Поцелованный смертью

      Намджун сидел в машине и поглядывал на высокое зеркальное здание, принадлежащие мэру Вэйта, не решался выйти и начать наступление. Не просто переговоры, не просто визит, тяжелая задача, с которой нужно справиться, лишь один вариант и ничего больше. Альтернатива? Цербер таких слов не употребляет, не любит, когда разочаровывают, расстраивают. — Намджун, мы приступаем? — бестиарий рядом ни на шутку заволновался, предполагая, что главный передумал и они уедут отсюда ни с чем. — Да, Шин, за дело, — Ким надел солнцезащитные очки до середины переносицы и вышел из машины, застёгивая одинокую пуговицу чёрного пиджака. — Повелевай и властвуй, — раззадоривает себя и совершает первый заветный шаг к цели. Может, армии посланников нет рядом, но есть боевой дух в теле и жетон, который наполняет силой и уверенностью. Десяток бестиарий положит сотню обычных воинов, вера в себя — счастливый билет.       Ким, с надеждой охраной за плечами, доходит до главного зала ратуши, за дверью его уже ждёт мэр, полагающий, что сегодня получит хорошее финансирование.       Блондин стучится и кривится от отвращения к самому себе, такие лестные поступки совершает, прежде чем войти культурно спрашивает. Культура поведения, бестиарии проявляют уважение только по отношению к Церберу и к персоне в клане выше по званию, у Нама же этот круг начинается и смыкается на Чонгуке. Натягивает лицемерную маску дружелюбия и ступает на тропу внутренней борьбы.       Кабинет зеркальный, светлый, мебель неприметная, полностью покрывает длинную стену за спиной мэра, близ него, на синем диване сидит неизвестная девушка, лучезарно улыбается, приближенный парень стоит возле мужчины столбом у рабочего стола, как верный дряхлый пёс, они — блики, не важны и исчезнут, Наму насрать на имена, детали во внешности. Мешки с кровью, лижущие жирный толстый зад не достойны внимания. Пестрый, старомодный ковёр покрывает лакированный паркет — полная безвкусица, что в людях, что в интерьере.       Глава города выглядит счастливым, улыбается голливудской вставной унитазной улыбкой, костюм идеально выглажен, прелестно обтягивает круглый живот, лысина блестит под яркими лучами солнца, неприятно слепит, кривое зеркало, да и только. — Мистер О, прошу, я ждал вашего визита, — мэр подводится и учтиво протягивает руку для приветствия, Нам её пожимает и делает заметку продезинфицировать руки дважды после. — А это? — лысый недоговаривает, обрывается на полуслове, указывая вопросительным взглядом на стоящего позади гостя — Шина, держащего толстую папку и двух высоких, как шкафы, охранников в масках. — Мой секретарь, — лжёт консильери, — безопасность, сами понимаете, деньги не малые, — говорит в привычной правовикам манере, приторно сладко, при этом щурится в улыбке, обнажая одинокую ямочку на щеке, именно она станет для мера чёрной дырой, бермудским треугольником.       Без приглашения садится напротив, в удобное кресло, первым, опуская важный момент, демонстративно устанавливает одно негласное правило — для посланников нет правил в чужом доме. Мэр Ангор молча опускается в своё почётное кожаное кресло и сканирует блондина взглядом, тот не спешит снимать солнцезащитные очки, некультурно, неуважительно, странно. — Не могли бы вы… — начинает мужчина, Намджун уверенно перебивает. — Перейдём сразу к делу, я хочу порт, без проблем механизм продолжит работу в привычном ритме, за символическую пеню, сорок процентов от доходов с каждой водной поставки. Договор в папке, нужно только взмахнуть навороченной ручкой, инкрустированной сваровски, — Ким кивает в сторону подставки, на которой поблёскивала ручка, усыпанная камнями, очередная безвкусица, Ангор — Бритни Спирс на пенсии. — Чего? Сопляк, молоко подотри с подбородка, слышалось мне, ты пришёл инвестировать, а не вымогать, — толстяк смеётся, громко, противно, его подчиненный поддерживает, лишь девушка на диване навострила ушки, внимательно слушает, следит за чужаками тихой лисицей. — Советую вооружиться слуховым аппаратом, ебаный поклонник очка, — Нам в оскале застывает, мэр возмущённо подрывается с места, слюной от ярости прыскает. — Сел на место, бешеная шавка, — по-хозяйки закидывает ногу на ногу и щёлкает пальцами, Шин реагирует на сигнал и бросает папку на стол, не ступая навстречу главе города ни шагу. — Пошёл вон, наглец гребаный, радуйся, поблагодари Деву Марию, что я сегодня добрый и тебя с позором не депортирую! — кричит с визгом, как маленькая обиженная шлюха, мужчина не осознаёт своего печального положения, честь шаткую отстаивает. — Накали зрение, изучи бумаги, если я уйду, тебя насмерть забьют розочками твои же горожане, читай, — Намджун расслабленно устраивается в кресле, ему в кайф подобные диалоги, все идёт по плану.       Девушка позади шумно усмехается, постукивает десятисантиметровым каблуком лакированных лодочек по части паркета, не покрытого ковром. Ким из-за интереса оборачивается: на ней короткое блеклое розовое платье из последней коллекции известного дизайнера, массивные серьги в ушах покачиваются от малейшего движения, миниатюрные часы поблёскивают на хрупком запястье, миловидное личико игривое, зеленые большие глаза с иронией глядят на него неотрывно, внимательно, тягуче, пухлые губы в нюдовой помаде плотно сжаты, длинные чёрные накладные ресницы парят в воздухе, птичка вот-вот улетит, каркнуть не забудет. «Она не правовик» — выносит бестиарий вердикт, лишняя здесь, слишком похабная аура, излишне самоуверенная, восторженно наблюдает как он мэра в грязь втаптывает, упивается? — Клевета! — Ангор со свей дури бьет кулаками о стол и оперативно закрывает папку, чтоб парень позади краем глаза не успел прочесть ни слова, интересные иллюстрации разглядеть. — Выпей корвалол, попустись, я бизнесмен, без железных фактов не заявляюсь в логово противника, не хочешь же со мной воевать? — Нам отвлекается от созерцания, как оказалась, красотки, довольно смотрит сквозь темные очки, даже цвет чернеющую душонку мужчины не украсит, только кровь, алая, непрерывным потоком из артериальной фонтаном изливающаяся. — Со мной лучше дружить, крепко, прямо как на фотографиях, личико не знакомо? — Киму противно, педофилов и торговцев людьми нужно драть во все дыры палкой, обмотанной железной проволокой, а не дружбу заводить. Такими удобно управлять, подчинять, затягивать удавку потуже, оставлять один единственный вздох, чтоб смог пропеть согласие. — Поганцы, — шипит парень близ мэра и подходит к Наму, охрана тут же движется на него, Намджун подрывается на ноги, опережает, четким движением кулака ломает тому нос, пуская кровавый фонтан на белоснежную рубашку. — Нет так нет, мог бы и сразу сказать, — блондин безразлично пожимает плечами, будто ничего не произошло, не обращая должного внимания на трехэтажный мат избитого. — До встречи на гражданском суде. — Стой, — мэр давится своей гордостью, как безвкусной манной кашей, — на, вымогатель, — листает папку к договору и не глядя подписывает, его яйца раскалёнными щипцами зажали, нет времени думать, решение приходит быстро. — Если это попадёт в прессу или в другие руки, я… — Мои люди прибудут через неделю, проинформирую, решай проблему с портом, деньги в коридоре в сундуке, символический миллион, чисто откупиться, — Нам опять перебивает, теряет драгоценное время на пустую болтовню. — Если один из них пропадёт, погибнет, вся папочка разлетится по стране, я понятно изъясняюсь? — указывает Шину забрать папку, посланник гордо подходит к столу и выбирает из толстых сморщенных пальцев заветную папку. — Более чем, — огрызается мэр, ослабляя галстук на сальной шее, давление подскочило, воздуха не хватает, его нагло обворовали, до нитки. — Приятно иметь с Вами дело, мистер Ангор, — Намджун натягивает лживую, наигранную ухмылку и гордо покидает помещение.       За спинами десятка посланников стучат каблучки, девушка активно перебирает длинными ножками вдоль коридора, бежит за ним, под напором темные, длинные, струящиеся до поясницы, локоны разлетаются во все стороны, в легкое гнездо превращаются. — Простите, постойте, — девушка громко зовёт незнакомца, преграждает собой путь, улыбается во все тридцать два, миниатюрную сумочку к груди прижимает, на каблуках почти с высоким Намджуном ровняется, на пару сантиметров уступает. — Отойдите, пожалуйста, — Шин культурно просит, женщин трогать не принято, женщин, никак к делу не относящихся. — Я на минуточку, прошу, — низко кланяется в знак извинения и переключается на нужный объект, впереди стоящий. — Не могли бы мы поговорить наедине, в более неофициальной обстановке? Меня зовут Суа, — бестолково продолжает улыбаться. — Чего же вы хотите, Суа? — Ким с неподдельным интересом осматривает фигурку с макушки до пят и возвращается к ярким глазам. Бесстрашная какая, не глупая, хорошо в роль вошла. — Спонтанный долгий диалог за чашечкой кофе, мой отец хочет передать вам тёплый привет, — завуалированно объясняется, Намджун обдумывает предложение. Дочь мафиозника, пришла одна, ещё и с мэром крутится, интересно. — Лысый постель греет, красотка? Я с женщинами дела не веду, — опускает подбородок, чтоб она увидела его вызов во взгляде и с флиртом подмигивает. — Мэр хороший человек, когда ест и молчит, и глотает дуло моего отца по гланды, не приравнивайте меня к сброду. Так что, пообщаемся? — Суа придерживает на лице треснутую после оскорбления маску, напротив угроза, а не инвестор, которого они хотели переманить, ситуация в корне изменилась, ей придётся унижаться ради бизнеса. — Поехали, из охраны бери двух парней, ни больше, иначе разговора не будет, угрожать с порога не приемлю, вы же не принудите меня нарушить правило? — соглашается на авантюру, ему бояться нечего, банальные меры безопасности не помешают, все же прилетел по делу и должен вернуться к главе с хорошими новостями. — Конечно, — радостно хлопает в ладошки, барби отыгрывает на Оскар.       Ресторанчик небольшой, уютный, парочка сидит в углу, подальше от окон, может Ким красотой очарован, но рассудка не лишился, снайперы не байки. Охрана блондина сидит за соседним столиком, напротив них ребята девушки, внешне в корне отличаются: деловые костюмы против пляжных прикидов. — Мы хотели пополнить казну, но вы нас обокрали, — Суа бесшумно перемешивает пенку латте, намалёванными губами надувает обиженную уточку. — Как есть, — Намджун к своему кофе не притронулся, заказал для виду, ни с чьих рук не будет принимать ни напитки, ни еду. — Отец знаком с Вами, у него выгодное встречное предложение. — Я не веду дела с женщинами, скажу ещё раз, — отрезает Нам и снимает очки, глаза от тёмных стёкол устают, девушка напротив опасливо на него косится, черты лица запоминает. — Если он хочет поговорить, я прилечу повторно и мы все обговорим. — Бизнес отца в будущем будет моим, поэтому я здесь, не принимайте меня за глупую девчонку, ошибочное мнение, — пытается вознести себя в его глазах, невидимую золотую корону напялить, уговорить пойти навстречу, помочь. — Вы далеко не глупая, дерзкая, но не глупая. Принципы, они есть у всех, у меня — не шаткие. — Ваше общение… впечатляет, — после долгой паузы подбирает нужное слово, чёткое, характерное, чтоб язык не обжигало. — Порт уже Ваш, спору нет, оспаривать решение не будем, нет смысла, была плата, был договор купли продажи. Вопрос в процентах, — заходит издалека, втирает в недоверчивость комплименты, сгладить углы. — Сорок и точка, — Намджуну диалог резко разонравился, он незаметно сканирует глазами помещение и снаружи, безмятежные жильцы, лишних рож, пока что, не наблюдается. — Конкуренты… — Торгуете только вы, мы не в интересе, — Ким улавливает суть на первом слове и сразу же успокаивает, вроде как. — Очень прошу, — Суа снимает туфлю со стопы и касается носочком бедра блондина, неспеша тянется вверх и нащупывает через ткань плотных брюк выпирающий бугорок, аккуратно поглаживает.        Намджун ухмыляется ей прямо в лицо, не опуская глаз туда, где гораздо интересней, прячет руку со стертыми в кровь костяшками под стол и ведёт по гладко выбритой коже длинной ноги указательным пальцем. Дочь главы мафии Вэйта принимает ответ на флирт за согласие, тянет из трубочки сладкий кофе с молоком, не скрывает тень победной улыбки. — Суа, красивая девушка, без капли достоинства, — Ким с силой обхватывает маленькую в радиусе лодыжку и с силой толкает обратно, ближе к его обладательнице, брюнеткой дергается от неожиданности, лопатками о спинку стула ударяется и выпучивает светлые глазки, от неожиданности латте давится, тихо кашляет. — Не касайтесь святого, внушительного детородного органа, данного мне судьбой, чтоб толкаться в глотку милых шлюх и в задницы неугомонных. Я выбираю кого трахать, секс — не плата по счетам, ему нет места в сделках, это мелочное дополнение в виде цента. — За оскорбление обанкротитесь, я Вам это обещаю, — Суа шипит обиженным котёнком, шерсть дыбом встаёт, мило угрожает, щекочет наглостью шею парня коротким лезвием у сонной артерии. — Вы понятия не имеете кто я, откуда, порт далеко не основной доход, просто лакомый кусочек, — Нам откидывается на спинку стула и оттягивает брюки на паху, на неё колом стоит, старается успокоиться. — Так снизьте процент, у меня — основной, зачем мне разрушенная группировка, торгующая десятком экстези? — Суа отставляет прозрачный бокал, наполненный лишь молочной пеной, и переваливается через стол, смотрит парню в глаза, ищет в них хоть какие-то эмоции, но ничего, абсолютно равнодушен. — Хорошо, тема закрыта, я готова купить компромат на кого-то, кто держит в руках хорошие деньги, миллион, ровно столько, сколько вы заплатили за порт. — Кто сказал, что я за него заплатил? — Ким выгибает бровь. — В сундуке сюрприз в виде фосфоресцентной краски и доллар, на котором написано ровно один миллион на латыни. — Да Вы, — девушка смеётся, взрывается со смеху и хватается за ребро стола с его стороны обеими руками. — И правда, символичная сумма. У него полно денег, оплатит папе со своего толстого кошелька. Так что с компроматом? — Зажмите мэра, и ваш доход не изменится, больше ничем помочь не могу, только советом, — бестиарий улыбается и щёлкает по чистому лбу девушки, — учитесь быть сучкой. — Я уже, — девушка танцует плечами. — Вы о чем? — не сводит с неё глаз, недоверчиво поджимает больно пухлые розовые губы в скупую плоскую линию. — У Вас кое-что в штанах выпирает, мистер О, — кивает на его ширинку, довольно облизывается. — Я не мистер О, хорошего дня, красотка, — Намджун отталкивает стул пятой точкой и выходит из-за стола, Шин тут же поднимается следом с бойцом справа. — Как мне Вас найти? — кричит ему вслед Суа, разочарованно хлопает ладонью о поверхность стола. Упустила, знойный красавчик с сексуальным умом, о таком только мечтать, все мозги отцу о нем прожужжит, понравился, как же сильно запала на незнакомца.       Бестиарий не оборачивается, поднимает над головой выставленные в стороны большой палец и мизинец, ярко обрисовывает звонок.

