Бог дарил иллюзию

      Прошедшие месяцы. США сосредоточился на работе так, как никогда раньше. Был замотивирован конкретно. Но и ждал какой-то награды, хоть и не обговорённой. Но он её получит, за старания. Ведь, Аль-Каид был уничтожен, хотя остатки всё-таки умудрились сбежать и присоединиться к ИГИЛ, который объявил войну всему миру. И эта проблема будет ещё долго мучить большую часть стран мира. Как минимум ближайшие десять лет точно. Всё равно проблемы. Но с того разговора, с того дня, когда Алексей посоветовал ему сосредоточиться на своей стране, стало даже… легче что ли? Работа начала идти уже уверенней, а сам Америка больше общаться с русским на незамысловатые темы. Узнать о его семье, увлечениях и друзьях. И, как на зло, тот говорил только о человеческой жизни, ни разу не упомянув о том, кем он был раньше. Штатам это уже надоело. Он эти месяцы терпел, делал вид, что и вправду всё забыл по-пьяни, но и у его терпения есть пределы. Он решил пойти на риск, хоть это и не в его стиле. Как говорится, пан или пропал.       Вот он и сидит, смотрит, как Алексей твёрдо и уверенно ждёт приказа или ещё чего, что в голову Штатам взбредёт. Хотя тут может быть и самое абсурдное, что свет не видывал. Был случай, когда Америке нужно было лично кое-куда съездить, ну, и подумал он, что можно прогуляться по городу. Его лицо не узнают, он его прячет на выходе из здания Белого дома. А Алексей следом, кончено же. Слежку никто не отменял. И это был самый утомительный день в жизни Алексея Захарова, под бывшим именем — Советский Союз. ВСЮ ЭТУ ЧЁРТОВУ ДОРОГУ, США просил что-то купить, что-то принести, носить его пакеты. Заставил на дерево лезть, чтоб кошку снял, потом помочь потерявшейся девочке, понести ещё и пакеты прохожего старика. Да много чего ещё. Нет, просьбы сами по себе безобидные, но когда их так много. Они собираются как огромный комок действий, и уже вспоминается тело человека, а не воплощения. А американец в тот день как ходил бодрый с самого утра, так и ходил. Под конец дня, коммунист не выдержал и буквально просил Америку сесть в машину и уехать. А не идти до его дома пешком. Была бы его воля, бросил бы надоедливого США здесь, на дороге, но нет, работа у него такая, следовать и защищать. Хотя они в дополнение берут ещё и работу няньки, в какой-то степени.       Сейчас, стоя перед этим самым воплощением, русский думал о том, что ещё эти Штаты может придумать. Ему тогда казалось, что тот специально его выводил. Но Совет не сдался, так что американец, видимо, решил его окончательно добить. Интересно, что на этот раз? Хотя, судя по его глазам, Америка настроен серьёзно. Нет той игривой улыбки и хитрых глаз, жаждущих лицезрения чужих мучений. Лишь серьёзная холодность. От этого Алексу стало не по себе. Нет, не СССР, а именно Алексею. Тело отреагировало на столь пристальное внимание, да так, что мурашки пробежались по спине, и ноги чуть задрожали. Тема обещает быть серьёзной. — Але… Нет. Я устал притворяться все эти месяцы, будто ничего дальше своего носа не вижу. Поэтому спрошу прямо. Кто ты такой? — Я не… — И не надо мне тут на ходу выдумывать какие-то отговорки. У меня было достаточно времени для того, чтобы убедиться, что ты бывшее воплощение. Мой единственный вопрос — кто именно? — Вы… — Да я помню свой пьяный бред и все его составляющие. Но сейчас не об этом. Кто. Ты. Такой?! —… — Я понял. Можешь идти.       США, лишь тяжко вздохнув, посмотрел в след выходящему Алексею. Он знал, что это будет адекватный, хоть и бесполезный, разговор. Он не так уж сильно рассчитывал, но надеялся, что ему хотя бы намекнут. О том, кто это, было всего три варианта: ГДР, Чехословакия и СССР. И сколько бы Штаты не думал об этом, но именно в последнем варианте он был не уверен больше всего. Насколько он знал Союза, тот бы не остался здесь, среди американцев, даже под дулом пистолета. Но… что-то в нём было знакомое. Те же глаза, взгляд, мысли. Он был консервативным, хоть и уступчивей, чем прошлый Совет. Он был уже… другой. Сложно сказать, кто это точно. За тридцать лет, всё могло кардинально поменяться. А движимые временем и мысли и поведение и взгляд, всему свойственно меняться. Но в душе Штаты надеялся, что он не ошибся.       