Meine liebe

      Что есть красота? Созданное матерью природой тело, чей облик определяет набор генов родителей, чей облик ровно также определяет набор генов других людей? Это рулетка, до боли простая, но не несущая в себе интереса и азарта, ведь от тебя самого ничего не зависит. Все происходящее с тобой — стечение обстоятельств, нечто предписанное даже не тебе, а твоим предкам. Из поколения в поколение. Быть может, красота — нечто рукотворное? Кропотливая работа чудного мастера, вкладывающего в своё произведение душу.       Карл не считал себя красивым, ведь в него создатель не вложил ничего, только отобрал самое ценное и невосполнимое. Он отныне и навсегда — моральный урод, деспотичный и эгоцентричный.       Хейзенберг видел красоту именно в трудах мастера, в рукотворном и крайне сожалел, что большинство его творений представляли собой не более чем ходячий труп с парочкой «улучшений». Грубая работа грубого человека. Но остальное не практично, не нужно, остальное — бессмысленная услада для глаз, не более. Роскошь в его положении— это что-то непозволительное.       И вот спустя столько времени он создал нечто…прекрасное? Пусть эта девушка и не являлась изначально куском гниющего мяса, но, будем честны, была близка к этому. Какой кропотливой и тонкой работой было создание изящных протезов, заменивших в последствии поврежденные, буквально перемолотые в одно сплошное месиво конечности. Насколько чудными казались Карлу эти аккуратные механизмы, чуть шелестящие и тихонько постукивающие шестерёнки, сокрытые под узорчатыми металлическими пластинками. И это была его, чёрт возьми, работа. Эта девушка — сплошное эстетическое наслаждение.       Отчего же он так старался, вкладывая запретно огромное количество сил в эту работу? Стоило ли виться так рьяно над полудохлым телом, напоминающим местами кровавый фарш?       Ему захотелось. Он просто захотел и сделал это. Как и всегда, в первую очередь Хейзенберг ориентировался на свои желания и потребности. Сейчас ему хотелось заиметь в жизни если не что-то прекрасное, чем он целиком и полностью будет обладать, то хотяб воспоминания об этом. Да как он, в самом-то деле, может кем-то обладать? Как это будет двулично с его стороны — корить Миранду за её собственничество, но при этом уподобляться ей.       Красота для него — не только эстетика, красота для него —разум, свобода мысли. Чистое сознание, не отравленное какой-либо дрянью, тело и душа, не изъеденные изнутри проклятым Каду.

Хоть с одним бы человеком говорить бы как с собой.

      Любое физическое уродство является лишь позорным плевком в воду, по сравнению с наличием внутри этой мерзкой дряни, которую так любезно Миранда подарила всем своим горячо любимым «детям».       И вот ты снова торопливо шагаешь по коридору за Карлом, звучно отбивая непонятный ритм на грязном полу металлическими ступнями. Внутри борются чувство страха и пытливый интерес к личности своего провожатого.       На этот раз дорога оказалась длиннее, но, подобно первому разу, шли вы в тишине. Коридорчики и помещения огромной, как выяснилось, фабрики сменялись один за другим. Иногда в поле твоего зрения попадали уродливые существа, слегка напоминающие людей, но ничего человеческого во взгляде не имеющие. Они скрывались в темноте множества закоулков и уголков, кровожадно скалясь в твою сторону, словно единственное их желание — напасть. Ускоряешь шаг, быстро нагоняя Карла.       — Они тебя не тронут, — мужчина обернулся, с интересом наблюдая за тем, как ты боязливо озираешься по сторонам на сияющие в темноте «огни».       Коридоры фабрики как-то плавно и совершенно незаметно сменились тёмным каменным коридором, который, как ты рассудила, скорее всего являлся подземным ходом. Воздух здесь был холодный и сырой, заставляющий съёжиться и выдохнуть облачко тёплого пара.       Если ты все правильно поняла, то выйти вы должны были уже у «Мисс-огромной-суки», но кто это такая для тебя было решительно непонятно. Вообще всё происходящее было загадочным, оттого леденящим душу.       —Так, — Хейзенберг резко остановился, а ты, вовремя это не заметив, впечаталась ему в спину. Мужчина хмыкнул, чуть нагнулся к твоему лицу и, взяв за щеки обеими руками, облаченными в кожаные перчатки, продолжил, — я уже упоминал, что действовать стоит не от балды, верно? Ты ведь умеешь рассуждать, знаешь, когда стоит делать вид, что все хорошо и ты ничего запретного не задумала, — он недвусмысленно улыбнулся, заставляя тысячи мурашек пробежать по твоей спине.

«Он знает?»