***

— Цербер, — Намджун спешно заходит в помещение и кланяется, подходит к сидящему за рабочим столом Чону и аккуратно ставит папку на стол. — Мэр под крылом, можем начинать. — Приятно слышать, — радостно дергает бровями и обращает внимание на перемотанную руку Кима, — что это? — кивает на бинты, закидывая ноги на стол. — Не сразу согласился, пришлось помять лицо одного из его людей, мэра я не трогал, — сразу же объясняется, избегая гнева главы. — Он ждёт отряд через пару дней, с местной бандой сам договорится и оповестит, — тон размеренный, уверенный. Вид у Намджуна свежий и не уставший, что радует, будто и не покидал родные границы. — Что по новобранцам? — Чонгук едко прищуривается, давит на больное, ведь заранее знает ответ, бестиарии вернулись тем же составом. — Не нашёл никого подходящего, показывать мусор не стал бы, — опускает взгляд в пол и вдыхает. — Нужно больше времени, отряд в Вэйте этим займётся, как только укрепит позиции. — Я хочу подвинуть Эмира, — брюнет наигранно огорчённо поджимает губы. — Извини? — Нам шокировано поднимает взгляд и мотнув собой, подходит к туалетному столику, хватает бутылку виски и наливает полстакана. Глава крайне теряет рассудок, на трезвую голову не сможет монотонно со всем соглашаться. — Я хочу мэра с поста культурно сместить, кто сядет на его место меня не интересует. Убивать сразу не будем, сделаем все по закону, — сам удивляется правильности поступка, но обратного пути нет. — Он отказался от моего предложения пойти нахер. — Удивительно, — саркастично психует и залпом выпивает горькую янтарную жидкость, опаляя горло. — И что теперь делать? Мэр попытается подобраться к нам. — И что он сделает, нашлет на меня кару божью? — Чон прыснул в кулак. — Ударим с тыла, он обложится охраной по самое не хочу и будет ждать к чему придраться. Все налеты заморозим на неделю, некий отпуск, пока не засуну этого ублюдка в тюрьму. — Все чиновники с ним в доле и крутят совместный каравай, на него хоть геноцид повесь — оправдают, — Ким устремляет взгляд в окно и щурится от прямого луча солнца, Цербер такой же упрямый и непробиваемый. — Если один выбьется из цепи, остальные пойдут за ним, — лидер хлопает ладонью о поверхность стола, — никто не будет защищать опозоренного мэра коррупционера. Режим стада. — Ну и как мы заставим одного из них посодействовать? — Нам недоумевал и начал в голове придумывать как главу правильно переубедить, образумить. Всех лишних истребить посланники могут, вот только открыто объявят войну правительству и в этой войне одержать верх не смогут, пока не в силах. Клан падет. — Если я скажу, что я знаю секрет, которым один из чиновников дорожит и тщательно скрывает от жены и детей? — замысловато кусает щеку изнутри. — Репутация или жизнь собственного ребёнка? — Оба варианта, — четко отвечает Нам и закрывает глаза, — очевидно, — посланники не выбирают. — Будем надеяться, что чиновник министерства более человечный и не лишён чувства самосохранения. Искать на мэра ему ничего и не придётся, ведь занимается финансами, — брюнет был уверен в своей правоте, вот только Нама гложили сомнения.       Глухой стук в дверь отвлекает от натянутого диалога, оба парня устремляют взгляд к источнику звука. Намджун нервно вздыхает от присутствия вошедшего и вновь разворачивается к окну, его только здесь не хватало. — Глава, — Тэхен складывается почти вдвое в поклоне, поспешно закрывает за собой дверь кабинета. Недовольство старшего Кима не скрылось от двух пар глаз, Тэ отстранённо хмыкнул, Чон лишь ухмыльнулся такой реакции и кивком позволил гостю продолжить. — Информационный блок выходит за рамки, — Ким не горит желанием приносить нехорошие вести, но статус не позволяет струсить и перебросить ответственность на первого попавшегося бестиария. — Все журналисты приняли плату и не распространялись о бойне в ресторане, кроме небольшого сообщества в интернете, они выпустили статью в десять страниц с глупым заголовком «Загадочная смерть охраны политика». Началось независимое расследование, Эмир пытался замять дело, списывая на нападение неизвестных, свидетели покорно молчат. — Мэр и слова не сможет сказать о нас, иначе умрет каждый, кто откроет рот и вся его семья. Это не мое дело и лично ЕГО проблемы, — Чонгук безразлично отмахивается, пускай трусливый мужик самостоятельно разбирается с информационной проблемой. Во время их сделки никакой пользы посланникам от союза и данная ситуация прямое доказательство. — У меня нет желания рисковать и выискивать каждого свидетеля. — Проблема в журналистах, они связывают произошедшее с бестиариями, половина полная чушь но, — Тэхен достаёт телефон и прочищает горло, готовится прочесть злосчастные строки, — «Посланники смерти заставляют журналистов молчать, имитировать незнание произошедшего, закрывать глаза, притворяться слепыми. Только убийцам присуще вырезать десяток ни в чем неповинных людей, это предупреждение властям, грядёт восстание. Люди, очнитесь, пока все в страхе прячутся в своих домах, посланники уничтожают город». — Пускай, мелкая колонна на просторах интернета, ровным счётом ничего не значит, — Чон непоколебим, считает новости о непримечательной газетенке очередным всплеском никому не нужной справедливости. Жители Утагана не знают за что зацепиться, за что бороться, кого винить во всех бедах, скинуть вину и умыть руки. У журналистов нет своего мнения, нет честного слова, назойливые мухи, хватаются за любой новостной бред и получают за статью в лучшем случае сто долларов. — Статья стала вирусной среди молодежи, собрала двадцать тысяч репостов, их считают голосом нового поколения, — Ким вздыхает, глава не представляет масштаба проблемы, либо попросту отказывается признавать. — Призывают власти покончить с убийствами, искоренить клан. — Мне только на руку, хаос среди населения отвлечёт мера от настоящей проблемы в виде клана, разве я не прав, Намджун? –брюнет обращается к притихшему другу, который в свою очередь молча слушал и прокручивал в голове проценты опасности после выхода статьи о клане. — Лидер прав, журналисты озвучивают очевидные вещи, каждый в Унтагане осведомлён, что клан повсюду, — Ким кивает сам себе и присаживается на диван, с недоверием смотрит на Тэхена, неужели, парень пришёл только ради жалкой статьи? — Если журналисты продвинутся дальше, мы не сможем дозировать информацию, — Тэ опасливо косится в сторону лидера, мечется между промолчать и выдать все разом, и будь что будет. — В статье есть твоя фотография профиля, смазанная, боюсь, их финансирует мер, он грозился раскрыть личность Цербера.       Чонгук вмиг сменяет спокойный насмешливый облик на бешенный, глаза горят нездоровой опасностью, прожигают доносчика. Тэхен вжимает голову в плечи, липкий взгляд главы не предвещает ничего благоприятного. — Почему ты говоришь мне об этом в последнюю очередь? — рычит от ярости, борется с желанием раскрошить пустой череп кудрявого, мозгом там и не пахнет. — Найди автора статьи, свяжись с Эллом, уничтожите все, что у них есть о клане. Принеси мне доказательства связи с мэром. — Какой хороший мальчик, обо всем рассказывает, ты умеешь только расстраивать? — Намджун насмешливо аплодирует, Тэхен мог решить утечку информации без излишеств, засвет фотографии лидера его вина, будь он рядом с Цербером в тот день, никто бы не посмел позволить себе такую вольность. — Куда лучше смолчать и перестараться, да, Намджун? — Тэхен давит на больное, напоминает о единственной большой оплошности, — файер-шоу было ни к черту, эффектный уход. — Закрой рот! — блондин хватает со стола пустой стакан и в сердцах замахивается. Легко понять о чем говорит кудрявый, Ким редко ошибается. — Поставь стакан, сейчас же! — Чон повышает голос и становится на ноги, не хватало ещё препираний и драк подчиненных в его кабинете. Намджун покорно опускает стакан обратно на стеклянный туалетный столик и шумно выдыхает через нос, опаляя ноздри горячим углекислым газом, в нем воротится воронка злости на мальца, разрывается изнутри наказать за дерзость, посмел осмеять его перед главой. — Междоусобицу затеяли? Вы оба хотите от звания отказаться? — глава с укором осматривает одного за другим с ног до головы и строго складывает руки на груди. — Я не дам вашей бессмысленной вражде развалить устой к чертям собачьим, у вас есть отряды, обязанности перед бойцами. Вы должны вести себя подобающе, иначе я отберу у вас возможность руководить чем-либо. Если не можете справиться с эмоциями, контролировать людей вам противопоказано. Ещё раз устроите перепалку в моем кабинете, оба с гильзами в ботинках на задание пойдёте, ясно? — Чон с каждым словом успокаивается, но холодного тона придерживается, парни виновато опускают головы к полу, стыдливо поджимая губы. — Пошли вон, — садится в кресло и демонстративно поворачивается к ребятам спиной, осточертело видеть их унылые морды.       Тэхен выходит первым, Нам следует за ним и только в коридоре возвращает былой запал. — Придержи язык, кто знает, вдруг неожиданного его лишишься? — старший открыто угрожает, его терпению приходит конец. Работа превыше всего, без языка Тэ принесёт гораздо больше пользы. — Тебя никто за язык не тянул, из-за тебя Цербер озлобился, — Тэхен ускоряет шаг, чтоб сдуру не подраться, его рана все ещё заживает, силы не равны. — Выполняй свою работу, не спрашивай о каждом шаге, понял? — блондин останавливается и смотрит на быстро отдаляющуюся широкую спину. — Скрывай косяки, а не подначивай, идиот! — Это не моя вина, фото не того дня! Может, твой косяк, Ким Намджун?! — кудрявый на ходу разворачивается и стремительно тычет старшему средний палец. Как бы там ни было, в этот раз он вышел полноценным победителем.       Намджун со злостью сжимает кулаки, представление было для него, ткнуть носом, как нашкодившего пса и он повелся, как дурак заглотил наживку. Тэхен не так прост, в нем скрывается пагубная подлая гиена, парень его подсиживает, Ким не даст себя сместить, ни в этой жизни. Может он ошибается и слишком часто думает о конкуренции, сдаёт позиции, неуверенность тихо подкрадывается в ночи, словно удавка окольцовывает шею, сбивает сон. Блондина по пятам преследовало чувство вины перед младшим, сегодня иная слабость взяла верх во второй раз.       Нам решает забыться, на одну быстротечную ночь, до заката не вспоминать кто он, как и зачем. Парень едет прямиком в принадлежащий ему бар, к желанному теплу, по которой успел соскучиться, после празднования победы над медведями с ней не виделся. В заведении все по-старому, чёткий механизм работает без сбоев, Ким редко смазывает шестеренки, устраняя дефекты в виде лентяев, отправляя на кладбище. Персонал перед ним на девяносто градусов сгибается, «хозяин пришёл» из каждого уголка шепотом распространяется. Тут красиво, бестиарию нравятся зеркальные стены, высокие потолки, кожаная белая мебель, шахматная мраморная плитка под подошвой туфель, бойцы отрядов за столиками прилично выпивают, без разбоев и похабщины, не вылепляются среди остальных — все идеально. — Мой дорогой хозяин пришёл, мистер Намджун! — Эни словила знакомую лунную макушку ещё стоя на террасе, ни высокие каблуки, ни короткое платье не мешают ей нестись к нему со всех ног по ступенькам вниз и в рупор из ладоней скандировать его имя. Подбегает ближе и наспех кланяется, дурацкие правила, бросается на шею и крепко обнимает, вдыхает фужерный аромат бергамота с нотками белого кедра. Её поведение так и кричит всем голодным девушкам в округе: «Мое!». — Скучала, скучала, выпьем немного? — прыгает попрыгунчиком на месте, сцепляет пальчики на широкой шее и невесомо целует адамово яблоко. Намджун выглядит идеально, впрочем, как обычно: светлые пепельные пряди уложены назад, чуть выбритые виски оголяют соединение линии челюсти с ухом, одежда в стиле кэжуал сидит как влитая. Ким не человек для Эни, он — точеная восковая статуя с сексуальным безразличным взглядом. Рыжуля никогда не была шлюхой, не спит со всеми подряд, в баре она строгий администратор, для хозяина — всегда свободна. Ким хорошо платит, за все, она до зубов увешана побрякушками, ездит на хорошей машине, живет в центре Унтагана и ему наплевать, кто её натягивает по ночам в его отсутствие, главное — с резиной, без презервативов пялить позволено только хозяину. Эни сдаёт анализы каждый месяц, как по часам предоставляет справки о здоровье, пьет противозачаточные и выглядит так, как Нам хочет, есть чёткие правила. Их свободные отношения завязались спонтанно, точнее, Намджун непроизвольно стал папиком, рыжая ему никто, игривая цаца, у Эни другое представление их взаимоотношений, молчит, не распространяется, но стоит блондину появиться в поле зрения, сирена звонкого голоска и жаркие объятия говорят сами за себя.       Бестиарий кивает бойцам со своего отряда и звонко шлепает девицу по подкаченной попе, приветствуя без слов, обряд и намёк, никаких развлечений, нужно совокупляться. — Твой кабинет немного изменился, — шепчет ему на ухо девушка и ведет на второй этаж. — Да? — саркастично спрашивает, не любит перемены без ведома, ненавидит сюрпризы.       