Союз, как только покинул кабинет, тяжко вздохнул. Вот чего он точно не хотел, так это именно этого вопроса. Эти месяцы были самой постоянной рутиной, которую он не хотел бы испортить. И что ему делать? Нет, он, конечно, замечал изучающие взгляды и то, что Америка обо всём в курсе. Его предположения о том, что США не знает его конкретную личность, успокаивала и была подтверждена сегодня. Но… этот вопрос, пусть и не так сильно, но застал его врасплох. Чего-чего, а именно такого неожиданного и спонтанного рассекречивания он не ожидал. Думал, что всё пойдёт к этому… постепенно. Может, он начнёт задавать вопросы, чтобы он где-то прокололся и да, были моменты, когда коммунист что-то да проболтал о прошлой жизни. Но Штаты этого явно не замечал. Всё тогда перемешалось, как специи. Уже не ясно, что правда, а что ложь, придуманная на ходу. Русский думал, что делать дальше, но к своему удивлению, первое, что пришло ему на ум — это признаться. Да, рассказать, что он сам Советский Союз и всё. Почему именно это, он знал. За эти месяцы они с американцем стали хорошо общаться, гулять, как друзья. Было весело. Совет уже и не помнит, когда последний раз так веселился с кем-то. Иногда он тоже вставал на середине дороги, смотрел на спину воплощения и в горле застревала фаза: «Я СССР». Каждый раз он открывал, и закрывал рот, после чего весь день ходил с чувством тяжести на душе. Он верил, или же ему хотелось верить, что после признания своей личности США ему ничего не сделает. Примет это, и они будут жить как дальше. Он телохранитель, а тот воплощение.       Единственное, что сейчас Союз может сделать, хотя бы на первое время, это просто молчать. По крайней мере, сделает вид, что он не слышал этого вопроса, да и самому Америке это было трудно. Он просто сказал, что тот свободен, не стал докапываться или угрожать, а дал ему выбор. Он ему позволил, и, может, к разочарованию Штатов, но коммунист не собирался рассказывать об этом. Осталось два или три месяца, и он уедет. Лучше ничего за собой не оставлять и не привязываться. Его существование должно быть неизвестно до самого конца. Совет всё-таки вздохнул, перестал стоять у стены и, бросив секундный взгляд на дверь кабинета, ушёл. Ему лучше быть тише воды и ниже травы. Кто знает, чем это закончится?

***

      Прошло пару дней. Оба игнорировали друг друга и даже «Добрый день» не говорили. Просто была работа, как в самом начале. Он телохранитель; Штаты — тот, кого надо охранять. Не больше. Больше не было тех забавных разговоров или простого времяпрепровождения. Только работа. И Линда это замечала. Она видела, что общение США с Алексеем было на пользу им обоим. Штаты выглядел довольным впервые за долгое время. А сейчас, эти двоя будто с похорон вернулись. Может она сможет помочь? — С вами всё хорошо? Господин США? — Стоя перед воплощением, спросила секретарша. — Да, более или менее. А что? — Просто охранник молчит, и вы тоже. Немного непривычно. — Ничего такого, это ведь его работа. — Да… вы правы.       Не помогло. В дальнейшие дни всё было точно также. Оба игнорировали друг друга, вот только Америка в этот раз крупно засиделся. Он не выходил из кабинета вот уже больше двух суток, а может и больше. Для страны это не страшно, но всё-таки… Что ЕЩЁ такого произошло, что он не выходит так долго? Союзу с его инстинктом, подсказывающим о какой-то неправильности ситуации, нужно было проверить. Так, на всякий случай. И здесь нет больше никаких причин! Он не волнуется за него! Нет! Это его работа.       И сколько ещё ты будешь прикрываться работой?       