      —Сейчас мы войдём в хорошенький домик дорогой сестры Димитреску, — окончание фразы он словно выплюнул, до того пренебрежительно это прозвучало, — и ты будешь отныне возиться с ней и её тупыми жужжащими дочурками. Если, конечно, сможешь проявить достаточно благоразумия и не убиться в первый день.       Ты судорожно втянула в себя воздух, вглядываясь в черты освещаемого лишь догорающей свечкой лица.       —Зачем Вы меня туда ведёте?       Физиономию Карла вновь озарила лучезарная улыбка, словно стало ему нестерпимо смешно от наивности озвученного вопроса. Ты сконфуженно отвела взгляд, но буквально в ту же секунду ощутила лёгкий шлепок по щеке, как бы призывающий не отвлекаться.       —Ну так я и сказал. Ты просто часть игры, куколка, —внезапно мужчина потянул тебя на себя, грубовато, настойчиво. Его губы оказались где-то около твоего уха, после чего раздался вкрадчивый и весьма серьёзный шёпот, — но я бы очень хотел, что бы ты всё же не сдохла. Если умирать, то явно не от рук огромной сучары-кровопийцы или, что ещё позорней, от своры мясных мух, которых она именует дочерьми, так?       Его дыхание было горячим, а голос — умиротворяющим и до боли убедительным. Ты не знала почему в душе наступает спокойствие, когда стоило бы волноваться и задаваться множеством вопросов. Главным из них, пожалуй, был бы вопрос о том, как можно доверять человеку, которого видишь впервые, знаешь около часа, который говорит странные вещи и уклоняется от ответов на простые вопросы. Вместо того, чтоб озвучить свои опасения, коротко киваешь.       —Я понимаю, Карл.       Он отпрянул, восхищенно смотря прямо в твои глаза.       —Вот, говорил же, что ты можешь, когда хочешь, правильно отбирать информацию для озвучивания. Ну, вперёд.       Резко перехватив твою руку, мужчина прокрутил тебя на месте, словно вы танцевали вальс. Выглядел он, стоит отметить, взволнованно, точно вот-вот должно исполниться нечто судьбоносное.       Пройдя несколько лестниц и огромных деревянных дверей, которые вернее было бы назвать воротами, ты оказалась в поразительной красоты зале. Своды его были богато украшены, из подсвечников лился чарующий золотой свет, благородно сияющий на позолоченных фарфоровых амфорах, расставленных у стен. Карл шёл, казалось, не замечая всей этой красоты, в его лице вновь читалась скупая серьезность.       —Карл Хейзенберг, какой неожиданный визит, — ты резко подняла голову на звук женского голоса, раздающегося откуда-то с лестницы, — надеюсь, что ты по какому-то особо важному делу.       —Да, мамаша, я по чертовски важному делу, — на лице Карла откуда-то вновь взялась улыбка, но она была какой-то мерзкой, до тошноты фальшивой, словно даже этот жест в адрес собеседницы был непозволительной роскошью.       В отличие от своего спутника, держащегося весьма солидно, ты стояла с округлившимися от страха глазами, стараясь незаметно прижаться к чужой руке. Заметив это, мужчина ухватил тебя за ладонь и рывком отправил в неуклюжее пешее, прямо к трёхметровой вампирше, свысока за вами наблюдающей.       —Альсина, любовь моя, самая огромная из всех сучек, которых мне доводилось встречать, вот, взгляни. Матерь Миранда хотела сделать тебе маленький подарочек, чтобы потешить твоё конское эго и заставить тебя проронить животрепещущую улыбку. Распоряжайся ей как хочешь, — Хейзенберг выставил ладони вперёд, предупреждая возможную агрессию со стороны Димитреску, — это за место тех монашек, которых ты замучила в своём уютном подвальчике.       —Хейзенберг, устраивай свои клоунады, — леди многозначительно оглядела тебя, — где-нибудь в другом месте. А этот плод больной фантазии сумасшедшего гения отправь в ряды своих гнилых подопечных.       —Неужели ты противишься воле Миранды?       —Ничуть, Карл, —Димитреску презрительно скривила губы, произнося имя Хейзенберга, — просто скептически отношусь к твоим словам. Ты — дитя, которое под гнётом своих хаотичных мыслишек готово выкинуть множество дуростей.       — Если эта тебе не нужна, то можешь её сожрать. Моё дело — выполнить поручение. В крайнем случае отдай на растерзания своему инсектарию, порадуй детишек.       Ты со страхом наблюдала за диалогом, чувствуя, как стынут от ужаса кибернетические конечности.       Высокая леди внезапно для тебя горько вздохнула, будто бы пытаясь смириться с происходящим.       —Ладно. Уходи, Карл. А этот «Подарок» можешь оставить.