Энни толкает матовую высокую дверь без ручки снаружи, чтоб никто ни в коем случае не смог войти если дверь заперта, и пропускает хозяина вперёд. Ким прилипчиво изучает свои владения, кажется, ничего не изменилось: широкий чёрный диван, обтянутый кожей питона посреди просторной комнаты, журнальный столик удерживает вес любимого виски и ведерка со льдом, рядом расположились два хрустальных стакана и фрукты, стеклянный стол и комфортабельное кресло, пушистый белый ковёр в виде полумесяца и большой портрет адского пса на стене в готическом стиле, для Нама пёс –выше, нежели животное, талисман удачи. — Отвечу на твой немой вопрос! — рыжая подбегает к дивану и с трудом вытаскивает оттуда пестрый розовый сундук, вводит код и ставит на стол, разворачивая лицом к хозяину. — Та-да! — разводит руками, длинные острые ногти выкрашены в чёрный, ворона, питающая слабость ко всему блестящему. Девушка широко улыбается, застывает, ждёт хоть какой-то реакции, но напротив лишь недоумение. — Че за херня? — блондин закрывает дверь на щелчок и сбрасывает с плеч кардиган, струйкой сворачивает и перебрасывает в изгиб локтя, остается в белой футболке, поверх хлопка болтается именной жетон. В сундуке по порядку разложены странные вещицы, цветные и разных размеров, среди всего парень распознаёт только наручники и плётку. — БДСМ приключения, — Эни не теряет запал, не показывает, что расстроилась и подарок хозяину отнюдь не понравился. — Веревки для связывания шибари есть, наручники, плетка, кляп, — перечислят и указывает на названное пальцем, чтоб он не запутался в перечини и понял, где что находится. — Мне нравится, когда ты кричишь, кляп сжечь, — настигает диван и звездой садится, раскинув руки и ноги. — Это ещё не все, — девушка наливает холодный виски в стакан, проверяет ладошкой температуру, по уставу, так сказать, протягивает блондину и продолжает вещать. — Вибрирующая смазка, попробуй, — хватает небольшой пластиковый сосуд и выдавливает по капельке вязкую прозрачную жидкость на палец, подобно гелю для душа или желатина, Ким ещё не вник в саму суть. — Со вкусом шоколада, — бестолково хлопает пушистыми ресницами, останавливает пальчик возле пухлых губ хозяина. — Это девичьи приколы, сама ешь смазку, — отталкивает изящную руку, лучше подавится виски. — Хорошо, — смазывает внушительную каплю на губы и резко целует в губы Намджуна, языком остатки протискивает, — понравится, не вредничай, — шепчет и языком пробирается дальше, приглашает сплестись страстном танце. Ким усаживает обнаглевшую игрушку на свои бёдра, задирает критично короткое атласное платье оттенка индиго, отвечает на страсть голодным желанием, искусывает вырисованные губы, ощущает непонятный трепет на языке, приятную механическую вибрацию с привкусом молочного шоколада. — Давай попробуем? — Эни расстёгивает тугой кожаный ремень тёмных намджуновых джинс, освобождает пуговицу из оков, змейка скользит вниз. Бестиарий в очередной раз находит причину, и оправдание, почему всегда к ней возвращается, горяча, активна, всегда хочет, в любом виде и где угодно, зовёт Кима богом в постели, молится на его фигуру, от члена силой отрывает, предполагает, что девушка на нем помешалась. Завсегда плачет при прощании, боится потерять, больше тень улыбки не увидеть, милую ямочку не поцеловать, грудной клеткой к грудной клетке не прижаться, в объятьях тёплых на восходе не уснуть. — Даю полминуты на подготовку, не успеешь — готовь попку, — Ким разрывает поцелуй и немного запрокидывает голову, разбрасывая руки в стороны, на изголовье дивана.       Рыжуля в темпе сбрасывает невесомое платье на ковёр, к нему летят красные стринги, лифчик не носит, силиконовая грудь третьего размера позволяет, замедляется у паха парня, тут спешить себе дороже, бережно освобождает возбужденную плоть от белья, оттягивает штаны к коленям и наливает холодную смазку, словно мёд, на головку, кольцом из пальцем размазывает по всей длине и сделает хозяина, приставляет желанный ствол к изнемогающей плоти. — Прошу, — Намджун замедленным морганием позволяет приступить, успела, шустрить в сексе Эни любит, особенно когда Ким приказывает.       Нетерпеливо насаживается, со стоном сквозь улыбку, в грудь татуированную ладошками упирается, как наполняет её вдвойне чувствует. Израненное пулями, порезами тело выцеловывает, ритмично двигается, набухшую вену на шее чуть прикусывает, на нем места целостного нет, без следа укус оставит, сейчас он рядом, все остальное неважно. — Активней, куколка, — Ким залпом опустошает стакан с виски, горькая, опаляющая горло жидкость проникает в организм, расслабляет, закрывает глаза, глубоко дышит, забыться удаётся.

***

      Лидер проворачивает телефон в ладони, мечется между послать сомнения нахер, набрать Сона или пойти в парилку и просидеть в комнате для медитации до глубокой ночи. Её образ не выходит из головы, засел как вирусная мелодия, размышлениями только усиливает ощущение недосказанности, тоски, внутренний зверь призывает шустро найти утешение, забыться. — Блять, — ругает сам себя, идёт на поводу у чувств и набирает сохранённый контакт, прикладывает телефон к уху, прижимая плечом, чтоб освободить руки и без неудобств закурить. — Алло? — четко слышно, что девушка сильно опечалена. — С тобой все в порядке? — вдруг задаёт несвойственный ей вопрос и шмыгает носом. — Простудилась? — подбирает подходящий вариант догадки, пропуская вопрос мимо ушей. Далеко не в порядке и делиться с ней своими переживаниями не станет, сдержит в себе. Достаёт сигарету с мятной капсулой, зубами зажимает фильтр, шарик приглушенно лопается под нажимом, выбор пал на смену привычных в силу интереса, и подкуривает любимой зажигалкой, отбрасывая уже ненужную вещь на стол. — Нет, — тихонько всхлипывает, подавляя истерику, — ты пропал, думала, вообще не позвонишь больше, — на заднем фоне мужской голос приказывает поторопиться. — Ты на работе? — глядит на часы, середина её рабочего дня в казино. — Чего хнычешь? — Да, — отвечает коротко, будто боится ляпнуть лишнего, скрывает причину расстройства. — Растрогалась, что я позвонил? — в шутку самоутверждается, губ касается самодовольная, чуть заметная, ухмылка. — Нет… — робко произносит, голос дрогнул и критично низко осел. — Что случилось? — настороженно выдыхает табачный дым в перемешку с холодком мяты, опуская голову вниз. Сона молчит, всхлипывает громче, приглушенно, будто закрывает рот рукой. — Детка, что произошло? –раздраженно сводит челюстью, но выстраивает доверительные отношения, на ходу придумывая милое прозвище, ему нужен ответ и получит его только таким образом. — В казино… один влиятельный мужчина приставал ко мне и … — навзрыд рыдает, упуская самообладание, — я пожаловалась менеджеру, он сказал, что ничего не может сделать и чтоб я возвращалась в зал. — Конкретику насыпь, — гнев стремительно подбирается, вытаскивает сигарету изо рта, фокусируясь на голосе девушки. — Лапал… — стыдится произошедшего и бессилия, говорить о домогательствах крайне трудно, но и в себе не сдержать, мерзко и противно от приставаний лысого беспардонного мужика, чувствует огромную жалость к себе и опустошение из-за харассмента.       Сигарета между пальцев ломается пополам и летит к ногам, шумно выдыхает через нос горячим потоком, уже представляет как ломает наглецу пальцы один за одним: — Он ещё в казино? — Да… Мне пора идти работать. — До тех пор пока не приеду, чтоб сидела на месте, поняла? Не смей ослушаться. Пятнадцать минут, — сбрасывает и хватает пиджак со спинки стула, на ходу надевая. — Злить меня вредно для здоровья, — шумно хлопает дверью, вымещая накопившуюся злость на всем, что попадётся под руку.       Брюнет вальяжно заходит в казино и ждёт Сона у выхода, стреляет гневными взглядами во всех, кто находит знойного гостя интересным, Кан, только завидев смс от Чонгука, зареванная вылетает из комнаты персонала, несётся мимо угрюмого менеджера, который в свою очередь следует за помятой подчиненной, чтоб в очередной раз наорать за некомпетентность. — Чонгук, — с радостью в голосе останавливается в шаге. Измотанная, уставшая и с потекшей тушью блондинка ударила по гордости парня, виноват, что не позвонил раньше, допустил такое. — Твой стол в другой стороне! — менеджер недовольно хмурится и сразу же вежливо кланяется, завидев гостя. — Простите за шум, проходите в зал. — Бесхребетный, тебе зрение зачем? Свали с глаз моих, подобие мужика, даже стоять рядом с тобой тошнотворно, — Чон безразлично отворачивается от ошеломлённого менеджера, будто приросшего к полу от агрессии посетителя. — Нахуй уйди! — повышает голос, сохраняя долю терпения. — Что вы себе позволяете? Я сейчас охрану позову! — менеджер возмущается, активно машет руками, до низов прибитый ко дну, негодуя причине оскорблений.       Брюнет в мгновение ока оказывается рядом с ним наклоняется к уху, принимая преобладающую позу, сунув руки в карманы брюк: — Значит так, борец за справедливость не в том месте, закрыл хавало и пиздуй работать, если не хочешь случайно проснуться на свалке, видя как пресс вот-вот превратит тебя в фарш, — вкладывает в предложение максимум угрожающего тона, приправляя запугиванием.       Менеджер боязно бегает глазами по ровному лицу Сона, ищет в ней поддержки, но та гордо отворачивается, позволяя Чону говорить все, что душе угодно. Чувство самосохранения никто не отменял, послушно удаляется, пошатнувшись от устрашающего посетителя. — Переодевайся, возьми ключи и жди меня в машине, — нервно достаёт ключи из кармана и сует девушке в ладонь, — где он, как выглядит? — сразу переходит к делу, опуская приветствия. — Лысый и пухлый, он в випке сейчас играет, — намекает на то, что поговорить сейчас парню не удастся. Брюнет коротко кивает и выходит из казино, встречая в паре метров скучающих охранников. — Парни, человечка нужно вынести, аккуратно. Представляетесь охраной заведения, скажите, что хозяин казино просит на пару слов. Лысый, жирный, вип игровая, вперёд. Чёрный выход, — раздаёт указания и направляется к лифту, разминая шею.       Скуривает третью сигарету, пиная окурки на асфальте, не сводит глаз с выхода, в неистовом ожидании посмотреть на этого самоубийцу. Дверь широко распахивается и бьется о бетонную стену, бушующего мужчину бестиарии выносят под руки. У самого пика мужчина понял, что разговор будет недружелюбным и запоздало начал сопротивляться. — Какого черта? Да вы знаете кто я, охламоны? — жиртрест не унимается даже тогда, когда им сильно бьют о бетонную стену. — Это спелая зона, минуту на промолиться, дерзай, — Чонгук снисходительно качает головой и продолжает курить, расслабленно выдыхая дым в небо, табачное облако быстро рассеивается на ветру. — Да я вас всех посажу, оборзели совсем! — Такой молитвы ещё не слышал, новое писание? — саркастично дергает бровями и поднимает ладонь, давая команду заткнуть мужика. Бестиарий с силой развязывает галстук на широкой сальной шее и туго повязывает на рот шумной жертвы, пуская в уголках болтливого рта несколько капелек крови, тот верещит как свинья и не бросает отчаянные попытки вырваться. — Ломаем все пальцы поочерёдно по фаланге, задушить и в мусорный бак, пять минут, без крови, не пачкайтесь, — спокойно и без эмоций наблюдает за четким выполнением указаний, они без крови не любят, довольно скучно, но обязаны следовать слову Цербера. Смотрел бы эти сцены на повторе сутками и попытал бы перед смертью гадкого извращенца самостоятельно, но времени нет, Сона в истерике ждёт его в мерине на крытой парковке.       Набирает одного из посланников из центрального штаба и говорит адрес, чтоб прибрались за ними, затем пишет смс хакеру Эллу, чтоб тут же подчистил все записи с камер наблюдения в квартале за прошлый час. — Найди человека, который сядет в тюрьму за вознаграждение, завтра до вечера он должен прийти с чистосердечным, — остаётся на линии с бестиарием из штаба, прикрывает рукой микрофон и обращается к ребятам, — документы найдите, — постукивает носком ботинка об асфальт, залипая на блеске натертого чёрного лака. Охранник молча обшарил карманы бьющегося в конвульсиях от удушья и поднёс лидеру найденный коричневый складной бумажник. Чон ловким движением открывает кошелёк и вскидывает бровями считывая должность с лицензии под прозрачной силиконовой пленкой, обнаглевший является депутатом президентской партии. — Жертва Сон Хвагюн, депутат, предложи удвоенную сумму. Не согласится — подставим, — хлопком закрывает бумажник и прячет в карман брюк. Важное лицо, должность усложняет задачу, но и не с таких передряг выбирались чистыми. — Будет сделано, — парень по ту сторону активно задышал, оповещая о том, что в данный момент бежит со всех ног, сбрасывая вызов. — Глава, — один из охранников вытирает перчатки тканевым платочком, взятым из пиджака, избавляясь от слюны жертвы, и становится у двери, — мы закончили, — второй присоединяется, ожидают следующего приказа. Лидер настолько привык к воплям, что даже не заметил чужой последней минуты и падения трупа на дно мусорного бака. Смотрит на циферблат на экране телефона, прошло всего три минуты, знатно натренировал парней, пока ездили за ним в каждую дальнюю дыру на протяжении нескольких лет. — Успех, — с проходкой, полной гордости за ребят, входит назад в здание, бросая давно потухший бычок в близ стоящий бак. — Едете за мной, без высокой потребности из машины не выходить.       Чонгук подходит к машине и расслабленно садится на водительское кресло с чувством выполненного долга, будто ничего криминального не натворил. После казни камень с души валуном восвояси упал, пришло ощущение легкости и трупного спокойствия. Девушка успела поправить макияж и приобрести более свежий вид, непрерывно совершала глотки из бутылки, жажда продолжала мучить, в горле все безустанно першило. — Да, хватит, — отбирает пластик и сам выпивает до дна, предотвращая водные пытки девушки над самой собой. — Пытаешься восстановить водный баланс, после того как все выплакала? — заводит мотор и в темпе покидает крытую парковку, Элл уже принялся за дело, его машины возле казино быть не должно. — Теперь, я официально безработная, — Сона обречено вздыхает и опускается в кресле, цепляясь взглядом за расслабленные движения рук Чона на ободке руля, находит обычное вождение в исполнении брюнета очень привлекательным. — Ты поговорил с этим стариком, да? — с надеждой покачивается на месте, убаюкивает себя, стресс с домогательством сильно измотал и жутко клонит в сон. — Да, — коротко и ясно, на сто процентов уверенно.       Губы Кан чуть приоткрываются с облегчённым вздохом: — Спасибо, что сразу приехал, одна бы сошла с ума, — укладывает руку на подлокотник и постукивает пальчиками о натянутую алькантару, — и что защитил меня, — смущенно поджимает губки, надувая щеки. Слова благодарности даются нелегко, особенно после их неоднозначной ссоры его поступок крайне удивил. Показал себя с другой стороны, доказал, что может заботиться. Наблюдать как мужчина наказывает обидчиков до дури приятно, чувствует себя как за каменной стеной. — Скину тебе свой номер, звони, если что-то случится, — прячет удовлетворение от девичьих слов в себе, нежный тембр её голоса успокаивает, как и понимание, что она удачно подавила волнение и истерику. — Только если что-то плохое произойдёт? — открыто флиртует, озорно щёлкает пальцами и заправляет светлую прядь за ухо. Чонгук закатывает глаза и решает оставить вопрос открытым, для жертвы похотливого маньяка довольно позитивная, быстро переключается и не зацикливается на прошлом, похвально: — Быстро ты забила на ситуацию в казино. — Не хочу об этом думать, противно, фу, — кривит рот от мысли о мужике и ерзает на месте, будто стирая отвратные прикосновения с ягодиц. — Не хочу домой, давай поедем к реке? Возьмём кофе и чего-нибудь вкусненького на вынос? — озвучивает мысли вслух, надеется, что парень не спешит и сможет остаться с ней ненадолго. — М? — Ладно, — соглашается, в силу произошедшего еще сильнее желает остаться рядом.       