Дети Бабочек

Восточная Черная Меза, 23:15

Наедине с Барни Гордон изменился до неузнаваемости. Исчезли холодность, отрешенность и ожесточенность из черт лица, расслабились угловатые плечи, пропал платиновый блеск из усталых глаз. Калхаун погладил шелковистые волосы на его затылке, кусая щеку изнутри и с трудом заставляя себя начать разрушать свои только-только забрезжившие надежды на лучшую жизнь. — Все люди, становясь комбайнами, изменяются так или иначе. Мы проходим посвящение. Шу’улатои заглядывают вглубь каждого из нас, касаются нашего генетического кода, и это меняет нас навсегда. — Я добровольно вступил в ГО. Я думал, что многое изменю, помогу сохранить множество человеческих жизней, служа Альянсу. Конечно, я был наивен, но даже мое положение, как видишь, можно использовать на пользу Сопротивлению. Барни замолк. Он с содроганием вспомнил, как раздутая, начиненная проводами тварь вторглась в его разум. В голове пронеслись моменты жизни самые разные: от мига, когда он выблевал овсянку на стол в яслях до выволочки от Отиса на работе. От покупки первой приставки Sony до падения треклятого лифта и трупов в Черной Мезе. От заваленных экзаменов в колледже до их обоюдных ласк с Гордоном в жилом секторе. Последнее открывать чудовищу было особенно мучительно. Оно вертело эти воспоминания, точно кассету на карандаше, так и эдак, вдоль и поперек. Как Гордон показывает Барни свои вычисления, как ему единственному дает протереть свои очки, как он крутит бутерброды с сыром в микроволновке — себе и ему — для запоздалого обеда. Как Фримен впервые целует его, как смотрит на него, чуть наклонив голову и сверкая зелеными глазами. Как стискивает в руках влажные бедра, прижимает к себе, берет его быстро, медленно, на постели, на столе, в пропахшем плесенью душе. В этих воспоминаниях существо копалось особенно тщательно, очерняя их своим присутствием. Сальное тело личинки подергивалось, головенка мотылялась из стороны в сторону, липкий язык опутал шею сильнее, и Калхаун физически ощущал, как оно недовольно, эмоции-картинки Советника кричали в голове, резали мысли на кубики. …Барни видит-чувствует, как вваливается в поврежденный портал, все кружится, его мотыляет по Черной Мезе и Зену. В одно из таких перемещений он замечает бесчувственного, сильно избитого Гордона, которого куда-то тащат пехотинцы. А затем он пропал без вести. Боль затапливает сознание, не как результат манипуляций существа, а его собственная, доселе глухая, сейчас же струей из разбитой бочки с цитотоксинами вливающаяся в мозг. Он пережил настоящую агонию — Гордона, вероятно, можно было еще спасти, а он смалодушничал, струсил, уехал вместе с Розенбергом, решив, что искать его в напичканной монстрами Черной Мезе гиблая затея. Спустя пару часов каньон сотряс взрыв небывалой силы, не оставляя Фримену никаких шансов. Нащупав его страдания, существо успокоилось. Оно в очередной раз уверилось, что человек, впустивший Империю в этот мир, мертв, а лишенному смысла жизни и дома Барни больше некуда податься. Тварь отпустила его шею и позволила опуститься на колени. Затем с омерзительным изяществом удалилась, паря в воздухе, как поплавок. Ему принесли форму и оружие. Автомат в его руке ожил и выпростал отсек для пуль, признавая нового хозяина. Генетическая трансформация была завершена. — …И никто не знает, почему Советники останавливают выбор на той или иной мутации, — закончил свое повествование Барни. — Возможно, все это часть какого-то великого эксперимента… Гордон смотрел на него широко распахнутыми глазами, обыскивая взглядом затянутое в форму тело на предмет странностей. — Я так и не понял, что они с тобой сделали. Калхаун закрыл глаза и мысленно сосчитал до пяти. Проговаривать это вслух было мучительно. — Я стал женщиной. Отчасти. Гордон нахмурился: — Да ну. Ты прикалываешься надо мной? — Это совсем не прикольно, Гордон. В голосе Калхауна зазвенел металл, но Фримен пожал плечами. — Я считал, что это будет нечто более… экзотическое. Барни искренне верил, что уже смирился со своей новой сущностью, ведь о ней приходилось вспоминать лишь во время менструаций