Dungeons

ФРАНЦИЯ, 15 ВЕК Темпест гнался за ветром, и на мгновение ему показалось, что он может поймать его. Мы больше не были лошадью и всадником, наша обычная борьба за господство утихла несколько часов назад. Пролетая над полями, мы стали единым целым. Те немногие прохожие, которых мы встречали, смотрели на нас, разинув рты, потому что черная как смоль лошадь с расплывчатым на спине человеком в капюшоне являла собой поистине впечатляющее, но приводящее в замешательство зрелище, и не один крестьянин перекрестился, когда мы пролетали мимо. Меня переполняла энергия. Забыв все свои тревоги, я чувствовал себя живее, чем когда-либо, мчась по Луаре с ветром на лице и могучей лошадью подо мной. Я больше не слышал ядовитого голоса матери, шипевшей на меня, что я отклонение природы. Не видел и лица отчима, пылающего ненавистью, когда он смотрел на меня — постоянное напоминание о том, что он не в силах контролировать жену. Не было ни интриг, ни войн, ни сражений. Нет, теперь все это исчезло. Было только возбуждение и скорость. Когда мы прибыли в Тиффож, оба были приятно измучены напряженной поездкой. Бледный мальчик осторожно подошел к нам и протянул руку за поводьями, когда я спрыгнул с лошади. Я оттолкнул ладонь мальчика. — Ты пожалеешь об этом, парень. Я сделаю всё сам. Иди и объяви о моем прибытии своему хозяину. Я Никлаус, граф Майклсон. Мы все уже давно поняли, что аристократия имеет дело только с аристократией, и именно поэтому Элайджа заставил каждого английского правителя со времен Генриха II Плантагенета в 12 веке признать титулы, которыми Генрих наградил всех нас тогда. В других европейских странах это было еще проще, так как никто никогда не осмеливался сомневаться в титулах иностранных аристократов. Мы с братьями и сестрой никогда не стремились к рангу выше графов и графинь, так как это неизменно привлекало бы слишком много внимания и могло помочь Майклу выследить нас. И все же в наших отношениях с представителями аристократии титулы были императивом. Мальчик поклонился и, не отрывая глаз от земли, указал в сторону большой группы дубов справа. — Господин граф найдет конюшню за деревьями. Первая гнедая уже приготовлена для твоей лошади, Votre Grandeur. Я кивнул и повел Темпест в указанном направлении. Несколько часов спустя, после того как я отдохнул и подкрепился в преувеличенно щедрой комнате, куда меня провели, появился слуга и сообщил, что барон ожидает меня к обеду в большом зале. Я отмахнулся от него, внимательно рассматривая себя в одном из зеркал от пола до потолка, из которых, казалось, была построена комната. Не из тщеславия я оценивал свою внешность более пристально, чем обычно. Нет, это была чистая тактика. Барон был широко известен своим бурным, разгульным образом жизни, и ему нужно было признать во мне родственную душу, а это означало, что самые изысканные одежды имели место быть. Если слухи о колдуне на его стороне были правдой, существовала слабая возможность, что внушение может не работать. Я должен быть готов к любым непредвиденным обстоятельствам, даже если мне придется проникать в тайны Жиля де Рэ старомодным способом — обаянием, тонкостью и хитростью. Настоящих интеллектуальных игр ожидать не стоило, так как барон не славился своим острым умом. Я спустился по внушительному лестничному пролету в большой зал, по пути любуясь обширной коллекцией картин барона. Одна из них привлекла мое внимание, и я остановился, чтобы рассмотреть её поближе. Это была красивая русская икона, покрытая золотом, изображавшая трех ангелов, собравшихся вокруг стола. У меня перехватило дыхание, и я подумал: «Невозможно!» Я слышал об этой работе, но ходили слухи, что она таинственным образом исчезла вскоре после того, как русский художник, по имени Андрей Рублев, закончил ее. Все еще захваченный абсолютной тайной этого эфирного произведения искусства, я услышал слабый звук и обернулся. Барон Жиль де Рэ стоял у подножия лестницы и с удивлением смотрел на