношу, чей взгляд мутен и растерян. Страх перед темнотой искореняется благодаря близости с Алисой, от которой пахнет морозом и ледяными ягодами. Тонкие, тёплые ладони мягко гладят по плечам, перебирают белые пряди. Над ухом доносится приглушённый ехидный смех.       Почуяв, что мальчик начал засыпать, лисичка смягчила черты усатой моськи, вытянула губы маски в улыбку, оголив пару белоснежных клычков, и сладко-сладко запела:

Спят в пробирке эмбрионы, Спят в музее фараоны, И в уютном мавзолее Ленин спит, блаженно млея. Сторож спит с ножом в спине, Спят пожарники в огне, И, придавленный бревном, Спит строитель мертвым сном.

      Тягучий хрипловатый голосок ласкал слух. Петров обмяк, полностью утонул в тепле, прижался к лесному духу и тихонько засопел, уже не видя озлобленную волчью морду, не слыша угрожающий звериный рык, который явно предупреждал об опасности. Рядом с Алисой безопасно, и Антон подсознательно понимал это, но остаться во сне навечно не получилось бы. Не открывая глаз, юноша прохрипел:       — Мне пора.       Алиса уткнулась длинным носиком в макушку и вздохнула: как будто всё понимает.       Столь нежная душа спустя годы так и не обрела защитную корку, просто потому что появился этот хулиган, который и стал защитником мальчишки. Хулиган, что в своё время чуть не погубил Жульку и оставил Тошке травму, отложившуюся где-то на подкорке мозга. Обида, которая скрывается за любовью. Ход истории, который надо изменить во благо Зайчика.       — Всё хорошо, Тоша. Но будь бдителен. Тот, кто жестокостью не брезгует, рано или поздно сам подвергнется жестокости. И тогда ты тоже попадёшь под огонь…

***

      Белые ресницы дрогнули, и Антон осторожно открыл глаза. Он увидел потолок цвета слоновой кости — понятное дело, что это медпункт. Тело ломило. Оно не слушалось и отказывалось совершать какие-либо движения. Руку, лежащую ладонью вверх, что-то грело. Пальцами можно было нащупать чуть жестковатые волосы, будто кто-то опустил голову совсем рядом, чтобы чуть что почуять, что внезапно вырубившийся парень пробудился. Из уст Петрова слетал хрип: страшно хотелось пить. Тепло и волосы тут же исчезли, послышались шуршание одежды и ещё один звук, по характерному щелчку напоминающий хруст коленей. Антон нахмурился и приподнялся на локтях: картинка очень нечёткая, но вполне ясная. Рабочий стол, представший красно-коричневым пятном, светлый, почти белый прямоугольник с лёгкими голубыми, зелёными и где-то чёрным вкраплениями — это вырисовывались дерево и небо. Кто-то придержал за спину, а затем мокро поцеловал в щёку. Горячее дыхание обожгло нежную к температуре кожу.       — Тошенька.       Знакомый голос. Басистый, шершавый, как крылья шишки, немного даже будоражащий. От него по спине пробежала орда мурашек. Очень непривычно слышать такое уменьшительно-ласкательное имя в исполнении этого голосища. Пока ещё неизвестный надел на Тошу очки и повернул к себе лицом. Рома. Всё те же большие светлые глаза и пышные тёмные брови, изгибающиеся дугой, немного загорелая кожа, взъерошенные смоляные волосы, чуть отросшие. Во всём этом Антон находил что-то прекрасное, что-то невероятное, но сейчас ему страшно. На него будто смотрел волк, который не спускал глаз, ожидал, что же сделает этот маленький зайчик. Петров сглотнул, и с уст слетели слова, как на автомате:       — Р-Рома?       — Опять эта хуйня? — вопросом на вопрос ответил Роман. — Ты просто… снова ёбнулся с нихуя. Ты обдолбанный что ли?       Тоша тряхнул головой, удерживая очки.       — А… Нет-нет, просто у меня очень странное чувство… Насчёт тебя.       Рома удивлённо смотрит на любовника и даже садится на кушетку, делая вид, что на его вопрос чётко ответили.       — Мне даже интересно, что за чувство?       — Я чувствую опасность рядом с тобой.       Заявление, которого Рома точно не ожидал услышать. К горлу подступил ком, а в груди начало что-то гореть. Похоже на подступающий гнев.       — С чего это? — нахмурил брови. — То есть до этого всё было нормально, а как пизданулся в обморок — всё блять, я — враг народа.       