Дети Бабочек

Белая Роща, 3:07

— Помнишь наш первый раз? — промурлыкал Гордон, поглаживая отросшую щетину Калхауна. — Конечно, — хмыкнул тот, — ты начал раздевать меня еще в вагонетке. На лице Магнуссона можно было запеканку жарить, так он покраснел. Гордон тихо рассмеялся, нежно проводя большим пальцем по изгибу его задорной улыбки. В их убежище царила полная темнота, Барни лишь слабо улавливал блеск очков и глаз любимого. Оттого его прикосновения ощущались ярче, порождая искры под кожей. Мелкий град громко стучал по тенту палатки, словно обуреваемый бессильной злобой на все живое; изо рта вырывался пар, а плед, один на двоих, сползал то с ног, то с плеч. Фримен включил обогрев костюма, и прижиматься к нему было до мурашек тепло, хоть и жестко. Подрагивая, пальцы Калхауна скользнули по острым ребрам, выступам и углам HEV 5. Ни одной плавной линии в противоположность мягким губам и свободным от перчаток рукам. Барни разделся полностью, чувствуя, как горячий металл выдавливает лямбду на его груди, как клеймо принадлежности, как шершавая ткань дразнит живот и внутреннюю сторону бедер. — Тебе было больно? — шепнул Гордон в его губы после долгого, соленого от пота и запекшейся на лице крови поцелуя. — Да, но это было не важно, — ответил Барни, жадно возвращая поцелуй и прорываясь в протяжный стон от того, как юркая ладонь Фримена скользит промеж их тел — солнечное сплетение — диафрагма — пупок — пах. Кажется, его кожа превратилась в один сплошной пожар и прикосновения к ней — любые — делали его невероятно мокрым. — Ты стал таким чувствительным, — Гордон с любопытством ущипнул второй рукой сосок Барни, заставив его вздрогнуть, — что ж, я с удовольствием доведу тебя до того состояния, когда важным будет только твое желание кончить. Барни стонал от каждого поцелуя на сочащейся истомой коже. Он буквально задыхался от страсти, а по животу словно грузовик проехал. Горячие поцелуи на мужественной волосатой груди с напряженными сосками, не менее волосатый живот и большая сочная киска… — Хочу утонуть в ней своим лицом, чувствовать, как твои горячие соки облепляют мою кожу, когда ты брызжешь на мой язык… — хрипло нашептывал Гордон, разводя ноги Калхауна, после чего буквально впечатываясь в его промежность лицом, всасывая его крупные половые губки в рот, облизывая и смакуя его большой клитор, и двигая, двигая языком, из-за чего Барни громко захныкал, испытывая самый потрясающий оргазм в своей жизни, а Гордон все целовал и целовал его, бросая изумленного любовника в следующий виток наслаждения и следующий, и следующий… — Боже, я возбужден как мальчишка, — Барни почти плачет, чувствуя свой собственный вкус на губах, — мой хер стоит, как Цитадель в лучшие свои годы. И вдруг спрашивает: — Ты уверен? — Да… да, да, да, — всхлипывает Калхаун, — Гордон, я хочу от тебя ребенка. Влажное дыхание у виска срывается, точно пистолет давший осечку: — Слышать это от тебя… просто пиздец как заводит. Крышу срывает нахуй. — А от этого? — Барни валит его на спальный мешок, взбираясь на бедра и почти вскрикивая, когда рука Фримена пробирается промеж его потных бедер, расстегивая ширинку на HEV 5: — Делай с ним все что хочешь, — страсть звенела в голосе Гордона, как в сожженных дочерна углях, — я так хочу в твою киску, клянусь, во мне просыпается отбойный молоток от твоего вкуса и мысли, как ты меня впускаешь к себе, играешь со мной… арргх! Барни прижался лбом к его лбу, часто дыша от упрямо прорывающейся сквозь похоть боли. Неловкими толчками он наконец насадился на Гордона и замер. — …Пиздец. — Ага. Оба замолчали в шоке. Затем Барни потянул бедра вверх, и Фримен с шипением выгнулся: — Боже… боже, боже, боже! Да, мой сладкий, давай, давай! Порочный, жирный, вкусный жар прокатился по нутру Калхауна от этих слов. Пальцы Гордона сжали его ягодицы и потянули назад, мелкими упорными рывками Барни сел на него и снова встал, содрогаясь от трения его твердого хуя о раскрытое влагалище. Это было умопомрачительно. Каждая эмоция, каждый вздох, каждое движение, каждый стон входили в него вместе с членом Фримена, ткань костюма пропитывалась его естественной смазкой, смешанной с преякулятом его мужчины. Длинный, толстый член… чуть покачивать бедрами в стороны, пробуя разные углы. Барни был удивлен тем, сколько эрогенных зон предлагал его новый орган. Особенно ему было хорошо, когда его вульва вдавливалась посильнее в Гордона, резонируя с дрожью его тела. С мягким, но отчетливым причмокиванием его влажных складок вокруг ствола, подчеркивающим, как он раскрывается, как он отдается. Приятно шлепаться о него яростно бедрами, чтобы эти удары тела о тело отдавали в клитор, усиливая наслаждение. — Ты просто восхитительный, — с надрывом вырвалось у Фримена, — о черт, я не могу больше. Его пальцы настигли Барни с двух сторон, нажимая на сухой сжатый анус, напоминая о тех славных ощущениях, когда член долбил прямо по простате, ритмично и жестко, и теребя пульсирующий от ласк клитор… складывая сложный паззл его раздвоенной мужчина/женщина души воедино в потрясающе свободном и ярком наслаждении. Он чувствовал все, каждую их с Гордоном клетку, каждую их с Гордоном жидкость. И он знал — это произошло. Он знал, что когда Гордон покинет его, спасая этот проклятый мир, он не останется один. Гулкая пустота полей подавления больше не стискивала его чрево глухой невнятной болью невозможности и разочарования. Барни обнял Фримена за шею, зажмуриваясь и просто впитывая его тепло внутри себя. — Я люблю тебя, — сбивчиво произнес он, — и буду счастлив носить частичку тебя в себе. Гордон обнял его в ответ крепко-крепко: — Очень надеюсь, что у меня теперь вдвое больше причин надрать Альянсу задницу. Барни рассмеялся и скатился с него. Он не хотел глубоко анализировать то, что они только что сделали, и что это стало возможным только благодаря Советникам. Он просто хотел жить дальше в покое и гармонии с самим собой, с тем, какой он теперь есть, пусть привыкнуть ко всему этому до сих пор трудно. Ему не была интересна этическая сторона вопроса или какая-либо еще кроме его любви к Гордону и любви Гордона к нему. — Ты необыкновенный, — Фримен зарылся носом в его шею, — я уже по тебе скучаю. Береги себя. — Разве что от бесконечных расспросов Айзека, — хмыкнул Калхаун, — мы обязательно справимся. Одевшись, он снова прижался к пышущему теплом костюму, точно кот к батарее. Засыпая в объятиях Гордона, он не думал о предстоящей разлуке, лишь о том, где бы раздобыть смесь для кормления ребенка, и что если это будет мальчик, он никогда в жизни не назовет его Уоллесом.