меня. — Это действительно то, что вы подозреваете, дорогой господин граф, — заметил он мрачным, властным голосом, многозначительно глядя на картину. — Тогда я должен поздравить вас, барон де Рэ, поскольку это, пожалуй, самое прекрасное произведение искусства, которое когда-либо покидало пределы русского королевства. Троица… Я впечатлен, — вежливо ответил я, склонив голову с улыбкой. — За ужином вы должны рассказать мне, как оно попало к вам. Барон в свою очередь поклонился, и я спустился по лестнице, чтобы пожать его протянутую руку, используя время, чтобы оценить его внешность, так же как он рассматривал меня. Разумеется, он был безукоризненно ухожен, темные волосы обрамляли его голову, как шлем, а усы были закручены по последней моде. Однако глаза были его самой заметной чертой. Они были очень темными, почти черными, с чем-то на дне, что напоминало почти незаметное свечение красного. Если бы я все еще был человеком, то, возможно, нашел бы их очень смущающими. Вот как, вероятно, выглядели бы глаза Дьявола. Ну, поправил я себя, не совсем. В конце концов, мои глаза были голубыми. Я улыбнулся в предвкушении. Это будет действительно забавно. Я никогда в жизни так не ошибался… За обеденным столом нас было всего трое. Третий человек был представлен мне как один из ближайших друзей барона, мсье Франческо Прелати. Он был невысокого роста, со странным непривлекательным лицом бледного цвета, а на спине начинал образовываться горб. Этот человек напомнил мне монахов, с которыми я столкнулся в очень уединенном североитальянском бенедиктинском монастыре почти столетие назад. Никогда прежде я не видел такого непристойного скопления уродства внутри и снаружи. Это было просто противно. Когда я услышал, что упомянутый монастырь был сожжен пару лет спустя, кремируя почти каждого монаха в его толстых стенах, то подумал, что тот, кто поджег монастырь, оказал человечеству большую услугу. Прелати почти не разговаривал во время обеда, и те несколько слов, которые он выкинул, были произнесены неприятно высоким тембром, который был полной противоположностью глубокому голосу де Рэ. Но я чувствовал сильную ауру, окружавшую его. Итак, первый слух оказался правдой. Барон действительно использовал своего личного колдуна, и, судя по мрачной энергии, которую он излучал, он был очень глубоко укоренен в темной магии, которая, конечно, не могла убить меня, но была способна доставить некоторые неудобства. И я почувствовал еще кое-что — слабый запах вербены в воздухе. Я не слишком удивился, но все же — как они узнали? Застольная беседа вращалась в основном вокруг политики, войны и искусства, как это было принято в те времена. Де Рэ не был интеллигентным человеком, но недостаток интеллекта он восполнял решительностью и некоторой примитивной проницательностью. Я подозревал, что колдун был движущей силой всех его достижений, и лениво задавался вопросом, какова была цена Прелати за его рабство. Речь шла не о деньгах или имуществе. Что ж, если я хочу это выяснить, то мне лучше приступить к выполнению поставленной задачи. — Итак, — осмелился я спросить, пока мы ждали, когда подадут десерт. — Барон де Рэ, насколько я понимаю, Тиффож — всего лишь одна из ваших многочисленных величественных резиденций. Не здесь ли вы предпочитаете проводить большую часть своих дней? Я, конечно, уже знал, что всё так и было, но мне хотелось перевести разговор на более близкое окружение. — Именно, господин граф. Тиффож предлагает определенные… удобства, которые не всегда доступны мне в других моих замках. Его близость к реке также имеет большое преимущество. — Как же так? Барон испытующе посмотрел на меня и ответил: — Вы человек светский, граф Майклсон. Я уверен, что вы поймете потребность человека в уединении, когда он занимается своим делом. — Вы абсолютно правы. — Именно так я и думал. Ну что ж, достаточно сказать, что река — это необходимость для меня, как и многие вещи, которые мне было бы трудно взять с собой