Вооружившись двумя стаканчиками с кофе и коробочкой с рисовыми сладостями мочи, парень припарковал машину у реки и открыл багажник, усаживая девушку на плоскость, сам же сел рядом. Ночной город безмятежный, вокруг ни души, лишь иногда летящие на высокой скорости машины мчатся мимо. Выбрал удачное отдаленное место. Обилие разноцветных огней по обе стороны реки ярче ковра звёзд на небе, столица славится ночной жизнью: бары, клубы, шумные улочки и круглосуточные рестораны с музыкой. С заходом солнца люди принимают иной облик, снимают маски, становятся собой. Чонгуку не от чего избавиться, всегда ведёт себя открыто, не пытается быть тем, кем не является, не заботится о мнении общественности, живет так, как считает правильным. По отношению к себе не лицемерит. — Как день? — глупый вопрос слетает с уст Кан, прерывая молчание. — Бывало и лучше, — сегодня всем удалось украсть нервную клетку главы, отрезать кусочек терпеливости и выбросить восвояси. Не опускает руки, не сдаётся, просто устал, ночь все изменит, сон сыграет ключевую роль в перезагрузке, завтра брюнет проснётся с холодным разумом и продолжит вершить задуманное, прилагая усилия вдвойне. Всему есть предел, Чон далёк от своего, это только начало. — Понимаю, — задумчиво считает яркие вспышки на темно-синем полотне, выискивая созвездия. –Может прозвучать глупо, но я думала, что с тобой что-то произошло, потом — что ты забыл обо мне. Задавалась вопросом: зачем появляться в чужой жизни, чтоб исчезнуть? — Работа, — вздыхает и отпивает немного ароматного американо из стаканчика. — Разве ты не была рада, что избавилась от настойчивого ухажера? — Если бы не ты, я бы терпела унижения в казино и рыдала в одиночестве, уволиться не хватило бы смелости, это был мой единственный доход, довольно высокий. Высшее образование экономиста не пригодится, офис не для меня, терпения хватило только на стажировку, не более. Я мечтаю открыть галерею, помогать неизвестным талантливым творцам показывать свои творения миру, распространять искусство, — мечтательно закрывает глаза, сминая рисовое лакомство в ладони как игрушку антистресс, бросая идею опробовать сладкий шарик на вкус. — Такое ощущение, что я не на своём месте, проживаю каждый день впустую, ради денег, которые не приносят должного удовольствия, пользы. — Так открой галерею и все, — насчёт богатого отца решает смолчать, если работает сама, на то есть веская причина. — Легко сказать, мне не хватает финансов на это, сама аренда помещения выйдет в кругленькую сумму, не говорю уже о привлечении спонсоров и клиентов, — опечалено улыбается, открывает глаза и скользит спокойным взглядом по мужскому профилю. — Будет тебе помещение, — для Чона это плевое дело, лучше купит готовую галерею и отдаст Кан ключи, а там пускай сама разбирается, раз так рвётся открыть своё дело. — Шутишь? — с восторгом хлопает в ладоши, отбрасывая сладость куда не попадя. — Как только дело выгорит, я все верну, честно! — тараторит на лету, хватаясь обеими руками за локоть парня. — Не жужжи, могу и передумать, — хмурится ответному предложению, встретился с ней не для того, чтоб партнёрские отношения выстраивать. С женским полом бизнес не ведёт, банальная благотворительность и спокойствие, чумовой характер Сона притягивает неприятности, на обычной работе долго не задержится. — Спасибо! — протяжно тянет, обнимая брюнета за шею, он чудом не опрокинул горячий напиток себе на штаны, успевая оставить стаканчик вглубь багажника. –Прости, я… — хочет отстраниться и сбавить неловкость, на радостях необдуманно бросилась обниматься. Чон обхватывает талию блондинки и жмёт к себе плотнее, вдыхая сладостный аромат вишни полной грудью. Сама сделала первый шаг, пробудила заветное желание главы обладать телом и разумом хрупкой малышки. — Не изводи меня, — низким голосом шепчет ей на ухо и чуть отстраняется, — если ты думаешь, что я буду идти у тебя на поводу — глубоко ошибаешься. Хочешь денег? Я тебе их дам, мне плевать на это, но не веди двойную игру, это плохо для тебя закончится, поняла? — подозрительно щурится при виде удивленного выражения лица напротив. — Лучше тебе быть осторожной по отношению ко мне. — Не в деньгах дело, — сглатывает от обиды, Чон списывает её милое поведение на меркантильность. — Я соскучилась, — неуверенно глядит в подозревающие глаза, брюнет привык видеть во всем подвох и Кан не стала исключением. — Перестань пытаться напугать меня. — Тогда, целуй, — требует, накрывая голую коленку ладонью и идёт вверх по бедру к подолу юбки, с вызовом глядя темными марионами в светлые девичьи. — Ты мужчина, ты и целуй, — сводит коленки вместе, намекая на то, что смущена таким интимным касанием, аккуратно прикусывает нижнюю губу, в попытках усмирить собственное неугомонное сердце, жутко смущается кардинальной близости. — Я не только поцелую, — загадочно ухмыляется и впивается пальцами в подтянутое бедро, скребется вниз, оставляя красные полосы от ногтей на гладкой мягкой коже. Мысленно уже овладел ею, раззадоривает себя, упивается сладостным ожиданием, получит желаемое, по её воле или без, заставит хотеть в ответ. Непрерывный зрительный контакт подначивает, лицо блондинки в паре сантиметров, горячее томное дыхание щеку и уголок губ опаляет, к действиям призывает. Накрывает пухлые губы своими, размеренно сминает, наконец-то распробовал её сладкий вкус в перемешку с привкусом кофе. Сона охотно отвечает, зарывается пальчиками в темные пряди, внизу живота приятно ноет, бабочки своими крылышками щекочут и неистово кружатся, предупреждая о зависимости. Теряет голову от него, энергетика парня давит, подчиняет, целует правильно, искусно, от Чона эндорфин волной накрывает, безжалостно топит. Мужские руки блуждают по изящным изгибам, поцелуй перестает в страстный, развязный и опошлено мокрый, зверь открыто выпускает клыки, кусает и слизывает кровь с маленьких ранок. В штанах настоятельно тесно, плоть пульсирует и истошно ноет, возбуждение отбивает в висках чечетку, распространяется по всему разгоряченному телу. Желает её неадекватно яро, безумно. — В машину, быстро, — сексуально хрипло рычит в поцелуй, срывается с цепи. Отрывается от желанных губ и незамедлительно вскакивает на ноги, наспех тянет сидящую девушку к себе. Ждать больше не намерен. — Что ты делаешь? — осевшим голосом недоумевает блондинка, когда Чон рывком распахнул дверь заднего сидения мерседеса.       Чонгуку надоело вести переговоры, на деле все прекрасно разложится по полочкам. Бесцеремонно толкает Кан в салон и укладывает на спину, сам залазит следом и хлопает дверцей, нависая сверху. В темноте блестят темные турмалины, полные вожделения, тяжелое горячее дыхание опаляет опухшие от поцелуев и укусов губы. Опирается на колени и приподнимается, наспех сбрасывает пиджак на переднее сиденье, расстёгивает рубашку до последней пуговицы и тут же укладывает ладошки девушки на рельефный торс. Знает, что в отличной форме и умеет этим пользоваться, все девушки без ума от красивого накаченного тела и Сона не устояла. Тонкие пальчики блуждают по высоко вздымающейся груди и четко ощутимым кубикам, светлые глаза горят в ночи, завороженно неотрывно глядит на стальной торс, вовсе не задумываясь над последствиями. Чон расстёгивает кожаный ремень, металлическая пряжка громко звенит и тут же затихает, молния брюк незамедлительно поползла вниз, предоставляя возбужденной плоти больше пространства в боксерах. Не легчает, дыхание спирает пуще прежнего, Кан подушечками пальцев невидимые ожоги на песочной коже оставляет, резинки боксеров сторонится, в полумраке сугубо на ощущения полагается, перейти рамки приличия остерегается. Льнет жадно к девичьей нежной шее, дорожкой слюны к ложбинке груди ведёт, слабо покусывает, сдерживается, чтоб не спугнуть, протест не вызвать. Опускается на локоть для опоры, жарким поцелуем от махинаций ладонью отвлекает, высоко задирает критично короткую юбку, нежно поглаживает внутреннюю сторону бедра, издалека заходит, плавно к белью движется. — Чонгук, — хрипло зовёт Сона, непроизвольно дергается от тепла пальцев на уже пульсирующей, влажной от подступившего возбуждения, плоти. Обвивает ногами мужскую талию и с силой сжимает, в попытках прекратить такие приятные, но чересчур пошлые касания. — Давай не здесь, позже, нам некуда спешить, — отголоски здравого рассудка не покидали девушку, ладошками упирается в выпуклую грудь и легонько толкает назад. Чон же наваливается сильнее и облизывает шершавым языком искусанные пухлые губы, слишком поздно прекращать, брюнет до предела заведённый, сам не понимает, от чего её так и телом и разумом хочется. Сона в опасности, от Чонгука ей больше никуда не деться, на сладкий запах вишни слепо придёт, на том свете отыщет, в свои цепкие объятья вернёт. Незаметно тянется к боксерам и опускает ткань вниз вместе со штанами. — Хочу тебя, — громко пугающе рычит и настойчиво целует, попутно отодвигает тоненькую ткань красных девичьих стринг и устраивается поудобнее, прижимаясь головкой к влажной плоти. Кан хочет его так же сильно, от этого вовсе сносит крышу, будоражит и возбуждает втройне. Блондинка хватается ладошками за широкие плечи, волнительно мычит, оборонительно кусается, бороться с диким напором брюнета бесполезно, он в ответ языком в ротовую полость пробирается, к пламенному танцу склоняет. Нетерпеливо, но плавно толкается в неё, чтоб растянуть удовольствие первого проникновения, Кан тихо охает, прерывая глубокий поцелуй, берётся за напряженные бицепсы, фокусируется как он растягивает её, полностью наполняет. Чонгук бесшумно усмехается, девушка от ритмичных движений между зубов воротник белоснежной рубашки зажимает, нарастающими толчками провоцирует сладкие громкие стоны удовольствия, Сона все же сдаётся, подобно кошке под ним выгибается, ближе грудью льнет, до упора вжаться в мужское крепкое тело пытается. Жетон на крупной шее свободно болтается, поблёскивает, при очередном глубоком толчке больно хлопает девушку по подбородку, блондинка обескуражено открывает глаза, затуманенные вопиющие марионы смотрят неотрывно в ответ, пожирают. Хищный жадный прищур о ненасытности обладателя твердит, зацелованные губы немного приоткрыты, дыхание прерывистое, мелькает тихий возбуждающий рык. Касается пальчиками татуированной шеи, натыкается на набухшие вены под тушью замысловатых рисунков, ползущие в темноту, под воротник хлопковой рубашки. Переходит к серебряной утолщенной цепи и скользит по десятку фигурного звена, цепляется за крепление жетона указательным пальцем тянет на себя, желая поцеловать желанные сочные губы. Цепь впивается в песочную кожу, драгоценный металл будто врастает под нажимом, место неприятно жжет и чуть чешется, брюнет осознанно противится призыву, вколачивает красивое аппетитное тело в сиденье, натягивая довольную сексуальную ухмылку. Сона вскрикивает от накатившей волны наслаждения, жмурится, впиваясь коготками свободной руки в высоко вздымающуюся грудь парня, царапает вниз к прессу, оставляя пятерку четких розовых длинных полос. Чонгук хмурится притупленной боли, кожа печёт, под напором острых коготков местами прорезается, алую кровь малыми каплями наружу выпускает, грубо отдирает девичьи руки, фиксирует над светлой головой, с силой сжимая хрупкие тонкие запястья широкой пятерней. — Больно, — Кан протяжно стонет, до хруста в позвоночнике изгибается, яро прикусывает нижнюю губу, останавливает себя от громкого пронзающего крика. Он входит приятно и жестко, даренное блаженство успешно покрывает ночующую боль в запястьях и пощипывание свежих кровоточащих трещин на тонкой коже спелых губ. С ним все по-другому, каждое мимолетное касание разрядом тока по телу, в венах тёплом застывает, пронзительный взгляд тёмных омутов подкорки сознания пробирается, никак из головы не выходит, норовит вечность в памяти отсиживаться. Чонгук загадочный, пугающе сильный, чересчур самоуверенный, его никак не прочесть, в мысли не забраться, будто не из этого мира, совершенно другой, особенный. Аромат приторной, горьковатой ванили к грани подводит, эндорфином именуется, высшего процента достигает. Чон сжалился и прильнул к пухлым губам, вампиром ненасытно металлический привкус внимает, её сладкую кровь в организм пропускает, напиться вдоволь не может. Проворной ладонью пробирается под бандажную майку и активно сминает налитую грудь второго размера, хочется сжать до адских мучений, разорвать блондинку на мелкие куски, истерзать, чтоб лишь ему одному было известно, как обратно собрать. Выжать бы все соки, до края испить, такое нереальное чудо никому кроме него принадлежать не будет, своей красотой магнитом манит, рассудок напрочь из черепной коробки выбивает, в алчного собственника превращается. Сона как в бреду зовёт по имени, послушно льнет к нему плотнее, покорно двигается навстречу, всем телом молит не останавливаться. Соглашается с тем, что принадлежит ему, сдаётся в плен без сожалений. Чонгук теряет счёт времени, пробует девушку вновь и вновь, слушает звонкие протяжные крики, изучает тактильно каждый миллиметр бархатной кожи, до мелочей запоминает. Сладкий запах вишни дурманит, пьянит беса внутри, почти насытился ею, унял вопиющий голод, необъятный собственнический порыв обладать. Вжимается в разгоряченное тело и чувствует, как сердце в чужой грудной клетке активно колотится, будто рвётся к нему, ребра мнимой преградой обозначает. — Ты сводишь меня с ума, — с придыханием шепчет ему на ухо блондинка и лучезарно улыбается, предвкушая пик услады кайфа. Чон сдержанно ухмыляется, её нежный голос приятен на слух, все в ней удовлетворяло, будоражило.       