Коммунист решился и открыл дверь кабинета. Он осторожно, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь, но не до конца. Стоящая внизу Линда, которая видела такую же картину, была обеспокоена. Американец стоял спиной к ним, смотря в стену, и просто не двигался. Даже не реагировал на звуки или шёпот. — И как долго он вот так простоял?       Шёпотом спросил русский у коллеги. Такое же тихое: «Не знаю», ответов не дало. Но, если судить по тишине и обеспокоенному взгляду секретаря, то прилично так простоял. Союз решил в стороне не оставаться. При том, такое поведение совершенно не свойственно Штатам. Он обычно весёлый, может строгий, надоедливый и до раздражения озабоченный нытик. Но чтобы он вот так стоял и задумался? Да ещё и так долго… Никогда. Коммунист, уже не обращая внимания на то, что дверь может скрипнуть, прошёл внутрь. Линда поспешила уйти оттуда, решила не вмешиваться. Не хочет попасть, так сказать, под горячую руку. Алекс даже намеренного сделал громкие шаги — ноль реакции. Только подойдя к нему, он мог понять, что же заставило воплощение так забыть про время.       США всё это время стоял и смотрел на картину на стене. Совет приметил её ещё когда зашёл сюда в первый раз, как телохранитель. Она была единственной картиной в кабинете и… не сильно привлекла его внимание. Но ему стоило бы присмотреться. Картина Сергея Лосицкого — «Надежда», гласила пометка на раме под картиной. Она оригинальная. Видно. На картине изображена молодая девушка, вернувшаяся в родной дом после войны, где потеряла ногу. Сюжет полотна очень тяжёлый для многих. Молодая девушка, вернувшаяся с фронта инвалидкой, стоит на одной ноге у зеркала. На одной стороне картины изображены платья. Висящие на двери шкафа платья — показаны как возможность вспомнить свою довоенную жизнь, полную радости и счастья. На другой стороне — стоящие костыли, показывающие, что так как раньше уже не будет никогда. И зеркало — перед стоящей в серой шинели молодой девушкой, которая упершись о стол, задумчиво склонила голову перед своим отражением. Автором передан весь трагизм войны — исковерканные судьбы, перечёркнутые потерями близких, потерями счастья.       Название картина носит — «Надежда». А автор прокомментировал это как — «Ко Дню Победы. Посвящается памяти моей бабушки Надежды Панкрышевой». Конечно, большинство приняло это, как уважение и любовь к бабушке ветерану. От чего собственно и название. Но, кажется, Америка нашёл в ней совершенно другой смысл. — Знаешь, почему я повесил сюда эту картину? — Неожиданно прозвучал вопрос от Америки, который даже взгляда не бросил в сторону русского. —… — Она напоминает мне о том, что не всё можно решить войной. — То же самое есть и на американском гербе. — Сказал Союз, имея ввиду герб США. Орёл держит тринадцать стрел и оливки. Оливки — как показатель мира, а стрелы —готовность к войне. — Я про картину. — Уточнил американец. — Это логично. Картина войны и девушки инвалидки. — Это видишь ты. Я вижу в этой картине что-то, что написано мне. — Что же? — Немного не понял его слов коммунист. — Видишь белое красивое платье, висящее на шкафу? Оно показывает лёгкость и счастливую жизнь девушки до войны. А справа костыли, как суровую реальность и потерю. Казалось бы, слева счастливое прошлое, а справа всё тяжёлое бремя и его последствия. Одним словом, суровое будущее. Но… — Но? — Но это не так. Видишь коробку рядом с платьем? Там всего одна туфля. Каждый раз, как она будет делать шаг с костылями и смотреть вниз, будет видеть одну туфлю и то, чего лишилась. — Это… прискорбно. — Смотря на картину и подмечая детали, добавил Алексей. — Нет, это счастье. Теперь посмотри на правую часть картины. Видишь открытое окно? — Да. — Видишь ли ты, какое чистое небо за окном? Это награда. Её нога. Она отдала ногу, чтобы видеть не тусклое небо, пахнущее дымом и смертью, а чистое и ясное небо, прекрасного следующего дня. — Опуская взгляд, она видит потерю, но поднимая, видит цену и награду. — Да. Я думаю, художник пытался показать нам, что всё имеет свою цену. И иногда, награда стоит того, чтобы за неё бороться.

Возможно, ты был прав.