Эти слова явно были лишними: Антон насупился и рвано выдохнул. Рома всегда всё воспринимал очень резко и часто не думал, что говорил, тем самым часто раня сердце некогда полюбившегося ему человека. К сожалению, тот не смел привыкать к этому.       — Я требую, чтобы ты ушёл. Сейчас.       Никто не знал, что творится в голове у Антоши Петрова, что теперь представляет его душа, расколотая из-за травм, полученных в двенадцать лет. Даже подростковая любовь, сотканная из воровской романтики, которую, по правде говоря, Антон совсем не принимал, жаркого секса, прекрасно снимающего стресс во время учебы, и непонятных жестов Романа не могла скрасить серую мглу. Сложно даже поверить, что это любовь, ведь Антон так никому и не открылся по-настоящему. Алиса? Она всё знала о нём изначально, ей не приходилось открываться, но тот факт, что кто-то знает все его секреты, приводила к панической атаке.       Рома застыл. Понял, что задел за живое. Быть очень гибким и аккуратным в отношениях удавалось с трудом. Рома даже не понимал, нравятся ли ему эти отношения, но любовь к Антону была очевидна, тверда, как сталь. Наихудшей пыткой стало принесение ему боли. Пятифан лучше пойдёт по горячим углям или отрубит себе руку или ногу, но не поднимет руку или повысит голос на Тошу.       — Прости. Я не хотел.       Антон колко посмотрел на Рому.       — Уходи. Не спорь.       Кто его послушает? Разве что только Оля, но Рома не такой, как она. Приходится выждать момента, когда можно будет его оттолкнуть: по-другому он не поймёт однозначно. Рома слишком настырный, чтобы почувствовать на себе такой злобный взгляд от такого-то на вид нежного мальчишки. Он приблизился, обнял Петрова и уже потянулся поцеловать в шею, как тот его пихнул.       — Не трогай меня. Я тебе сказал уйти. Я по-китайски разговариваю?       — Антон, ты заебал уже, — Пятифан хмурится. — Как я могу тебя оставить, когда ты один раз уже упал в обморок? Тебе, кстати, медсестричка должна чё-то дать.       — Что она мне даст? Если ты не забыл, кризис на дворе, ещё не ушедший из посёлка.       Парень вскочил на ноги и чуть не свалился на пол. Когда контроль над телом вернулся, Петров твёрдо встал и потянулся. Кости громко захрустели, будто кто-то раздавил багетные сухарики. Немного закружилась голова, но на координацию, благо, это не повлияло. Рома нервно потёр руки.       — Погнали к речке?       Тоша обернулся через плечо и подозрительно взглянул.       — Курить охота?       Пятифан закивал и быстрым шагом направился на выход из медпункта, даже не дождавшись ответа. Деваться, соответственно, было некуда, и Тоша, постояв несколько минут, впитывая в себя лучи вредного для белой кожи солнца, неспеша последовал за любовником.       Последнее летнее солнце мягко грело макушку. Антон лёгкой беззаботной походкой вышел из здания школы и направился на задний двор. Рома уже сидел под кустом лицом к дырке от забора, которую никто и не думал заделать, несмотря на громкие возражения учителей. Отсюда компания из трёх мушкетёров часто сбегала с уроков. Сам Антон, по его не слишком хорошей памяти, начал сбегать с конца осени седьмого класса, когда мать перестала быть его авторитетом, а сам мальчик разрушил оковы в виде синдрома отличника, — конечно, не бесследно, но раньше Тоша постыдился бы сбегать посреди учебного дня. Рома и Бяша были довольны этим исходом, но тогда никто из них не знал подробностей о семье Петровых. Даже сейчас Рома понятия не имел, что тогда произошло, хотя и знал, что мамаша была не из адекватных.       Антон уселся рядом и раскрыл рюкзак. Оттуда вытащил солнцезащитный крем и маленькое зеркальце. Сначала намазал тонким слоем руки по локти, затем принялся за лицо. В это время Пятифан уставился на эту неаккуратно вырезанную дыру.       — Слушай… Я, конечно, понимаю, что тебе не в кайф щас говорить об этом, но что произошло в тот день? Ты же не по взмаху волшебной палочки решил съебать с нами.       Петров усмехнулся, наблюдая за собой в зеркале.       — Мамаша подняла руку на Олю и сказала, что мы ничего своего в доме не имеем. Она её ударила, потому что прочитала её личный дневник, где Оля негодовала из-за бестактности. Олька всегда была девочкой скрытной, и ей никогда не нравилось, когда над ней нависают и смотрят, что она делает. А наша матушка не пренебрегала таким действием. Ну вот, пожалуйста.       Ромка недоумённо смотрит на Тошу.       — А что в этом такого? Разве мать не должна следить за тем, чем занимается её ребёнок?       — Должна, но брать чужие вещи без спроса, если мы говорим о семье, — мерзко.       Пятифан фыркнул и, докурив до фильтра, потушил окурок и кинул в дыру.       — С тех пор мне мать стала противна. Я предпочитал игнорировать её. А она слезами обливалась, орала как резанная свинья, говорила, какие мы неблагодарные мрази и бла-бла-бла, — Тоша скривился, изображая выражение лица матери в тот момент. — Отец меня поддержал, когда я ему рассказал, что я чувствую. Конечно, ему не нравится, что я сбегаю, но он говорит, что лишь бы я никого не убил и Ольку оберегал. Оценки я исправляю, сам знаешь. Он доверяет мне на все сто.       Рома курил интенсивно, глубокими затяжками, как он никогда не курил. Уже три окурка валялись у подножия забора. К ним полетел четвертый. Походу, история его сильно впечатлила. Мать у Ромы не сказать, что эталон, но таких чудовищных слов не позволяла себе, даже будучи пьющей без просыха. Её можно понять: она потеряла любимого мужа, от которого остался неидеальный, но всё-таки сын. Алкоголь убивал её, но она старалась делать всё, чтобы обеспечить парню комфорт. Как ему стукнуло шестнадцать — настала его очередь заботиться о семье. Он работал, не на регулярной основе, конечно, но работал. За учёбу взялся в классе восьмом, даже Антона просил его подтягивать, потому что нужен хороший аттестат, чтобы поступить в училище и получить хорошую профессию, хотя бы ради отца. Отец бы ему жёстко дал за проказничества в шестом-седьмом классах, но гордился бы сейчас, будь он на этом свете. Царствие небесное.       — Лёгкие посадишь, — прокомментировал Антон, убирая уходовую косметику в рюкзак.       — Да похуй.       Ромка продолжает курить. Он смотрит куда-то вперёд, разглядывая стволы хвойных пород.       — Завидую тебе. Твой батя живой. Пускай и не герой.       — Чтобы быть героем необязательно воевать где-то, — холодно отчеканил Антон. — Это достойно, но герои — это не только солдаты.       Хулиган угрожающе зарычал. Ноги сковало: ни встать, ни уползти. Внутри нарастало напряжение, начинает дезориентация в пространстве. Антон глубоко вздохнул, дабы успокоиться.       — Прости. Забылся.       — Ай! — Пятифан нахмурился, махнул рукой и докуривал очередную сигарету. — Давай лучше пойдём куда-нибудь, а?       Напряжение как рукой сняло. Какую силу всё-таки имеют простые слова. Это невероятное облегчение, будто ты просыпаешься и подтягиваешься. Мышцы растягиваются, кровь разгоняется и становится хорошо. Такое же невероятное ощущение и от простых слов.       — Можем у меня дома посидеть, если не хочешь домой идти, — последний затяг остался за Антоном. Он нагнулся к сигарете, выкурил её до фильтра и выдохнул дым в сторону. — Можем закончить то, что мы начали.       Антон вскользь проходит рукой по одежде Ромы, то ли дело цепляя пуговицы рубашки и останавливая ладонь на ширинке. Лёгкое прикосновение отозвалось электрическим зарядом в теле и ордой мурашек.       — Открою секрет, но меня невероятно будоражит твой официальный внешний вид. Ты особенно сексуален, не как в блядских адидасах.       Петров ухмыльнулся и потянулся за поцелуем. Рома не смог отказать, сам желал его. Губы со вкусом табака. Изворотливый язык огладил ряд зубов, где-то вдали полости осталось немного зубной пасты, — Антон снова торопился, как и всегда, на такое мероприятие, как первое сентября. Этот слегка мятный вкус как приятный подарок. Рома углубил поцелуй, усаживая очкарика к себе на колени, вцепившись руками в его ягодицы. Возбудить импульсивного человека труда не составляло, и Антон этим пользовался активно. Обвил шею, немного царапнул чуть ниже скулы, другую руку запустил в растрёпанные волосы. Жадность возрастала с каждой секундой, но также стремительно кончался воздух. Петров уже отстранился и успел только вдохнуть, как Пятифан вновь поцеловал его, но грубее и настырнее, нетерпеливо полез руками под брюки, расправляя рубашку. Приятное ощущение, но Антон лишь довольно простонал в поцелуй и убрал руки хулигана из интимного места.       — Только после того, как придём ко мне.       Роман скрипнул зубами.       — Вот ты сучка, Тоха.       Усмешка заставила Антошу улыбнуться во все зубы.       — Пойдём, что ли? Только не трахни меня по дороге.       Парни выскользнули из школьной территории и побежали в лес. Хвойный запах окутал их с ног до головы. Много корешков, кочек и пней — Рома периодически придерживал Антона, чтобы тот ничего себе не расшиб.       Дом был в привычном расстоянии до школы, но сейчас казалось, что время пролетело со скоростью света. Одинокий домик в лесу, огороженный новеньким забором. Высокие металлические штыри вселяли неуверенность в том, что можно перепрыгнуть через него. Массивные деревья на территории дома создавали большие тени. Сам дом достаточно сильно обновился с момента переезда: свежие доски, расширение жилплощади в целом и более новое оборудование, мебель… С одной стороны отец занимался нелегальными делами, но с другой стороны это приносило неплохие деньги, да и Антон работал, почти все деньги отдавая в семью.       Совместными усилиями получилось и дом отстроить, и приучить маленькую Олю к труду. После полного ремонта лесничее жилище перестало казаться страшным и стало уютной крепостью, откуда выходить не хотелось.       Стоило только войти в дом, как Роман почти сразу накинулся на Тошу.       — Разуйся сначала, мачо, — фыркнул парень, — иначе заставлю языком вылизывать пол.       — Тоха, тебя блять хоть в домработницы нанимай.       Туфли небрежно брошены в самодельную, но аккуратную тумбочку для обуви. Терпение сгорало как спичка, и Рома прижал Антона к стене.       — Ты такая скотина, Петров. Я на тебе отыграюсь.       Второе предложение прозвучало до жути приятно, и Петров кокетливо заулыбался, гордо вскинув голову.       — Ну давай, Леонардо Ди Каприо, — он быстро расстегнул рубашку и распахнул её. — Удивляй.       Сравнение не самое приятное, но произнесено оно так сладко, что пробирало до костей. Рома оставлял багровые отметины на шее, бесстыдно разгуливая по стройному телу. Тоша приоткрыл рот, но не мог произнести ни звука из-за бурлящей внутри страсти. Как можно быстрее он приступил к снятию элегантного костюма с любовника, возникла потребность посмотреть на рельефное тело, но бросать одежду в коридоре было не просто небрежно, но и опасно. Шепнув жарко на ухо «Пойдём ко мне», Петров запрыгнул, крепко обнимая за шею Пятифана, и продолжил дразнить его, целуя щёки, скулы, виски…       Рома осторожно поднялся по лестнице, лишь бы не споткнуться. Он мужественно держался. Провокации Тоши не были лишними, только прогревали. Хотелось заставить его стонать и подчиняться беспрекословно.       Комната Антона на этот день — их любовная обитель. Чаще, конечно, они занимались сексом в домике на дереве, который они построили втроём, но лазить туда неохота. Хочется Тошу в его естественной среде обитания, так сказать. Рома запирает дверь и отпускает хозяина дома. Одежда летит куда-то в изножье кровати, а полуголые парни укладываются на неё. Антон величественно усаживается на тёмном торсе. Он выглядит так невероятно, что хочется его присвоить себе навсегда: только для Романа он такой слабый, как это было раньше, и очень нежный. Растрёпанные белые волосы придают романтичности его виду, глаза помутнены даже без очков. Будь этот дом священным, каковым был раньше, он бы проклял этих двоих за то, что они сейчас будут творить.       Именно сейчас Антон понимает, что он любит Рому не той любовью, который бы тому хотелось. Он лишь удовлетворяет его привычную физическую потребность в сексе и тактильности. Факт грустный и непонятно, временный ли он, но о нём думать не хочется. Хочется побыть желанным и любимым.       