Окна запотели от страстного секса двух обезумевших, испарины превращались в потоки, лишь частично пропуская блеск света луны в салон тонированного мерина. Чонгук сидел справа от Сона и преспокойно застегивал ремень классических брюк, тряхнув взмокшей от пота челкой. Девушка смущенно поправила вздернутую кверху одежду, никак итог совместной поездки принять не может, осознать, что безукоризненно красавчику-наглецу отдалась. Пригляделась к фигуре вымотанного брюнета, зрение постепенно привыкало к темноте, пелена от возбуждения рассеивалась, хоть ноги обмякли и все ещё подрагивали от услады прошедшей волны оргазма, отголоски никак не унять. Облизывается при виде красивого рельефного торса и заостряет внимание на жетоне, что в процессе удалось лишь прощупать, холод металла подушечками пальцев ощутить, прищуривается, обрисовывает изображение адского пса и неотрывно прокручивает в голове пугающий образ. Парень, ничего не подозревая, размеренно застёгивает пуговицы помятой рубашки, позволяя удостовериться в правдивости увиденного, доходит до предпоследней и поправляет скошенный на бок воротник, оставляя выпирающему кадыку свободу движения. Чувствует пристальный взгляд на себе и резко поворачивает голову, Кан пугливо отворачивается и опасливо выходит из машины, еле передвигается на довольно высоких каблуках по земле, усыпанной травой, вытаращив голубые большие глаза от навязчивых ужасных догадок. Осматривается вокруг, неподалёку стоит чёрный джип, с идентичными номерами чонгукова мерседеса, готова поставить все имущество на кон, в нем сидит охрана Чона. — Хочешь домой? — настороженный глава выходит следом и подходит к дверце водителя, Сона стоит к нему спиной и в панике жует нижнюю губу, слов в ответ не подобрать, мысли не скооперировать. — Детка? — зовёт ещё раз и прикидывает, куда она так уставилась. — Да, поехали, — шустро огибает автомобиль, не глядя на собеседника, натягивает маску спокойствия, обыденности, садится в салон, рядом с креслом водителя, берётся за подол юбки, сильно сжимает, унять волнение и бешенство от произошедшего. — Не может быть, — шепчет одними губами. Слава посланников смерти обширная, громкая, никто из обычного народа вблизи бестиарий не видел, или ошибочно полагают, что не встречали, лишь предполагают о устрашающей внешности. На шее убийц поголовно висит жетон с адским псом, характерным отличием называют. СМИ призывают остерегаться членов клана, при виде них бежать со всех ног и если повезёт, удача улыбнётся, позволит выжить, избежать кары. Надеется, что показалось, ошиблась, в темноте сознание обрисовало несуществующую картину, обмануло. Посланники у всех на слуху, вот и пришло на ум, не более.       Чонгук пожимает плечами и опускается за руль, включает зажигание и без задних мыслей отправляется к девушке домой, списывая странное поведение на пост-оргазм и девичьи загоны о сломленной неприступности.

***

— Ты уверен? — бестиарий озадаченно поглядывает на яркую неоновую вывеску бара в центре города, весьма странная подработка для журналиста с не менее завуалированным псевдонимом Хэлб. — Да, по вечерам он работает барменом, это все, что мне удалось узнать. Просто вставь в телефон писаки флешку, — Элл по ту сторону связи вовлечено создаёт чит коды, будто вовсе не заинтересован в разговоре. — Как думаешь, когда со мной свяжется Цикада? Все вступившие в их ряды пропадают безвестно, прям как мы, — парень сухо смеётся своей же трактовке. — Без спойлеров, — от упоминания замысловатой вещи Тэ проверяет карманы брюк и удостоверившись, что флэшка на месте, сбрасывает вызов. Несколько раз проворачивает руль в руках и уверенно выходит из машины, лёгким движением смахивая кудрявую челку на лоб. В гражданском чувствует себя не в своей тарелке, надевает очки в чёрной оправе, чтобы выглядеть достаточно естественно для делового района.       Интерьер бара вовсе не впечатляет, заезженная стена, заставленная алкоголем, негромкая музыка на фоне, за столиками расселись мужчины и парни, явно потрепанные после долгого рабочего дня в офисе, девушки в критично коротких платьях, пришедшие в надежде выцепить лакомый кусочек из толстого кошелька, больше походят на выходцев борделя. Ким безразлично косится на недовольного жизнью охранника и ступает к длинной барной стойке, растянутую на всю боковую стену. Садится посредине, два бармена в лице парня и девушки расслабленно натирают бокалы на небольшом расстоянии друг от друга, будто готовятся воевать за чаевые. Гость сразу же метит на парня и щёлкает пальцами, неотрывно глядя на объект. Неказистый паренёк, лет двадцати трёх, тощего телосложения, короткие волосы выкрашены в яркий синий цвет, серая футболка с лейблом заведения висит на острых плечах, словно на вешалке, во взгляде неподдельное пьянящее веселье, явно дунул перед сменой. И это голос народа? Какая жалость. — Чего желаете? — барменша вмиг оказывается напротив и приветливо улыбается, ненавязчиво перетягивая клиента. — Пускай парень нальёт мне виски, — Ким складывает руки на столе, скользит железными замками на рукавах джинсовки по лакированной поверхности, демонстративно на уделяет девушке никакого внимания. — Мизогинизм — прошлый век, в курсе? — девушка недовольно приподнимает брови, состроив саркастичную гримасу.       Тэхен плавно поворачивает голову к взбешённой особи женского пола, явно удивлённый громким обвинением, но наяву остается в привычном отстраненном облике. С интересом рассматривает, как оказалось, достаточно привлекательную девушку, ровные волосы цвета каштана достают до ключиц, виднеющихся из-под тонких, почти незаметных, лямок серой майки, заправленной в джинсовые светлые шорты, чёрный кожаный пояс фиксирует джинс на талии, Ким уже воображает как задушит её им за наглость. Возвращается к лицу, миниатюрные черты лица, серые глаза неотрывно смотрят в ответ, в надежде поставить наглого гостя на место, подобная история бестиарию не знакома, не с женщиной. Пухлые девичьи губы смыкаются в тонкую полоску, Ким же растягивает свои в надменной усмешке. — Хелли, остынь, — синеволосый бармен ставит перед гостем стакан с виски и бросает туда несколько круглых шариков льда, являющихся фишкой заведения. — Не берите в голову, нервный день выдался, — оправдывает поведение коллеги, виновато улыбается, в надежде сгладить нависшее напряжение. Драка взглядами на прекращаешься, бармен бросает затею вмешиваться и ретируется в конец стойки, к новому пришедшему гостю, работа не ждёт.       Тэхен от услышанного имени присматривается к борцу за справедливость, соединяя логическую цепочку. Так язык без костей и есть та самая буйная журналистка? Псевдоним стоило придумать наровороченней, слишком наглядно сопоставлен с именем. — И часто ты ищешь в других изъяны? — басисто произносит бестиарий и берётся за свой напиток, проворачивая бокал в руке, шумит идеальными ледяными шариками, ударяя льдом о хрустальные стенки. — Неуважение это не изъян, а прихоть, при чем неуместная, — брюнетка с укором стреляет глазками и плавно взмахивает длинными чёрными ресницами, будто пытается очаровать, пленяет диссонансом слов и повеления. — Какое громкое заявление, без них никуда, да, Хэлб? — басистым голосом почти поёт, упивается ошеломлением напротив, подтверждая, казалось бы, шаткую догадку. Тэхен осушает стакан до дна и шумно ставит на поверхность стола. — Кто ты такой, черт возьми? — Хелли пугливо осматривается, в груди сердце словно замерло, в голове тысяча вопросов и все они не лицеприятные. Может быть излишество дерзости напрочь уничтожает чувство самосохранения, казалось, псевдоним и осторожность были на высоте, желающих сломать неугомонной журналистке череп десятки, до сих пор оставалась в тени, во мнимой безопасности. Брюнетка без понятия по какой именно причине странный гость с главенствующим взором отыскал её, сокращает время на размышления до максимума, отсчитывая десять секунд, медленно берет свой телефон под стойкой. Благодарит прошлую себя за выбор в пользу кроссовок с утра и про себя кричит заветное слово «беги». — Попалась, — Ким ехидно растягивает губы в ухмылке, победно ликуя.       Хелл со всей силы толкает парня в плечи, воспользовавшись эффектом неожиданности, опрокидывает на спину вместе с высоким стулом, крупное тело с грохотом валится на пол, глаза парня выпучиваются от шока, пушка в кобуре за поясом впивается в кожу на копчике, острой болью отдаёт в позвоночнике. Брюнетка со всех ног несётся вдоль барной стойки, отталкивает в сторону ничего не понимающего коллегу и перепрыгивает через высокий стол, кое-как сохраняет равновесие, продолжая бег на выход.       Тэхен подрывается на ноги, отряхивается и прячет очки в карман, даёт беглянке фору ровно в минуту, опуская взгляд к наручным часам, позволяет себе поиграть, поохотиться. — Время вышло, — как только секундная стрелка перетекает за двенадцать, бестиарий уверенно движется следом, не обращая никакого внимания на остолбеневших посетителей бара.       Унтаган шумный, активный, улицы широкие, запутанные, Тэхен выучил каждый дом, каждую гребаную точку на карте, для него все как на ладони, побег журналистки лишь выиграл для неё время, сверх текущее, мимолетное. Перед смертью не надышишься, не нарадуешься, от её липкого прицела темнеющих глаз не скрыться, бездна каждого поглотит, проглотит, не поморщившись.       Ким выходит на свежий воздух и сразу же садится в машину, одним нервным движением включает фары и даёт по газам, цепляется за белые мелькающие кроссовки вдалеке, шустро скрывающиеся за поворотом. — Маятник, как иронично, — брюнет зарывается пятерней в шелковистые пряди, нагоняя жертву спустя жалкие пять минут.       Девушка несется куда глаза глядят, не оборачивается, чувствует погоню, слышит шумный мотор немецкого агрегата позади, он неподалёку, безустанно дышит в спину, покрытую испаринами холодного пота, забегает на богом забытую улицу, лишенную внимания фонарей, охваченную в полумраке, прячется за домом и пытается унять сбившееся дыхание. Осматривается, зрение привыкает к темноте, вырисовывается ясная картина плачевной ситуации, тупик, завела себя в ловушку. Сердце неистово колотится в груди, шум тормозов разрывает удручающую тишину, давит на перепонки, настоятельно глушит, отдаёт заразительным протяжным звоном, свет фар направлен к поперечной стене, не гаснет. Хелл осторожно движется вдоль стены, подальше от света, будто темнота собьёт преследователя с толку, сможет спасти.       Тэхен идёт бесшумно, хотелось бы сильнее запугать, вот только старые привычки не отпускают, останавливается посреди дороги, всматривается в пустоту по обе стороны, недовольно вздыхает, сбежавшей и след простыл. — Выходи! — требовательно кричит, но ответа не последовало, абсолютно ничего. Прислушивается, пытается рассчитать траекторию движения журналистки, уловить малейший шорох. — Или выходишь, или я начну хаотично стрелять, какова вероятность, что ты выживешь до опустошения обоймы?       Хелл от дикого страха смыкает веки, плотно поджимает губы, заставляет себя молчать, чтобы не случилось, списывает угрозу на блеф, надеется. Слёзы градом скатываются по щекам, непрерывно катятся, девушка осознаёт накопившуюся истерику лишь тогда, когда влага по капельке смачивает высоко вздымающуюся грудь. Щелчок затвора в пух и прах разрывает ширму надежд, звучит в голове похоронным маршем, вот только сейчас совсем не до музыки.       Тэхен шумно сплёвывает на асфальт вязкую слюну и уверенно направляется в темноту, к счастью для брюнетки в противоположную от неё сторону. Пауза слишком затянулась, но подначивала в бестиарие азарт, взъерошивала стальные нервы. Хелли тихо, на носочках, перебирается в самый угол и опускается по стене, сильно прижимает ладонь ко рту и давит, будто желает протолкнуть челюсти в ядро черепа, не пропустит малейший вздох, еле уловимый звук. Ким возвращается из кромешной темноты к свету и идёт туда, где жертва в истерике его ожидает, приятно знать, что тебя ждут, до умопомрачительной дрожи сладостным кайфом по венам. Девушка не сводит глаз с высокой пугающей фигуры, в правой руке преследователь крепко держит пистолет, настигает взбудораженным охотником, бесшумные манипуляции пугают пуще прежнего, казалось, пульс в хрупком теле затихает навечно. Парень сливается с мраком, теперь, они на равных и только чуткий слух овладевает чужой судьбой, неизбежной карой за былые грехи. Короткие вздохи не помогают, журналистка словно задыхается, из-за нестачи кислорода в голове блеклый туман, превращается в разрушающий вихрь, выдаёт полную беззащитность. Секунды тянутся часами, вытряхивают по частичке быстротечную жизнь, лишают память заветного слова «спасение». — Бам, — чарующий басистый шёпот у самого уха, звучит змеиным шипением, готовится впиться клыками в лебединую шею, прыснуть яд под кожу, сжечь вены до тла. Тэхен сидит на корточках напротив, покачивая оружием со стороны в сторону, темень его дом, там, где бестиария взрастили, вынашивали подобно младенцу. Нутро зверя ведёт к цели, он её ощущает каждой молекулой в теле, страх пахнет, благоухает, обоняние Кима еле уловимые ноты ловит, полной грудью сквозь ноздри пропускает, наслаждается. Хелли пахнет клубникой и карамелью, подгорелой, но такой сладкой, что в горле сухо дерёт. –Спойлер упустила, я же говорил, попалась.       От тихого баса возле уха трясёт, душа воет волком, наяву девушка пытается темноту рассеять, демона без имени разглядеть, глаза болят от стараний, норовят зрения навсегда лишить. В эту ночь луна от неё отвернулась, свет живому миру принадлежащий, под густыми тучами укрылся, на небе ни звездочки, сплошное чёрное полотно, подобно атласной ленте поперёк угла на портрете растягивается.Холодное дуло пистолета чуть ощутимо ползёт от ложбинки груди верх, сталь кожу меж ключиц леденяще обжигает, у гланд эпика страх достигает, голос прорезается, связки струнами вибрируют, ещё жива, напоминают. Преследователь пахнет цитрусом, ноты чайного дерева шлейфом окутывают, её собственный сладкий запах затмевают.       