в путешествие. Он поднес стакан к губам и жадно выпил. Его речь начала слегка сбиваться. Хорошо. Я заметил, как он на мгновение перевел взгляд на Прелати, словно ища поддержки. Колдун оставался неподвижным, но опустил веки, затем снова поднял глаза. Он явно соглашался. Ах, значит, мы куда-то добрались! — Насколько я понимаю, господин граф, вы тоже цените уединение, — заявил барон. Мои глаза сузились. Да, он знал, кто я такой, и было совершенно ясно, что он узнал это не сам. Колдун не мог знать ни того, ни другого, пока не увидел меня во плоти. И все же они были готовы. Опять же, кто их предупредил? — Разве в жизни каждого человека нет таких аспектов, которые лучше держать в неведении? — спокойно ответил я. — Очень точно сказано, господин граф. И ходят слухи, что в темноте вы чувствуете себя как дома, не так ли? Я довольно злобно улыбнулся его жалкой попытке заставить меня открыться ему. Он мог быть маршалом Франции, но был глуп, высокомерен и поверхностен. — Мне нравится думать о себе как о человеке, чей дом там, куда его влечет настроение. Я не принимаю и не уважаю никаких границ. И, если не ошибаюсь, вы того же мнения, барон де Рэ. — Мирские человеческие ограничения не применимы ко мне. Похоже, мы с вами родственные души. — И как это, скажите на милость, человеческие ограничения не распространяются на вас, дорогой барон? — спросил я, теперь уже искренне забавляясь. Какой самонадеянный идиот! Я заметил, как Прелати заерзал на стуле, явно нервничая. И не без оснований, так как ему лучше не забывать, в чьем присутствии он сейчас обедает. — Если вы позволите, господин граф, после обеда я устрою вам небольшую демонстрацию. Уверен, что вы найдете это весьма поучительным. Но вот и наш десерт. Я искренне надеюсь, что он вам понравится, так как был создан в вашу честь. Я наклонил голову, пряча довольную улыбку. Демонстрация. Был ли он на самом деле настолько невменяемым, чтобы заниматься своими предполагаемыми извращениями в присутствии свидетеля? Или он обманывал себя, думая, что, будучи тем, кем я был, я мог бы наслаждаться ими? Я, может быть, и монстр, но не извращенец и не тот, кто считает пытку детей развлечением. Мимолетная мысль о Хенрике промелькнула у меня в голове. Мой младший брат был растерзан оборотнем, и это была моя вина. Я любил его так сильно, больше, чем любого из моих братьев и сестер, и между нами была очень сильная, особая связь, но я не смог защитить его, будучи простым человеком. Его мучительные крики преследовали меня и по сей день, и даже спустя четыреста с лишним лет чувство вины и боль не утихли окончательно. Ни один ребенок не заслуживает таких страданий. Я отогнал эти мысли прочь, когда подали десерт — замысловатую композицию из фруктов и пирожных. — Барон де Рэ, пожалуйста, передайте мои искренние комплименты вашему повару. Ужин был изысканным, и это творение действительно выглядело впечатляюще. — Я непременно так и сделаю. Он поднял свой кубок, я повторил его движение. Прелати не пил, и его нервозность, казалось, только возрастала. Я поднял вилку и наколол одно из пирожных. Барон тоже начал есть, поэтому я взял в рот пирожок и проглотил его целиком. Внезапно комната закружилась, а мой рот и горло словно разорвало кинжалом. Я больше не мог дышать. Этот проклятый французский ублюдок накормил меня вербеной! Неужели он настолько глуп? Должно быть, колдун сказал ему, что меня нельзя убить, так что же это значит? У него было желание умереть? Что ж, я был бы более чем счастлив услужить — они уже мертвецы, и умрут они медленно и мучительно. Господи, боль в горле становилась все невыносимее. Пытаясь встать со стула, я почувствовал, как мои ноги подкосились и рухнули на пол. Последнее, что я увидел, был Прелати, стоявший надо мной, раскинув руки и бормочущий какое-то заклинание. Единственное слово, которое я смог разобрать, было «иммобилитас». Потом все потемнело. Очнувшись, я обнаружил, что сижу в кресле, привязанный к подлокотникам