и походов в уборную. Но спокойствие, почти безразличие Гордона вызвало в нем гнев. Ему нужно было, чтобы на его лице проступило презрение, чтобы человек, которого он до сих пор беззаветно любил, посчитал его последним уродом, ошибкой природы, покрыл бы его семиэтажным матом или даже ударил. Возможно, это помогло бы ему хоть чуть-чуть облегчить чувство вины, ведь Барни столько раз подвел Гордона! Поссорился из-за ерунды перед самым Инцидентом, бросил в Черной Мезе, а теперь еще и замарался сотрудничеством с Альянсом… Его руки были по локоть в крови невинных, а он!.. Гордон невозмутимо наблюдал за душевными терзаниями друга. Барни сжал кулаки, пытаясь сглотнуть здоровенный ком в горле: — Пошли меня уже нахуй и покончим с этим. — Нет. Он попытался отстраниться, однако Фримен прижал его к себе, осторожно пробегаясь ладонью по форменным штанам. — Это необычно. Но совсем не отвратительно, Барни. Какая мне к черту разница, какие у тебя гениталии? Я люблю тебя любым. Внутри у Калхауна все еще больше смешалось. Ненависть к себе и вина разъедали его изнутри, выталкивая слова Фримена из сознания. — Я не считаю тебя отвратительным, Барни, — повторил Гордон по слогам, пытливо вглядываясь в измученные серые глаза. — Прекрати уже терзать себя из-за того, что не в силах изменить. И я сейчас говорю не только об особенностях строения твоего тела. Барни втянул голову в плечи, дрожа, как щенок на морозе. Крупные слезы струились по его лицу. — Могу я дотронуться до тебя? Ком в горле Барни мешал ответить, мешал дышать. Гордон смотрел на него этим своим теплым, как солнечный зайчик взглядом, и все летело в тартарары. Калхаун кивнул, медленно, будто во сне беря Фримена за руку и укладывая ее на свою промежность. От звука расстегиваемой ширинки он вздрогнул, словно от выстрела. Прикосновение холодных пальцев к паховым волосам было электризующим. Никто посторонний до сих пор не дотрагивался до его нового органа и даже не видел его. Только Гордон был достоин такого уровня доверия, только Гордон и более никто в этом и смежных мирах. — Спасибо, — Фримен мягко улыбнулся, — позволишь мне поласкать тебя? Барни пронзило удивление, но он снова кивнул, разрешив себе плыть по течению. Фримен своей любовью разбил его страсть к страданиям и самобичеванию, оставив после этого странную ноющую пустоту, как после удаления гнилого зуба. Прокладывая себе дорогу промеж половых губ, его нежные пальцы скользнули по капюшону клитора. В животе Барни что-то сладко сжалось, его дыхание пресеклось. — Что со мной происходит? — Калхаун был застигнут врасплох своими ощущениями. Никогда еще они не были настолько яркими и глубокими. Его бросило в жар, а странная прозрачная влага, сочащаяся из его тела, делала осторожные поглаживания все более и более приятными. — А что ты чувствуешь? — Фримен с любопытством склонил голову в той самой манере, от который у Барни всегда колени подкашивались. — Что оно м-мокрое и горячее, — неловко пробубнил Калхаун. — Ты просто возбужден, — весело сообщил ему Гордон, — знаешь, что я думаю? — Что? — Барни был напуган. Гордон придвинулся ближе, мурлыча ему на ухо: — У тебя самая прекрасная большая мохнатая писечка, что я встречал. А повидал я немало. — Ой, заткнись! — Барни рассмеялся, чувствуя немалое облегчение от его слов. — Не заставляй меня ревновать, ты, хренов жиголо. — Никого после тебя, — голос Гордона понизился до интимного шепота, от которого по спине Калхауна пробежали мурашки. — Ты мой единственный и неповторимый. Кончики пальцев обвели лепестки плоти, обрамляющие вход во влагалище, порождая легкую приятную дрожь. Из Барни со свистом вырвался воздух — жалкая пародия на стон. — Хочу попробовать тебя на вкус, — возбужденно выдохнул Гордон. — Можно? — Чего?! — опешил незнакомый с подобными развлечениями Калхаун, однако его тело уже ответило за него: между ногами стало очень и очень мокро. — Хочу нюхать тебя. Целовать. Вылизывать, — пальцы Гордона нажали на припухшую вульву сильнее, заставляя Калхауна задыхаться, как после пробежки в полном облачении. — Ну это уже за гранью добра и зла, Гордон, — все еще