Вдруг, перед глазами огонь загоняется, лисьи медовые глаза в темноте блестят, пламя дублируют, в её напуганные, в слезах утопающие, непрерывно смотрят. Тэхен фильтр сигареты между белоснежных зубов цепко от падения сдерживает и от огня серебряной зажигалки прикуривает, несколько раз едкий дым вдыхает, папиросу раскуривает, одним четким взмахом тушит. Точеные пальчики на лице разжимаются и рука обусловлено падает на поджатые колени, молчанию есть предел, жаль только бессмысленный. Кудрявый плавно едким никотином затягивается, красная точка перед глазами проблескивает, единственным источником света невольно становится. — Чертов рецидивист, — Хелли всю ненависть в дрожащий шёпот вкладывает, за переломную, роковую встречу корит, от всей искалеченной души проклинает, на всех несуществующих языках, к дьяволу посылает, а бестиарий из самого ада поднялся, жар лавы подавно с кровью смешался.       Тэхен усмехается, пересохшие губы облизывает, сигаретный дым сквозь нос выпускает. — У огня нет тени, уничтожает и бесследно исчезает, его былое присутствие выдаёт прилетевшая на свет бабочка, сгоревшая, упавшая к источнику обманчивого вида зла серым, блеклым, невесомым пеплом. — Убьешь меня? — обреченно вздыхает брюнетка, бегущий ветер дорожки слез на щеках осушает, мягкие волосы стремительным потоком развивает, из головы накал рвением выбивает. –Ради набора букв, задевающих твоё бушующее эго?       Ким хрипло укоризненно смеётся, бездумная смелость девчонки забавляет, попытки унизить отнюдь не задевают, слыхал оскорбления похуже. Наклоняется ближе, горячо в чужие пухлые губы обжигающий серый дым выдыхает, ещё немного и коснётся, на вкус их сладость испробует, девушка невольно вдыхает и приглушенно кашляет, шум в груди сдерживает, страх по накатанной возвращается, о грядущем трезвонит. — Ну же, поддерживай рэкет, — смело бросает в растянутые в усмешке губы, если умирать, то быстро, от пули и без боли, опуская режущие страдания, потерять сознание навечно в одно мгновение. — Твоя наглость — искусство, — Тэ бесстыдно мажет шершавым языком по пухлым губам журналистки, смачивая своей горькой от никотина слюнной, равнодушно отбрасывает тлеющую сигарету в сторону, нашлась дурная привычка поинтересней. Хелли под дулом не позволяет себе лишних движений, смирно сидит, внимая холод кирпичной стены спиной и жар тёплой на контрасте мужской грудной клетки на коленях, опасливо цепляет пальцами хлопковую ткань футболки парня и сильно сжимает, желает разорвать, выпустить нескончаемый гнев. Интимное прикосновение обескураживает, дважды загоняет в угол. — Не прикасайся ко мне, ублюдок, — пускай красив, приятно пахнет, ничего не сгладит того факта, что незнакомец отбитый на голову преступник, приставивший к горлу огнестрел. — Прикуси язык или я сделаю это вместо тебя, — Тэхен ползёт свободной рукой по гладкой голени, нащупывает в мертвом хвате тонких пальчиков телефон и силой отбирает. Убить за наглость хочется, спустить курок, продырявить бархатную кожу пулей, но не сейчас, болтливая сучка будет полезной. Бестиарий убирает пистолет обратно в кобуру и шарит по карману джинсовки, немного отстраняясь от напуганной для удобства, находит хакерскую флешку и шустро вставляет в гаджет, про себя отсчитывая десять секунд, как проинформировал Элл. — Что ты делаешь? — волнительно шепчет девушка, все так же держа парня за футболку, рука словно окаменела, отдёрнула бы, но конечность не слушается. — Не вздумай бежать из города, я найду тебя где угодно, из бара так же не увольняйся, ослушаешься — убью, поняла? — Ким бросает телефон на асфальт, рядом с кроссовками девушки и брезгливо бьет по запястью журналистки, та незамедлительно ослабляет хват, вовсе ткань отпускает, теряется. Выживет, черт подери, восход для неё сегодня наступит, но надолго ли? — Увидимся, — Ким оставляет лёгкий поцелуй на влажной щеке, подводится и быстро уходит, бесследно исчезает за поворотом.       Свет фар отдаляется, рёв мотора затихает, брюнетка остается наедине в пустом тупике и смеётся, громко и отчаянно, даёт волю гнусным эмоциям, разрывается в агонии печали. — И что теперь?! Ты оставил меня в живых, чтоб показать какого это — прощаться с жизнью постепенно?! Какого это, умирать?! — обращается к небесам, кричит во все горло, проклинает своего создателя.       Искупление взвывает лишь однажды, когда грех кружится с ним в нескончаемом танце.       Хелли шарит ладошками по полу и находит свой телефон, несколько раз проверяет работоспособность, не понимает, почему выжила, зачем приходил пугающий персональный палач с блестящими пурпурным пламенем глазами. Они запомнились, животный взгляд въедается в сознание, устраивается поудобнее, ему здесь не рады, он здесь надолго, глубокий голос звучит отголосками, зовёт во тьму, предупреждает, манит за собой, Хелл покорно последует, ибо нет иного выбора, её жизнь ей больше не принадлежит.       Жажда писать неутолима, кричать и взывать о правосудии через строки, стучать в закрытые сердца общественности, и говорить, говорить обо всем, что гложет, задевает, терзает изо дня в день и гасит так, что просыпаться в Унтаганене хочется. Уехать бы, далеко-далеко, родные стены покинуть, за воспоминания исполосованными испытаниями руками не держаться. Оставить все не выходит, билеты на самолёт в клочья разорваны, в сундуке у зеркала давненько пылятся, глаза не мозолят, о слабости не зарекаются.       За двадцать два года жизнь обретала новые краски, точечными мазками набросок дополняла, лгала о том, что однажды все изменится к лучшему, подобно семени ростком возродится. Город огромный, звался домом, теперь совершенно чужой, необузданный и люди в нем безликие чужаки, дикие звери, никак не приручённые. Полная свобода прекрасна, порождает гнёт в глазах окованных незнакомцев, осуждение страсти к жизни, к желанию дышать полной грудью, до разрыва легких, до желчной боли.       В детстве было проще, утро начиналось веселым звонким голосом мамы, день продолжался играми, долгими прогулками в парке за руку, ночь дарила самый сладкий сон, хоть такой отталкивающий и нежеланный, хотелось, чтобы день никогда не кончался, солнце грело без перерыва, а льющиеся отовсюду живые разговоры лились из всех щелей. На маленькой кровати было уютно, тепло, колыбельная мамы согревала, искусно убаюкивала, мягкие руки прижимали вплотную, бескорыстно дарили покой. Летом отец на улице мастерил кукольный домик, выпивал в пекущую жару пол-литра воды разом, ни захлебнувшись. На сплава благодарности прерывисто смеялся, «все для тебя, моя принцесса» — говорил, от него искренностью веяло, настоящей отцовской любовью, с ним была в безопасности. — Почему вы оставили меня? Там, наверное, хорошо, всегда солнечное лето, — Хелли с улыбкой шагает вдоль дороги, смотрит на небо, родители на небесах, говорят, ангелам там самое место. Хелл верила, что родные ангелами хранителями следуют по пятам, оберегают от всех бед и рядом, всегда поблизости.       Дома удручающе тихо, на работу этой ночью не вернётся без объяснения причин, пускай уволят, оболгут и зарплату урежут, она разбита, морально уничтожена и только солнце поможет разглядеть ясное завтра, затмит боль утраты, казалось, притихшую спустя долгое время.       Родные персиковые стены требуют реставрации, обновлённый интерьер знакомый, близкий сердцу, почти неизменный, новенький диван посреди зала сбивает ностальгию напрочь, возвращает в реальность, все в прошлом, как раньше не будет и дело совсем не в мебели. — Чего застыла? — позади громко хлопает входная дверь, подруга озадаченно изучает знакомую измазанную чем-то спину. — Замухрышка, где шлялась? Кажись, день выдался веселым, с бомжами подралась? — девушка по привычке шутит и сбрасывает с ног высокие каблуки, ноги затекли от долгой ходьбы, такси на время ослабило дискомфорт, от ноющей боли не спасло. — Ты рано, разве смена в баре не заканчивается в три часа ночи? — огибает остолбеневшую Хелл и шокировано хлопает ресницами, панически осматривает на наличие увечий и вздыхает, не находя ни намёка на раны. — Что произошло? Почему ты зареванная и грязная? — Я в полной жопе, Сара, да в такой, что весь мир мне хором сочувствует, — Хелли призраком подходит к дивану и мешком на него падает, лицом в подушку, приглушенно взвывает, звук в поролоне застревает и рассеивается. — Уволили, обокрали, приставали? — Сара активно подбирает вариации, резко отбрасывает коктейльную сумочку на кресло и присаживается на колени рядом с диваном, успокаивающе по голове гладит, сочувствует, непонятно чему, чужие страдания терпеть не может, все в себя вбирает как губка, каждую слезинку в душе оплакивает. — Нет, — брюнетка поворачивает голову, удобно на подушке устраивается, глазами полными боли и отчаяния в дружеские карие смотрит, жалость считывает и морщится. — Я не умираю, прекрати на меня так смотреть, будто смертельно больна, отчасти ты права, но все же. Произошло то, о чем ты предупреждала, мне подрезали крылья из-за статьи. — Черт, — Сара поправляет темные объемные кудри, грустно вздыхает, о том, что предупреждала не время нарекать, уже поздно и Хелли никогда не слушается. –Все твои дурацкие высказывания, говорила же, пиши помягче, не называй правительство дрянными жиробасами. — В том то и дело, я не знаю из-за какой именно статьи, что это был за человек. Он не просил перестать писать, почему нашёл меня и как. Сказал не уезжать из города, иначе убьёт… — отчаянно воет вновь, будто в ней просыпается капризный ребёнок, у которого отняли игрушку без причины. — Господи, нужно позвонить в полицию, это угроза жизни! — Сара подрывается на ноги и мечется по залу в поисках воды, от услышанного в горле пересохло. — Подойдёт, — хватает из холодильника открытое пиво и осушает банку до последней капли. — И что мы им скажем? Я журналистка, которая обосрала всех и вся в сети, включая вас, и за это мне знатно прилетело, так? Ты в своём уме?! — Хелли садится, берётся за голову в неверии, помощи не у кого просить, сама тому виной. — А что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока этот больной придёт за тобой опять и все же убьёт? — Сару зло берет, хоть раз бы прислушалась, упёртая овечка, лишенная здравого рассудка и присущего базового инстинкта самосохранения. — Залечь на дно, перестану писать, удалю все статьи, пока не удостоверюсь, что психопат оставил в покое и больше не вернётся по мою душу! — Не знаю насколько эффективно, но пускай, тащи ноутбуки, помогу избавиться от твоих чудо творений, несущих одни глобальные неудачи. — Это призывы к пути истинному, дура, — Хелл обидчиво хмурится, не соглашается с утверждением, отзывы под статьями только хорошие, отдача есть, но какой ценой. — Напросветлялась? Не факт, что после затишья новый головорез не придёт за тобой, пойми наконец! — Буду умнее, проконсультируюсь по кибербезопасности, сменю никнейм, вариантов куча, пока жива, меня не заткнешь, ясно? — журналистка отстаивает свою позицию, под прицелом от призвания не отречётся, её только начали понимать, прислушиваться к громкому мнению. — Унтаган во мне нуждается! — Даже если так, он тебе не помогает, когда ты в полной заднице, я не права? За что ты борешься? За что?! — У правосудия нет правосудия, иллюзия свободы выбора — фантом, все вокруг грязная ложь и её едят, давятся и жрут, вбирают прогнившую систему и покорно кланяются! Свободы нет, это ложь, Сара. Просто напиться до беспамятства, чтоб не видеть, что за городом разруха, любого оппозиционера в цемент закладывают, недовольных затыкают угрозами, обворовывают студентов и стариков, все вкладывают в свои кошельки и дома на островах покупают. В городе головорезы расхаживают, сотни банд разворовывают магазины, дома, посланники смерти убивают пачками, оставляют подрубанные трупы, флаги свои конченные вешают в районах, запугивают, что только дёрнись, без головы останешься. Никому нет до этого дела, всем плевать. Все до усрачки дорого, ребёнка в школу отправить, люди почки продают, в наркобизнес ввязываются. Правительство улыбается, кивает, все зашибись у нас, главное новый торговый центр построили с херовым процентом на аренду, где одни бутики для нефтяников, — Хелли становится на ноги, от длительного монолога отдышка появляется, от несправедливости дыхание спирает. — Прости, что не слепая, не родилась в богатой семье, я — серебряная ложка, как и ты! –тычет в подругу пальцем, та стыдливо поджимает губы и молчит, слушает, сквозь землю бы провалиться, но вновь все разом не выслушивать, больно, и боль никогда не утихнет, от проклятья нет антидота. — Тебе нравится со стариками тусоваться в клубах, делать вид, что говорить с беззубым ртом нахрен приятно? Слава богу в рот не лезут и во все дыры, потому что есть правила, но ведь лапать никто не запрещал, да? Как от наркоты тебя откачивала, потому, что гандон один в бокал подсыпал, чуть не изнасиловал, ему можно, он из банды, всем нахрен страшно защитить девушку! Где твой диплом архитектора, почему не работаешь по профессии, а жопой крутишь? По ночам ревешь на весь дом, думаешь я не слышу? Ты делаешь это, чтобы нафиг выжить, Сара! Мы остались вдвоём, наши родители погибли в боинге триста девяносто восемь при теракте, мы встретились у каменных плит! Прекрати делать вид, что не понимаешь, бежать не выход! — А что выход?! — Сара так же срывается на крик, глотая слёзы отчаяния, за живое задета, Хелл за открытую рану грязными ржавыми крюками цепляется, изводит, медленно издевается, терзает без ножа, сердце чернильное полосует, нет на нем живого места. –Не чуть, а изнасиловал, я соврала, соврала! Я ничего не смогла поделать, не хотела тебя ранить, этот момент навсегда забыт, не говори об этом, никогда! Сука неблагодарная, ради нас из кожи вон лезу, стараюсь, оберегаю тебя. Если ты умрешь, останусь одна, без поддержки, без ничего, я сгину к чертовой матери! Подумай обо мне хоть раз! Прекрати метаться в поисках правды, не ищи ответов, не будет результата, никогда! — Будет, вот увидишь, верь мне, а пока, давай уничтожим мой компромат и напьёмся до обморочного состояния, хочу забыть все, что было до, завтра будет другим, новым и чистым, как белый лист А4, — Хелли обнимает подругу и уходит в спальню за ноутбуками, слезно прощаться с детищем, но жизнь куда важнее, ради Сары, во имя бедной части Унтагана.