веревками, которые жгли мне кожу. Опять вербена. Желая тряхнуть головой, чтобы прогнать остатки охватившего меня оцепенения, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Озадаченный, я попытался поднять руки и ноги — безрезультатно. Я сосредоточился на логическом мышлении, пытаясь найти ключ к тому, что произошло. Они накормили меня вербеной — я упал; Прелати пробормотал… «Иммобилитас». Несчастный колдун использовал на мне заклинание обездвиживания. Легкий порыв тревоги промелькнул по моему телу. Потеря контроля не была чем-то, что я слишком любил, не то чтобы мне действительно было чего бояться. Я закрыл глаза, быстро сосредоточившись на прекрасной русской иконе, которую видел сегодня утром. Перебирая каждую деталь картины, я чувствовал, что мой разум успокоился, а беспокойство исчезло. Вместо этого я сосредоточился на том, что сделаю с Прелати, когда все закончится. Большинство заклинаний тогда были временными, поскольку магия, как и все остальное, все еще развивалась, так что через несколько часов я буду свободен. Может быть, через день. Он и до этого подписал себе смертный приговор, но теперь ему предстояло не только умереть мучительно, но и страдать так, как никто в истории. Я сохраню его живым и здравомыслящим достаточно долго, чтобы довести до полного безумия от боли. Пока я составлял в уме список подходящих орудий пыток и размышлял о том, чтобы дать Колу возможность выместить свою вездесущую агрессию на Прелати и де Рэ, услышал, как скрипнула открывшаяся дверь. — Прошу прощения за причиненные неудобства, господин граф, — раздался за моей спиной мрачный голос барона. — Но я не одобряю никаких беспорядков во время моей маленькой демонстрации, которую, я уверен, вы поймете, как только мы начнем. Он обошел мой стул и теперь стоял лицом ко мне. Я мог только закатить глаза. Барон усмехнулся. — Ах, я и забыл, что вы еще и говорить не можете. Он издевался надо мной. Он посмел издеваться надо мной! Мне придётся изобретать новые пытки, потому что я не мог придумать известного способа, который удовлетворил бы мое неистовое желание причинить боль этому человеку. Он, очевидно, прочел это в моих глазах, потому что отшатнулся и уставился на меня с явным страхом на лице. Будь у меня такая возможность, я бы рассмеялся. Де Рэ был таким трусом и так явно заблуждался, полагая, что его колдун защитит его от чего угодно, что было бы более чем восхитительно наблюдать, как он умоляет о смерти. Дверь снова со скрипом отворилась, и я услышал две пары шагов. Мужчина и ребенок. — А, вот и ты, Франческо. Как раз вовремя, так как наш уважаемый гость только что снова присоединился к нам. А теперь давай посмотрим, что ты нам сегодня принес. В его жизнерадостном голосе слышались жадные нотки. Прелати появился в поле моего зрения, волоча за собой испуганного крестьянского мальчика лет восьми-девяти. Он был светловолосым, очень худым, и его глаза, казалось, вылезли из орбит. Колдун подтолкнул его к де Рэ, который грубо схватил его за руку и вытащил в слабый свет свечей, чтобы получше рассмотреть. — Очень мило, Франческо. Ты слишком хорошо меня знаешь, не так ли? Он подмигнул колдуну, затем снова посмотрел на мальчика, в его черных глазах было ненасытное желание. Он провел рукой по волосам паренька и погладил его по щеке, мурлыча: — Тебе понравится, малыш. Ну, по крайней мере, вначале. В остальном я не так уверен. Глаза мальчика стали еще больше, но он храбро молчал, и у меня скрутило живот. Я пытался заставить свое тело повиноваться мне и двигаться, но это было бесполезно. Я был обречен смотреть. Чувствуя тошноту до кончиков пальцев, я не сводил глаз с обреченного парнишки. Мне ничего другого не оставалось, как попытаться молча донести до него, что он здесь не один и что я заставлю этого совершенно невменяемого сумасшедшего заплатить стократно. Почему-то мне показалось, что мальчик все понял. Он не сводил с меня глаз, и я видел, что это придавало ему сил. Несколько часов