сомневался Калхаун. Но полный искреннего желания и восхищения взгляд Фримена, брошенный на его полуобнаженное тело, стер все намеки на сопротивление. — Ай, да делай с ней, что хочешь, — грубовато ответил Барни, чтобы скрыть свое стыдливое предвкушение. Он позволил снять с себя штаны и белье, уложить себя на лопатки. Благоговение и нежность на лице склонившегося над ним Гордона вызывали такую сильную боль в груди Калхауна, что глаза снова защипало. Он всхлипнул от первого невесомого поцелуя чуть пониже пупка. Второй, еще ниже, осторожный, но ощутимый. Третий на границе со спутанной проволокой черных волос. Четвертый, там где только начинают приоткрываться половые губы. И пятый, самый чувственный, на глянцево блестящей плоти. Калхауна подбросило от ощущений. Ни один, даже самый потрясающий минет не мог с этим сравниться. — Стоп! — заорал он в панике. Гордон послушно отстранился, хотя и тяжело дышал. Капли смазки блестели на его приоткрытых губах. — Я сделал тебе больно? — с тревогой спросил он. — Слишком ярко, слишком… Непривычно, — виновато пробормотал Барни. — Я буду очень нежным, — пообещал Гордон, — ты этого заслуживаешь. Ну вот, опять! Опять по его лицу предательски текут слезы. Но вместе с тем они принесли Барни покой и освобождение. Он столько лет стыдился, прятался, искал искупления, что как наркотик требовало все больших и больших доз, дабы залатать расползающуюся в душе прореху, появившуюся в ней после того, как Калхаун посмел потерять Гордона. Барни ослеп от горя и вины, он утопил себя в ненависти к себе, ночь за ночью мучимый кошмарами, как его возлюбленный погибает, напоследок с презрением выплевывая горькое слово «трус». Калхаун бросал себя в самое пекло, надеясь умереть, как герой, но судьба издевательски оставляла его в живых. И вот Гордон во плоти, ни капли осуждения в его глазах, лишь любовь и желание. И Барни решил беззаветно им отдаться. — Поцелуй меня еще, — вырывается жалобное. — Бля! Губы жадно скользят по коже. Калхаун отчаянно стонет, когда они обхватывают его клитор и нежно ласкают. Он наконец перестает анализировать чувства и просто растворяется в них. Гордон носом зарывается в его киску, рот прижимается чуть ниже, а язык проникает внутрь, обводя стенки влагалища. Невероятные ощущения. Ноги сами собой разводятся шире, мышцы расслабляются, давая Фримену забраться еще глубже. Барни не был уверен, есть ли у него девственная плева, но, к его радости, ее присутствие или отсутствие не помешали Гордону доставлять ему необыкновенное удовольствие. Пососать сжимающуюся дырочку, ловко извиваться языком внутри. Вперед, назад, пощекотать. Стоны Калхауна становятся выше и громче, воздуха начинает не хватать. — Ты такой красивый, — шепчет Фримен, облизывая губы, и следующее его прикосновение заставляет Барни взорваться, совсем не так, как раньше, когда импульс толкал его бедра вперед, вырываясь из его тела, но наоборот, вглубь, внутрь, в самое сердце. — Живой? — видя, как Калхауна после разрядки размазало по спальному мешку, Гордон широко улыбнулся. — Вроде да, — Барни слабо приподнял уголки губ в ответ. — Не проси меня удовлетворять себя, я кончился. — В другой раз, — Фримен лег рядом. Дождавшись, когда любовник наденет штаны обратно, он заключил его в объятия. — И только после того, как я доведу тебя до множественных оргазмов. Калхаун порозовел, всматриваясь в лукавые щелки изумрудных глаз. — Звучит… Интригующе. Впервые за время жизни в новом качестве, Барни задумался о том, что будет, когда и если Сопротивление доберется до Поля Подавления Рождаемости и отключит его. Есть ли у них с Гордоном шанс создать новую жизнь? Барни грудь передавило от этих мыслей, и когда он рискнул поделиться ими с Фрименом, тот ответил: — Я был бы счастлив, Барни. Сердце Калхауна подпрыгивало, ставя себе синяки о внутреннюю сторону ребер. Не уснуть. Открывающиеся перед ним перспективы в равной степени как пугали, так и вселяли надежду. С широко открытыми глазами он наблюдал, как Гордон засыпает с улыбкой на устах. В глазах Барни в третий раз за сегодняшний вечер стояли слезы — столько он не плакал за целую жизнь.