***

      С утра девушка шарится в холодильнике, в поиске овощей для салата, на фоне разговаривает ведущая новостей, оповещая об упадке акций известной инвестиционной компании в связи со смертью некого депутата и совладельца по имени Сон Хвагюн, убитого вчера ночью. — Черт, — не находит последний ингредиент в виде соевого соуса и шумно хлопает холодильником, бросая взгляд на экран плазменного телевизора в гостиной. Узнаёт в фотографии умершего вчерашнего извращенца и шокировано застывает на месте, выпуская из крепкого хвата рукоять кухонного ножа, вещь с лязгом отбивается о кафель, чудом не задевая остриём нагую стопу. — Депутат был задушен и найден мертвым неподалёку от офисного здания его компании. Следователи полагают, что он был убит конкурентами рынка, расследование все ещё ведётся, убийца не найден. Будем держать вас в курсе самых свежих новостей, — оповещает ведущая и на смену ей на экране выбивает следующая горячая новость о скандале с известной про-группой, которую мусолят вторую неделю, подначивая новыми короткими фактами из чёрной биографии.  — Не совпадение, не совпадение! — истерично подлетает к входной двери и закрывает на все замки, будто это сможет защитить от Чонгука в случае чего. — Господи, втюрилась в убийцу! — корит себя за содеянное, нездорово мотает головой, шагая обратно вглубь квартиры, взгляд размывается под пеленой удушающего страха и бренности всей непредвиденной ситуации в целом. На ощупь открывает ноутбук на столе на кухне и шумно опускается на стул, будто вовсе силы покинули тело, активно печатает в графу поиска «посланники смерти» и находит в разделе фотографий приближенное изображение жетона, видела этого адского пса ни раз в новостях и на титульных страницах журналов, газет с заголовком «посланники вновь вышли на охоту». — Похож, так похож, — судорожно увеличивает изображение, нервно отбивая подушечкой пальца по тачпаду, прилипчиво запоминает каждую деталь. Хочет убедиться лично, но страх останавливает, разбивает всю уверенность в дребезги, целеустремлённость напрочь сметает. До последнего надеялась, что показалось, просто устала и прочие глупые отговорки.       В дверь неожиданно стучатся, Сона в испуге с хлопком закрывает ноутбук и опасливо подходит к источнику звука, внимательно смотрит в глазок, по ту сторону мнётся молодой парень в форме доставщика и именной кепке транзитной компании. — Здравствуйте, — Кан открывает дверь лишь наполовину, смотрит за спину парня, будто он пришёл с недобрыми намерениями, медленно и уверенно накатывает паранойя. — Вам посылка, — доставщик протягивает небольшую коробочку чёрного цвета, обёрнутую в атласную жемчужную ленту. — Распишитесь, — протягивает планшет с чеком и графой для подписи. — Спасибо, — быстро чиркает пальцем что попало по экрану, дикими человеком выхватывает коробочку, тут же хлопнув дверью перед лицом удивленного парня. Прозвучало поочерёдное поворачивание нескольких ключей в паре замочных скважин, для достоверности дважды дергает ручкой. Сона спешно открывает коробочку прямо у порога, в ожидании нет плюсов, берётся за небольшой вычурный гравированный ключик, под ним лежала сложённая вдвое записка с адресом и надписью «Занимайся» от руки. — Галерея, — вовсе забыла о своей просьбе, а парень в свою очередь оперативно выполнил её, без лишних вопросов. Просьбой сделала только хуже, теперь точно придётся увидеться с брюнетом ещё раз, вернуть ключ и попрощаться навсегда, придумать вескую причину, соврать, что ничего к нему не чувствует, поддалась атмосфере, сглупила.       Чонгук не выходил из головы, его образ и воспоминания вчерашней роковой ночи, ни с кем не было так хорошо как с ним, никому не удавалось целовать так глубоко и страстно, никто ради неё не убивал… Хорошо и жутко, рядом с ним она в полной безопасности и в то же время под петлей, которую Чон саморучно затянет, в случае если Кан поведёт себя не так, как нужно. Она не знает как нужно, что делать и как жить дальше, куда нестись, стоит ли прятаться и кому-то говорить, что попала в лапы животного убийцы из нашумевшего криминального клана, не знающего пощады, никто не поверит и не рискнёт помочь.       Телефон вибрирует на столе, Кан смотрит на экран до тех пор, пока не потухнет и надпись «анонимный абонент» не пропадёт на дисплее, сменяясь надписью о пропущенном вызове, Чонгук звонит ещё раз, не унимается. Блондинка нервозно крутит на пальце кольцо с ключом и потирает висок двумя пальцами, размышляет и предвкушает бурю, к которой совсем морально не готова. Трясущимся указательным пальцем принимает вызов и включает динамик: — Алло, — пытается скрыть дурацкое волнение и прочищает горло, чтоб голос звучал звонко и обыденно, — я получила ключ, только что, — смекает причину звонка, старается побыстрее закончить разговор и заняться совладением не утихающей дрожи. — Отлично, — Чон зашуршал пачкой сигарет, на фоне играла тихая музыка из колонок мерина. — Когда звоню трубку бери, — с нажимом произносит и шмыгает носом, недовольный долгим ожиданием. — Я хотела сказать… Не могу принять такой подарок и вряд ли смогу быстро вернуть деньги за галерею и… — мямлит, не в силах сложить конструктивное предложение воедино. — Галлерея куплена на твоё имя, она твоя, ничего возвращать, — перебивает, недовольно цокает языком и потирает подбородок пальцем, попутно вдыхая табачный дым, наполняя им лёгкие до предела. — Я её не хочу, Чонгук, я думала всю ночь и нам нужно перестать общаться. Спасибо тебе за все, но я не готова быть с тобой. — Кто тебе сказал, что ты со мной? — басисто смеётся, вовсе не воспринимая ультиматум всерьёз, — детка, не выдумывай, мы потрахались, но это не значит, что я хочу большего. — Ты же говорил, что тебе нужен не только секс, — хмурится и бросает ключ на диван, как ненавистную вещицу, обманул, просто заплатил за так называемые услуги. — Ты — моя, пора это понять, речь изначально шла об этом. Как видишь, номер свой я тебе так и не скинул, не знаешь почему? — с улыбкой вертит сигарету в руке и глядит на оживлённый центр города, от пробок никому не сбежать. — Понравился мой жетон, Кан Сона? — продолжает общение в весёлой манере, игра больно затянулась, но ненадолго.       Внутри Кан от услышанного все громоздкой лавиной рухнуло, земля ушла из-под ног, страх вызвал спазмы внизу живота, ком в горле давил на глотку, молил настоятельно молчать, не издать ни звука, сломленности не выдать, сдержаться. — Теперь, когда ты знаешь кем я являюсь, опустим милости и перейдём к делу, слушай внимательно, я дважды не повторяю, — расслабленно курит в окно и выжидает недолгую паузу, смотрит на экран, девушка подозрительно затихла, будто сбросила звонок, но все же оставалась на линии, вызывая на лице главы насмешку. Она боится, полностью уверен, трясётся как осиновый лист на знойном ветру. — Собираешься и через час выходишь, тебя ждут мои ребята внизу, ты переезжаешь. Можешь звонить кому угодно, тебе от меня не скрыться и не сбежать, по-хорошему выполняй указания. А сейчас, открой ротик и дай мне знать, что услышала. — Да, — тихо хрипит, Чон незамедлительно сбрасывает.       Чонгук звонит Намджуну, стоящему с охраной у дома девушки и выходит из машины, прямиком в новую квартиру, к месту их долгожданной роковой встречи: — Будет вопить — закрыть рот, не рукоприкладствуй, следов не оставлять, ты меня понял? — брюнет с нажимом в голосе обращается к Киму. — Она нам нужна полностью нетронутой, сохраняй спокойствие. — Без вопросов, — блондин прочищает горло и все глядит на наручные часы, нервов на все не хватает, как и выдержки остаться стоять на месте, а не вынести девушку из дома вперёд ногами, связывая конечности, чтоб не брыкалась. Церемониться в данной ситуации — себе дороже, но у Чонгука абсолютно другое мнение. — Ты уверен, что сейчас к нам не приедут вооружённые силы? — Она знает, что поплатится за ошибку, отцу звонить не станет, трусишка, — глупо улыбается с нежностью, будто просто устраивает банальный сюрприз, а не похищает человека. — Если через час не выйдет — поднимайтесь, — сбрасывает вызов и вздыхает.       Хватается за шанс обеими руками и плевать, что Кан не просто объект и средство достижения цели, убьёт разом двух зайцев, пускай даже после этого Сона будет всей душой ненавидеть и проклинать тот день, когда познакомилась с ним. Оплошал однажды, сжалился и решил отступить, оставить Кан в покое, но ставки слишком высоки, чтоб опираться на ничтожные чувства блондинки. Клан превыше всего и так будет всегда, вечность.