спустя, когда его крики уже давно затихли, а останки тела были небрежно отброшены в угол комнаты, я все еще смотрел на то место, где свет в его глазах наконец угас. Через некоторое время снова послышались шаги. Это был Прелати, и на этот раз один. Я смотрел на него с полным отвращением. Он не прикоснулся к мальчику после того, как втащил его в комнату, но я видел удовольствие в его глазах, пока он наблюдал за этой сценой. Колдун был очень доволен собой, и я понял, что такова была его цена. Он хотел быть здесь, быть свидетелем разврата своего господина. Может, он и был ведьмаком, но в то же время очень больным. Подойдя ко мне, он достал небольшой нож и кубок. Не говоря ни слова, Прелати сделал порез на моем предплечье и позволил крови вылиться в сосуд. Я прищурился, глядя на него. Что он собирался с ней делать? Через минуту он взял кубок и подошел к маленькому столику, который до сих пор ускользал от моего внимания и где уже ждала такая же чаша. Он налил мою кровь во второй кубок, взял что-то похожее на свой гримуар и начал бормотать заклинание. Я разобрал пару слов: «брат», «реаниматор», и «зеркало». Неужели он собирается оживить своего брата, чтобы присоединиться к веселью? Я начал все больше расстраиваться из-за своего паралича и только стал представлять себе следующую картину, чтобы укротить мое нетерпение, когда колдун вышел из комнаты и некоторое время не возвращался. Как только он вернулся, то направился прямо ко мне с кубком в руке. Я посмотрел на него с угрозой в глазах, и он на секунду даже отшатнулся. Затем Франческо снова придвинулся ближе, раздвинул мои губы и сунул между ними кубок. Мои глаза сузились еще больше, но у меня не было выбора, кроме как проглотить содержимое. Я чувствовал вкус собственной крови, смешанной с чьей-то еще, и еще каких-то ингредиентов, которые не мог точно определить. Когда Прелати отодвинул чашу, я почувствовал, как тонкая струйка крови потекла у меня изо рта. Какое-то мгновение ничего не происходило. Но меня это не обмануло — он был очень способным колдуном, и что бы ни придумал, скоро это подействует. И я был прав. Сначала была только легкая дымка, опускающаяся на мое зрение подобно облаку и затуманивающая окружение. Я почувствовал, как внутри пробирается холод, и понял, что, что бы ни случилось, мне это не понравится. Снаружи послышался шум, вопль и что-то похожее на пощечину. Дверь открылась, и я почувствовал, как мое оцепенение усиливается. Что-то действительно было не так, но моя голова не могла долго удерживать какие-либо связные мысли. Я не только не имел никакого контроля над своим телом, но и разум теперь тоже подводил меня. Я слышал, как де Рэ и еще один ребенок вошли в комнату. Боже, только не это! Де Рэ повернулся ко мне и довольно театральным жестом вытащил дитё из-за спины и подтолкнул ко мне. Сквозь затуманенное зрение я разглядел мальчика с темными длинными волосами и большими голубовато-серыми глазами. Совсем как у меня. ХЕНРИК! Нет! Хенрик умер более четырехсот лет назад у меня на руках! Но это был он, не было никаких сомнений, я узнаю своего младшего брата даже спустя вечность, его лицо никогда не исчезало из моей памяти. Выражение глубокой радости появилось на его лице, когда он узнал меня. Мальчик посмотрел на меня теми доверчивыми глазами, которые я так отчетливо помнил, и прошептал: — Ник? Мое сердце разрывалось, когда я слышал его голос после стольких веков, и страх в его тоне вызывал желание закричать. Он, конечно, ожидал, что я вырву его из рук барона и приведу в безопасное место. Я перевел взгляд с Хенрика на де Рэ и увидел на его лице то же тошнотворное, безумное желание, которое раньше было направлено на другого мальчика. НЕТ, НЕТ! Только не это! Только не Хенрик! Нет! Пожалуйста, нет! Боже, я должен двигаться! Мне казалось, что моя голова вот-вот лопнет от того, как отчаянно я пытался заставить себя вырваться из этого заклятия. Я на мгновение закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и