К счастью для обоих, молодые люди не были очень чувствительны к таким ласкам. Они успевали сменить несколько поз, прежде чем достичь оргазма. Каждый акт приносил невероятное удовольствие.       Крем для рук вполне подходящая смазка на время отсутствия ароматизированного масла. Резиновые презервативы обоим приносили дичайший дискомфорт, поэтому приходилось обходиться без них. Так даже приятнее: лучшее чувствуешь партнёра. И чувство — ключевое, поэтому без желания терпеть дальше и соблазнять одними прелюдиями парни бросают брюки с нижним бельём к остальной одежде.       — Может лучше растянуть? Тебе будет больно.       — Да мне плевать. Я хочу тебя.       Отсутствие одежды давало свободы. Возбуждённый орган сильнее налился кровью от ощущения лёгкой прохлады окружающей среды. Антон прогрел тюбик в ладонях и выдавил на подушечки пальцев. Он осторожно нанёс белую питательную субстанцию на разгорячённый ствол, оглаживая венки и оттягивая кожу вниз. Рома вцепился в простынь и глубоко вздохнул, сдерживая низкий стон. Крем не высохнет ещё долго, так что можно было пока подготовить в себя. Антон выдавил ещё немного крема и принялся наносить своеобразный лубрикант на дырочку. Мягкий крем создавал приятное ощущение раскрытости, и это придало смелости. Петров откинул голову и заскулил, сведя брови к переносице и закусив губу. Пятифан в предвкушении сжал бёдра любовника и направил его к стволу. Сопротивляться нет сил, и Тоша самостоятельно насадился на член, держа крем наготове, если вдруг начнётся неприятное натирание.       — Скачи, зайчик.       Голова идёт кругом. Тело расслабляется и позволяет делать всё, что угодно. Антон начинает исполнять приказ, плавно двигаясь. Горячая плоть распирает нежные стенки изнутри. Внутреннее тепло заставляет извиваться, словно змея. Ещё пару движений, небольшая боль проходит, и Антон начинает стонать. Рома, ранее просто глубоко дышавший и фыркавший, синхронно с Зайчиком начинает порыкивать и тихо мычать. Его взгляд прикован к телу Тоши, извивающемуся, показывающемуся со всех ракурсов. Хочется больше новых тошиных поз, и Ромка начинает двигать бёдрами в такт.       Любящие души зажигают друг в друге страсть. Каждый делает по-своему: Рома делает это прикосновениями, укусами, поцелуями, Антон предпочитает наблюдение за собой: показывает всем видом, насколько ему хорошо. Секса не было давно, и для него демонстрирование своего желания есть его главная нужда. Голодный взгляд Ромки и его жесты стремительно приближают Тошу к оргазму. Пятифан решает поменять позу.       Его любимое положение Тоши — лёжа на спине с раздвинутыми ногами. Для Петрова открывается возможность расцарапать спину любовника и искусать крепкие плечи. Более удобная поза раскрывает новую симфонию звуков и позволяет двигаться быстрее. Рома, разгоряченный стонами и наблюдением за изгибами тела Антоши, практически вдалбливает его в кровать, тем самым выбивая из него новую порцию звуков: всхлипов, скулёжа. Он почти плачет, прося ускориться ещё больше. Для удобства, конечно, хочется снять очки, но зачем их снимать, если в чёткости можно любоваться мускулистым загорелым телом парня, который обладает искусством соблазна. Жалко, что сейчас он человек, но потом он вновь превратится в того зверя, которого Антон будет опасаться.       Ненужные мысли снова лезут в голову.       — Р-Рома… Я… Ах! — Петров выгнулся дугой, когда Пятифан вогнал член по самое основание. — Я-я больше не могу…       Ещё немного. Роман ускоряется из последних сил. Внутри было так горячо, будто где-то внутри развели костёр. Как только Тоша закатывает глаза от удовольствия, делает пару грубых толчков, и, наблюдая за содрагающимся в оргазме любовнике, выходит, после чего сам наслаждается складкой негой окончания.       