каким-то образом вызвать свою собственную магию. В конце концов, моя мать была ведьмой, так что во мне тоже должно быть что-то от ее силы, не так ли? Но я не мог. Сидя в кресле, парализованный, как и прежде, я смотрел на Хенрика, которого де Рэ теперь дергал за цепи, свисавшие с потолка. Он защелкнул кандалы на запястьях Хенрика, все это время брат не сводил с меня глаз. Обвиняющих, вопрошающих, испуганных. Де Рэ подошел к столу и, по-видимому, выбирал какой-то инструмент из величественной коллекции, в то время как Прелати просто стоял и наблюдал с болезненной жадностью в глазах. Барон вернулся с зазубренным ножом и, подойдя к Хенрику, одарил меня безумной улыбкой. Я пытался. Боже, как я пытался! Проклиная Богов и одновременно умоляя их, я чуть не сошел с ума. Мой маленький Хенрик, мой любимый брат, которого я уже однажды потерял и оплакивал веками, которого, будучи человеком, я поклялся защищать и так жалко потерпел неудачу. Он был здесь, не более чем в десяти футах от меня, ожидая, когда я, наконец, буду верен своей клятве. Все внутри меня кричало, выло и разрывалось от паники. Я наблюдал, как моего младшего брата разрезают, разрывают на части, избивают, насилуют. Его ужасные крики наполняли комнату, глаза были устремлены на меня. Они были полны ненависти, отвращения, и он был так прав, ненавидя меня! Все, что случилось с ним, случилось и со мной. Заклинание отражало на мне всю боль Хенрика. Каждый удар, каждый порез, нанесенный ему, был нанесен и мне, но я не замечал боли, а даже если бы и заметил, мне было бы все равно. Хенрик смотрел на меня, пока де Рэ мучил его так, как я и не считал возможным, снова и снова. Я был совершенно бесполезен. Я был предателем. Моей единственной целью в жизни было защитить свою семью, и я снова предал их. Мой младший брат… это была моя вина, как и много веков назад. Затем мой разум опустел, и я отключился от всего. Я закрыл глаза. Я оставил Хенрика умирать в одиночестве. Он очень долго молчал. — Через несколько часов после того, как все закончилось, Меня нашел Элайджа. Во-первых, он был обеспокоен моей поездкой, и, вопреки моему мнению, интуиция его не подвела. Он увел меня из темницы, и мы уже собирались уходить, когда я услышал, как стучит моя лошадь. А потом… — Твой отчим. Он убил Темпест. Он стоял за всем, что произошло в тот день. — Как.? Кэролайн откашлялась. — Элайджа сказал мне. Пожалуйста, не сердись на него, я вроде как умоляла его сказать мне. Но он не знал, что на самом деле произошло с тобой там. — Я никогда не говорил ему о Хенрике. Ни разу. Он понятия не имеет. Он будет ненавидеть меня всю оставшуюся вечность. Кэролайн смотрела на него, не обращая внимания на беззвучные слезы, которые текли по ее лицу. Его голос был надломлен, а глаза намеренно избегали контакта с ней. — Клаус, — прошептала она в ужасе. — Он не станет! Никогда! О Боже, я не знаю, что тебе сказать. У меня нет слов… — Нет слов, чтобы сказать мне, какой я никчемный неудачник? Пожалуйста, не напрягайся, — прорычал Клаус и начал подниматься. Кэролайн схватила его за руки и потянула назад. — Ты что, спятил? Клаус, ты ни в чем не виноват! Ты был обездвижен, черт возьми, что ты должен был делать? Ты не мог двигаться, ты не мог говорить, и ты должен был смотреть! С чего ты взял, что подвел брата? — Это был мой долг, — почти закричал он. — Я был его старшим братом и уже однажды позволил ему умереть! Каковы бы ни были обстоятельства, это была моя обязанность — заботиться о нем! Вместо этого я позволил ему быть изнасилованным, замученным и убитым! И я… — его голос дрогнул. Кэролайн притянула его к себе, не обращая внимания на его нерешительное сопротивление. Она позволила им обоим упасть обратно на кровать и обняла его так крепко, как только могла, притянув его голову к себе на плечо, как тогда в Тромсе, и переплела свои ноги с его. — Ты что? — спросила она очень тихо. — Я закрыл глаза, Кэролайн! Меня не было с ним, когда он умер. Я бросил своего младшего брата, потому что не мог видеть ненависть в его глазах! И я никогда не горевал, ни разу за шестьсот лет, потому что был слишком труслив, чтобы смотреть в лицо воспоминаниям! Без предупреждения Клаус уткнулся лицом в изгиб ее плеча и заплакал. Он плакал вечно. Сердце Кэролайн разрывалось из-за него с каждым безутешным рыданием, с каждой безутешной слезой, и оно срасталось с каждым разом, когда он прижимал ее к себе, с каждым отчаянным прикосновением его ладоней к ее волосам, лицу, рукам. Она не произнесла ни слова, обнимая его и позволяя ему возместить шестьсот лет подавленного траура. Как он мог даже подумать, что это была его вина? Одна только мысль о том, через что ему пришлось пройти, заставила ее пролить еще один поток беззвучных слез. Неудивительно, что он даже не хотел видеть её в этой проклятой комнате! Она вызывала в воображении видения, которые давал ей Прелати; как она была в отчаянии, потому что не могла пошевелить даже пальцем ноги, чтобы помочь Клаусу, пока его пытали! И насколько хуже, должно быть, было Клаусу. В какой-то момент среди ночи он начал постепенно успокаиваться. Кэролайн гладила его шею, прижавшись щекой к его волосам, когда он прошептал: — Ты не ушла. Она крепко зажмурилась. Как сильно этот человек ненавидит себя, думая, что она действительно уйдет из-за чего-то, в чем он даже не виноват? — Я же тебе говорила. Он приподнялся на локтях и посмотрел на нее впервые, казалось, за несколько часов. — Разве ты не должна испытывать ужас и отвращение? — Так и есть. Я даже не могу сказать, сколько. Прелати, де Рэ и это чудовище, твой отчим — самые ужасные подонки, каких только можно вообразить! В английском языке нет подходящего слова, чтобы точно описать их! — А как же… я? Кэролайн вздохнула. — Клаус, я могу только повториться. Ни в чем из этого не было твоей вины, и никто на Земле никогда не обвинит тебя в том, что случилось с Хенриком. Кроме тебя, конечно, — она помолчала. — Почему ты не отключил их? Если у кого и было на это полное право, то только у тебя. Так почему же ты этого не сделал? — Я оставил брата одного, я позволил ему умереть. Самое меньшее, что я мог сделать — это сам пройти через испытание подавления воспоминаний, нуждаясь в десятилетиях, даже веках, чтобы взять их под контроль, — он покачал головой. — Это даже близко не походило на то, что я заслужил бы вместо этого. Глаза Кэролайн расширились. — Ты никогда не выключал их, чтобы наказать себя? Он не ответил. Она коснулась его щеки кончиками пальцев и увидела, как его глаза закрылись от ее ласки. Такой ранимый, такой сильный, такой сломанный, такой… Клаус. Кэролайн, ну же. Ты чувствуешь это, уже давно чувствовала, так что признайся уже. Она напряглась, когда последнее осознание дошло до нее. Это было все для нее. Она никогда не насытится Клаусом. И эта мысль была так прекрасна, что просто ужаснула ее. Теперь он смотрел на нее, чувствуя перемену в ней, но, очевидно, не зная, что с этим делать. Когда она не ответила, он покачал головой и ущипнул себя за переносицу. — Элайджа согласился бы со мной, как и другие мои братья и сестра. — Нет! Не только потому, что это не твоя вина, Клаус, но и потому, что у них та же проблема, что и у меня, когда дело касается тебя. Клаус пристально посмотрел на нее, приподняв бровь. — И что же это за проблема, скажи на милость? Она склонила голову набок и слегка пожала плечами. — Они любят тебя. Тишина. Он выпрямился, все его тело полностью напряглось. Не было ни малейшего движения, когда он выдохнул: — Кэролайн, что ты говоришь? Она посмотрела на него, и в горле вдруг застрял комок. Кэролайн ответила почти шепотом: — Я люблю тебя, Никлаус. Это… это то, что я хочу сказать. Он полностью замер. — Я тебе не верю. Ответ прозвучал как удар хлыста, как рефлекторная реакция. Конечно, не веришь. — Клаус Майклсон, — тихо сказала она. — Тебе тысяча лет. Ты видел всё и всех и знаешь, как отличить правду от лжи. Ты же меня знаешь. Так