Усталые, но удовлетворённые парни улеглись под одеялом. Антон устроился на груди у Ромы и погрузился в свои мысли. Совершил ли он ошибку после того, что сделал? Зачем всё это нужно было? С одной стороны, удовлетворение естественных нужд открывало проход ясным мыслям, с другой стороны… Разумно ли отдавать себя на растерзание тому, кто тебя раньше хотел убить? Стоило ли так рисковать? Столько вопросов и не одного ответа. Ответить на них не вышло, Антон почувствовал щелчок по носу.       — Спишь, Зайчик?       Петров потупился.       — Нет, просто устал немного… Может заночуем сегодня в домике? — окситоцин после полового акта сильно ударил по мозгам.       — Да без б. Вдвоём или с Бяшей-ебанашей?       — Мы давно не собирались втроём, да и Бяша вроде опять в лесу живёт. Пусть побудет в комфорте. Не хочется как-то бросать его.       — Он упрямый, как баран. Но с ним увидеться всё равно надо. Будем решать, что с Хрюнделем делать. Вот какого хуя его маньячелло на люля-кебаб не пустил? На одного пидораса меньше было бы.       — Он до сих пор пытается себя показать лидером… Ему новенькие не дают. Точнее новенький.       — Чёт я у корешей спрашивал про него. Какой-то ёбнутый он.       — Ты меня таким же называл, — фыркнул Петров, переворачиваясь на живот и убирая с глаз Ромы чуть отросшие пряди чёлки. — Попробуй с ним закорешиться. Может он не такой уж и плохой.       — Та нахуй надо.       Об этом новеньком Антон мало что знал. Единственное, что было ему известно — садизм этого парня. Жестокости в нём больше, чем в том же Роме. Страшно представить, кто его родители.       — Ну чё, когда на ночёвку-то? — оскалился Рома, поглаживая Тошу по нетронутой щеке. — Сегодня батька тебя отпустит?       — Думаю, да. Только я приду поздно. С Олькой посидеть надо.       — Базару ноль.       Ещё час-два парни лежали и разговаривали о разных вещах, точнее, говорил Антон, а Рома изредка вставлял какие-то комментарии и ерошил и без того торчащие, жестковатые от лака волосы. Времяпровождение рядом, в таком откровенном виде придавало уверенности, но заданные вопросы оставались актуальны. Всё-таки было что-то, что немного отталкивало Тошу от Ромки, но пока с трудом понятна причина напряжения в их отношениях. Оставалось только предполагать.       Ровно час дня. Ещё один урок перед тем, как Оля будет возвращаться из школы. Парни пьют чай с бутербродами.       — Ты с чего такой голодный? — изумлённо спрашивает Антон, наблюдая за тем, как в давно остывшем чае плавают кубики льда.       — Я не жрал с утра, — не прожевав хлеб с копчёной колбасой, ответил Рома. — Откуда у вас бабки на такую колбасу? Я, конечно, понимаю, что у вас дохуя денег, но всё же.       — Если деньги есть, почему бы и нет? Один раз можно себе позволить.       Прохладный чай смачивал пересохшее тёплое горло. Сейчас не такое время, чтобы горячие чаи распивать. Антон с хрустом потянулся.       — Что принести? Я могу принести термос с колой. Я отца попросил купить по пути домой. Он обычно двухлитровку покупает.       — Заебато. Посмотри что похавать можно будет взять с собой. Я тоже что-нибудь принесу.       Петров одобрительно улыбнулся. Рома уже доел свой третий бутерброд и допил вторую кружку прохладного чая. Он поправил одежду перед зеркалом и обулся.       — Я потом сбегаю к Ебанаше. Скажу, чтобы тот приходил.       — Да, конечно.       Рома не мог не уйти, не подарив Антону прощальный поцелуй.       Антон остался в доме один. Пока мыл посуду, он снова задумался. Надо попробовать проверить Рому, но так, чтобы не привлекать посторонних напрямую. Ему интересно, действительно ли Рома — создание ночи, которое всегда приходит по его душу по приказу Хозяина Леса, или это его больная фантазия, навеянная визитом Алисы в его сне. На самом деле, Антон старался не интересоваться тайнами таёжного леса, чтобы не вызывать панические атаки и страшные детские воспоминания. Надо бы заняться их изучением, чтобы понимать, что из себя представляет этот самый Хозяин Леса и Алиса. Тоша сполоснул свою чашку, разложил посуду на сушилке и отправился на чердак, где были старые книги. Среди них должно быть то, что ему нужно.       Интересно проходит первое сентября, однако, подумал Антон.