что посмотри на меня. Посмотри мне в лицо и скажи, что я тебе лгу. Кэролайн встретилась с ним взглядом. Какова бы ни была цена, она с радостью заплатит ее за этого человека. Я знаю, что ты ненавидишь это, Кэролайн. И все же… Она сглотнула. — Посмотри мне в глаза и внуши. Его глаза расширились от шока. Клаус взял ее голову в свои руки и очень долго смотрел ей в лицо, но не сделал этого. Он не внушил ей. Положив руки по обе стороны его шеи, ее глаза сказали ему все, что вертелось внутри нее. Ее радость от того, что она наконец-то оказалась верна своему сердцу, ее тоска и боль от того, что он только что сказал ей, ее всепоглощающее желание, ее страх потерять его, не зная наверняка, чувствует ли он то же самое. И вся глубокая, необратимая, искренняя любовь к нему, которая так переполняла ее. — Кэролайн, — беспомощно прошептал он. Клаус поцеловал ее с таким обожанием, что ей показалось, будто ее сердце раздулось до размеров воздушного шара. С тех пор как они впервые соприкоснулись, между ними была прекрасная близость, но это было что-то совершенно новое. Кэролайн не была уверена, что сможет справиться с тем, как все внутри нее вдруг загорелось таким образом. Для нее не было пути назад. Они раздевали друг друга медленно, не отрывая глаз. Руки Клауса блуждали по всему ее телу, лаская легкими прикосновениями, от которых ей казалось, она парит в воздухе. Его губы задержались на ее шее, медленно целуя каждый дюйм чувствительной кожи, а затем в том же мучительном темпе двинулись к груди. Каждая ласка, каждое мягкое прикосновение его губ к ее коже говорили о том, что никто никогда не давал ему того, что она только что дала. Он боготворил ее. И Кэролайн знала, что будет любить Клауса до самой смерти за его невыразимую нежность. Когда она больше не могла терпеть сладкую агонию, то прошептала: — Клаус? — Да, моя дорогая? Как одно слово может заставить меня растаять? Она скользнула ногами по обеим сторонам его тела, чувствуя, как его твердая длина касается ее бедра. Она нуждалась в нем больше всего на свете. — Дай мне почувствовать тебя. Глаза первородного исказились в чем-то, отдаленно напоминающим боль, но его дрожащий вздох сказал ей, что это не что иное, как самые грубые эмоции. Он положил руки по обе стороны ее головы, позволяя своим рукам ласкать ее волосы так, как она любила, и вошел в нее еще медленнее, чем в тот день. Когда Клаус наполнил ее полностью, то поднял девушку так, что она оказалась у него на коленях, обхватив торс ногами. Нежно поглаживая ее бока, он заглянул ей в лицо и снова поцеловал. — Займись со мной любовью, Кэролайн. Очень медленно. Она двигалась в том же мучительно томном ритме, что и он раньше. Ей было невыносимо терять хоть на секунду даже один дюйм контакта с его кожей, точно так же, как она не могла оторвать от него глаз. Это был самый интимный момент, который она когда-либо испытывала, и он почти убил ее, особенно когда внутри постепенно начало что-то искриться. Ее дыхание участилось, но она не ускорила темп, и он тоже. Клаус пристально смотрел на нее, в его глазах было полное очарование, губы приоткрылись, дыхание стало тяжелым. А потом началось легкое покалывание в пальцах ног, которое двигалось вверх по ногам, распространяясь по всему телу в ее голову. Золотая волна маленьких взрывов спиралью поднялась из ее сердца, чтобы встретить покалывание в остальной части тела. Она смотрела в глаза Клауса, беспомощно подставляясь медленному, невыносимому оргазму, который полз по ее телу, безжалостно таща ее к краю, о существовании которого она даже не подозревала. А потом Клаус сделал один небольшой скользящий толчок под ней. Вселенная взорвалась. Кэролайн не издала ни звука. Она не могла ни ахнуть, ни закричать, ни пошевелиться, потому что все ее тело было парализовано этим сладостным, глубоким и обжигающим душу оргазмом. В этот самый момент сдавленный шепот Клауса перевернул вверх дном всю ее взрывающуюся вселенную. — Всегда и навечно.