***

— Оставьте меня! — Сона брыкается в руках консильери, опирается переступить порог квартиры, упираясь стопами в косяк и истошно орет, наивно полагая, что соседи пойдут на встречу и позвонят в полицию, посодействуют. — Пошла, — Ким грубо бьет ногой по девичьей лодыжке и налегке поднимает в воздухе под мышками, заносит буйную личность в квартиру и плечом толкает входную дверь, закрывая. — Садись, — бросает девушку на широкой диван, присаживается напротив в паре метров на подготовленный стул. Перед ним настроенная камера на штативе, остаётся только нажать кнопку записи и заставить блондинку говорить правильный текст. — Что тебе нужно от меня? Где Чонгук? — слёзы давно вымокли и иссякли, осталось только неутихшее чувство апатии и самобичевания. — Я никому не скажу кто вы, клянусь, отпустите меня! — Хлопнись и слушай, — рычит в ответ, шумная заложница знатно изнасиловала его слух своими воплями. Нам достал пистолет из кобуры на поясе и снял с предохранителя, намереваясь припугнуть, если не послушается. — Сейчас мы запишем краткое послание твоему отцу, ты же помнишь своего папочку, Сона? — едко улыбается, от пугающего выражения лица у Кан кровь стынет в жилах, тело леденеет в ознобе. — Вы хотите выкуп? Он не заплатит, ему плевать на меня! У него своя семья и обо мне он давно забыл, вспоминает только раз в год, когда переводит деньги матери на счёт! — отчаянно закрывает лицо руками, лишь бы не видеть всего происходящего. Пострадала из-за отца, которого ни разу не видела. Почему именно она попала в передрягу? Не честно, не заслуживает такой участи, такого жуткого конца. — Тебе стоит хорошенько подумать, чтоб его убедить. Иначе ты умрешь, а папочку съедят заживо за скотство, — фиксирует пистолет поверх камеры. — Мотор, красавица! — жмёт на кнопку и на маленьком экране в углу мигает красная точка, оповещая, что началась долгожданная запись.       Сона через силу сглатывает вязкую слюну, во рту пересохло, в голове ни одной правильной мысли, все улетучилось по щелку. Не хочется ни умолять, ни плакать, ни обращаться к отцу впервые в жизни через объектив. Уверена, он даже не знает как она выглядит и не станет просматривать запись, уж тем более спасать своего ребёнка, который изначально является ошибкой молодости. — Привет, — тихо произносит и сует ладони под бёдра, хоть немного успокоиться и согреться. В камеру не смотрит, взгляд направлен только на дуло пистолета, в ушах уже звенит фантомный выстрел. Никогда ранее не видела оружие вживую, а взрывы и стрельбу проецирует из фильмов, на экране все куда более безобидное, всего лишь кино, должно вскоре кончится и начнётся веселая реклама косметики или рамена. — Меня зовут Кан Сона, моя мать иностранка, которая влюбилась в молодого женатого парня, пока училась в университете искусств по обмену. Мы никогда не встречались, тебя не было в моей жизни, я всегда считала себя ребёнком, появившимся на свет по случайности. Считала себя отшельником, к метисам в Унтагане относятся с глубоким отторжением, подростки жестоки, издеваются и изводят… — закрывает глаза и опускает взгляд в пол, сильно зажмурившись от боли внутри. — Меня похитили из-за твоей должности, тебе никогда не было дела до меня, но прошу, выполни условия этих людей. Я хочу жить, ты дал мне жизнь, не забирай её просто так, покажи, что ты отец, а не мимо проходящий, защити меня.       Намджун резко хлопает камерой и поднимается на ноги, пребывая в ярости от услышанного. — Мило, — злится, сжимая рукоять пистолета в руке. То, что чиновник в душе не чает как его дочь выглядит вовсе не на руку, может списать запись на блеф. — Мы закончили! — хватает камеру с подставки и разворачивается лицом к двери в спальню, из-за которой в ту же секунду вышел властный Чонгук во всей красе. — Можешь идти, — Чон тяжёлыми шагами ступает в зал, в своей привычной манере поправляет челку и становится позади разбитой от горя Кан, напуганной до чертиков. Девушка не рискует обернуться, сидит все так же, но с открытыми глазами изучает половицы. До ужаса боится знойного вооруженного блондина, но встретить Чонгука в новой тюрьме никак не ожидала. Он не тот, кем казался, оставаться с ним наедине небезопасно. — Цербер, — Ким кланяется, но не уходит, требует ответов на назревающие вопросы. — Я могу отвезти её в южный штаб, там её никто не станет искать, — всех заложников держат в произвольной тюрьме общинного типа, под пристальным присмотром охраны и камер. Съемная квартира и хорошие условия не присущи обращению с заложниками, из ряда вон выходящее. — С этим я сам разберусь, ты свободен, — брюнет недовольно хмурится, испепеляющим взглядом приказывая не встревать не в своё дело. — Понял, — не желая озвучивать причину задержки, откланивается ещё раз и уходит, забирая с собой свою охрану стоящую у входа в квартиру. — Так вот зачем я была нужна тебе, — шепчет Сона, осознавая, что все было искусной игрой. — Почему просто не похитил меня сразу? Зачем делал вид, что я тебе нравлюсь? — хватается за голову и грустно усмехается, обманута и использована, как временная игрушка. — Цербер? Чонгук, ты лидер клана? Мне это снится, да? — продолжает шептать без умолку, словно теряет рассудок, сходит с ума от происходящего. Страшный сон, но не может проснуться, все так реалистично, убийственно реально. Чем же так насолила судьбе в прошлой жизни, что ступила на край пропасти? Нет того Чонгука, по которому сходила с ума, оказывается, никогда не существовало. — Бедная Сона, её использовали, обманули, — глава насмешливо надувает губы, касается её плеч и легко сжимает. — Тебе от меня никуда не деться, не сбежать, — наклоняется к ней и басисто шепчет, искажая губы в устрашающей ухмылке. — Лжец, как ты мог? — отталкивает тяжелые руки и вскакивает на ноги, с болью и злостью смотря в те самые темные омуты, в которых прошлой ночью находила утешение, не могла наглядеться. Верила, слепо доверяла каждому слову, находила оправдания, отговорки грубому поведению, вспыльчивости. Идеальный образ брюнета сгорал, в злорадственном прищуре отражались горящие желтым пламенем ада иллюзии. Смотрит на неё как на очередную жертву, ни доли сожаления. Сона для него никто, безликая, всего лишь орудие, часть политической игры. — Ненавижу тебя! Лучше бы ты меня убил! — раскаленное лезвие пронзает сердце насквозь, подпекает сосуды, сохраняет открытые колотые раны, принуждает жить с обжигающей болью в груди. В уголках небесных глаз собираются горькие слёзы и тут же градом льются по щекам без остановки, обещала себе не плакать из-за него, не сдаваться. С треском провалила миссию, предала себя, не сумела побороть давящее чувство.       Чонгук с нечитаемым взглядом огибает диван и сбрасывает пиджак с плеч, бросая ткань на подлокотник. Взору Кан предстаёт зафиксированный пистолет в кобуре на груди, белоснежная рубашка чуть просвечивается, выдаёт узоры чёрных обильных татуировок, выгодно облегает накаченное крупное тело, крепкую грудь, бицепсы норовят прорвать хлопок, жмутся в тесноте. Парень берётся за толстую серебряную цепь и вытаскивает жетон с адским псом из-под рубашки, напоминая девушке, как та в порыве страсти тянулась за него, умоляя поцеловать. — Хочешь умереть? — достаёт хаклер из кобуры и проворачивает в руке, берётся за дуло и протягивает блондинке пистолет. — Давай, — наклоняет голову на бок, с полной уверенностью, что та и шагу к нему не ступит. Её слёзы больше не заботили, сущность Цербера поглотила его без остатка, чужая боль — пыль. Ей придётся принять правила выживания.       Кан в сердцах хватает пистолет двумя руками и направляет на Чона, отступая. — Это ты во всем виноват! Ты обрёл меня на страдания! Ты обманул меня, солгал! — руки предательски трясутся, указательный палец поглаживает курок, ходуном ходит, пытается нажать, метал противится, то ли силы воли не хватает решиться на убийство, принять страшный грех. — Так чего ты ждёшь? — подходит вплотную и прижимает дуло к сердцу, полностью спокоен, хоть и знает, что магазин наполнен до предела, хаклер не даёт сбоев, стреляет без задержек. — Стреляй, — сталь в голосе холодит, смотрит на её слёзы исподлобья, без оружия руководит, держит под контролем. Опускает взор на подрагивающие искусанные алые губы и приоткрывает свои, жадно хватая воздух. — Я убиваю каждый день, не глядя, я — убийца, Сона. Не боюсь смерти, страх удел слабых, — рычит и берётся за дуло, большим пальцем накрывает указательный палец девушки на курке и надавливает. — Прекрати! — боится все-таки осуществить задуманное под нажимом и убить, не сумеет, только не его. Сердце преобладает над обидой, рука не поднимается. Какой сволочью Чон бы ни был, не опустится до такого, не отнимет жизнь. Отбрасывает пистолет в сторону, оружие скользит по лакированному паркету и ударяется о ножку стула, берётся за жетон, с бешеной силой дергает, намереваясь сорвать, но цепь выдерживает напор, остаётся целостной. — Не смей, — утробно рычит и обхватывает хрупкое запястье мертвой хваткой, в зрачках гуляют бесы, рвутся наружу, уничтожить раздражитель. Натянутая кожа шеи неприятно печёт пару секунд и жжение утихает. Задела за живое, осмелилась попытаться сорвать метку, избавить от призвания, лишить талисмана. — Ты таков из-за клана, ведь так? Они изменили тебя настоящего, уничтожили, — с грустью и жалостью произносит прерывисто, подавляя ненависть к нему, в очередной раз находит оправдания, отчаянно цепляется за зацепки. — Смирись, — убойно рычит, ловит момент отнять частичку девичьего сердца, обезнадежить, подавить последнюю долю веры в светлое в нем. Безнадёжно, Чонгук живет уничтожением, другого не знал и не станет изучать. Обречён скитаться в саморазрушении и боли, дышать чужими последними вздохами, идти сквозь дым и запах пороха. Кровь, пот и слёзы, и не зарекся сказать, что не выбирал сам этот путь, ступает осознанно, с ярым желанием, уверенностью. Чонгука не изменил клан, он создал себя сам. — Глаза не лгут, — шепчет, касаясь щеки брюнета подушечками обледеневших пальцев. — Веру не отнять, Чонгук. Жизнь, убеждения, нравы — всего этого с легкостью лишаешь. Искренняя молитва произносится лишь однажды, в силу страха перед смертью, стихи в последний путь. — Вера — иллюзия, оправдание, — парень с насмешкой глядит в заслезившиеся светлые глаза, не разделяя той разрывающей боли, дурманящей печали. — Так плюнь себе в лицо за самообман. То, как ты смотрел на меня, не передать словами, не оправдать, не списать на искусную игру, — едко прыскает сквозь зубы, теряя последнюю долю самосохранения. Выскажет ему все, другой возможности может и не подвернуться, никогда. — Глупая, изображать — не значит чувствовать, — едко ухмыляется, упиваясь душевным терзанием Сона. — Цербер передо мной или Чонгук? — накрывает его ладонь своей и нежно поглаживает, заставляя вспомнить, как усмирила зверя однажды. Жмётся вплотную к крепкой груди, проецируя учащенное сердцебиение в чужую грудную клетку. — Это синонимы, Сона, неделимы, — кивает на цепочку на груди и неожиданно отстраняется, избегая нежных касаний. Не признаёт, что махинации блондинки сработали, зверь внутри пожелал ластиться и погрязнуть в тёплых объятьях, возжелал поцеловать искусанные губы, ещё раз ощутить изящное тело, утомить вожделение. Он парень, а она — красивая девушка, факт ярого желания неизбежен. Опустит доводы, былые отступы и порывы в период подавленности. Стресса валом, адреналин стоит выпустить на другой, Сона теперь средство управления чиновником, до определённого времени должна оставаться нетронутой. Кан уже принадлежит ему, спешить некуда. — Не пытайся найти выход, его нет, лабиринту нет конца, — отворачивается, испепеляя взглядом ни в чем не повинный диван. — Никогда больше не зови меня по имени, Сона ты больше не увидишь. Мои чувства к тебе уничтожены, сожжены и истоптаны обувью Цербера, — внутри что-то трескается по швам, разрывается на мелкие лоскуты. От собственных слов девушка млеет, в ушах звенит тревожный гонг, слёзы застывают в глазах, мокрые дорожки постепенно высыхают и немного стягивают мягкую кожу пунцовых щёк. — Сопли подбери, драматизм выключи. Жизнь не дорога, подумай о матери, ты же не хочешь смотреть как она умирает? — с ухмылкой вальяжно поворачивается к ней и подпирает языком щеку на несколько секунд, в глазах загорелась враждебность и жажда уничтожить пылкую неугомонную персону напротив. Давить смертью близкого человека низко, но не для Чонгука, совесть и жалость забыты, будто никогда для него не существовали. У всех есть слабые места, Кан знает как облупленную, её желания и страхи примитивны, чересчур очевидны. Обычная, она совсем обычная девушка, ничего особенного. Заплаканная, испугана и разбита, она в ужасе пытается отбиться от нападок и пробудить в нем свет, который давным давно погас. Пытается «спасти» и по-своему помочь, вот только ему это не нужно, слова о чувствах вызывают саркастичную ухмылку. Влюбиться в образ — не означает любить. Любить по причине, когда причина исчезает — любовь уходит. Сона этому яркий пример.       Изначально знал, что трусиха не поймёт, не сможет принять, никто не смог.       Для Сона такая прямая угроза означала лишь одно –брюнет не станет больше снисходительно к ней относиться. Судьба матери важна — единственная причина закрыть рот и осознать, что шутки кончились. Если она и нужна клану как способ шантажа, то убить сейчас её мать Церберу ничего не стоит. Остаться лишь не нарываться, не создавать проблемы, тихо саморазрушаться и ждать, просто ждать, когда весь кошмар закончится. — Я купила тебе бинты на руки, чтоб избавить от боли. Вот только не знала, что ты её не чувствуешь, ты не ощущаешь ничего, Цербер, — отстранённо и тихо произносит, низко кланяется, признавая сущность бывшего любовника. Поклон означал начало конца, оба это четко осознавали. В ней не было иронии, сарказма, в выражении лица блондинки отчётливо читалось опустошение и полное повиновение, признание истинной сущности Чон Чонгука.       Брюнет прищурился и громко засмеялся, не ожидал такого рода смирения, но был отчасти доволен, ошеломлён резкой переменой настроя девушки. Удивила, несомненно. Слова о заботе опушены и полностью проигнорированы, перед ним стояла полностью подвластная ему Сона — тамагочи, он решает как долго блондинка будет жить. — Запомни это, — качает головой и поднимает склонившуюся перед ним за подбородок крепким жестким хватом длинных пальцев, взглянуть в глаза напоследок. — Бояться меня — правильно, следи за языком, ты для меня ничего не значишь, особого отношения не жди, — внушает себе и ей, что слова правдивы, истинны. Успешно подавляет в себе воспоминания о совместной ночи, о том, что испытывал к ней. Получил чего хотел, но бушующее желание не утихло, только удвоилось, бушевало с новой силой. Легко хлопает по девичьей щеке и подходит к дивану, хватает свой пиджак, уже поцарапанный хаклер с пола, и выходит из квартиры, бросая охране короткое: «Охранять 24/7». — Ты для меня ничего не значишь, — копирует его стальной тон, повторяет, пробует жесткость на вкус. Его безразличные глаза и обжигающий холод засели в памяти, смели ураганом все посаженные им цветы в девичьем сердце. — Вот ты какой, Цербер…       Авто Чонгука рвётся вперёд, красотка справа расслабленно наблюдает за водителем, губки облизывает, предвкушая страстную ночь. Её белокурые волосы идеально уложены, глаза медовые, под действием алкоголя стройное тело податливое, раскрепощенное. Чону она понравилась, внешностью на Сона, черт подери, безумно похожа, но девушка цветами не пахнет, совсем нет аромата, от неё шлейфом вонь алкоголя и дорогих едких духов в нос пробирается, раздражает. Парень окна в машине опускает, свежий воздух впускает. — Холодно, — незнакомка жалуется, глава имени не помнит, плевать, он в ней другую видит. — Потерпишь, — безразлично бросает и закуривает, девушка к его руке тянется, тягу сделать просит, Сона бы из кожи вон лезла, за табачную вонь в салоне ругала. Не удовлетворив чужое желание, грубо изящную руку отталкивает, та лишь смеётся, обиду в улыбке топит. Кто именно рядом с ней сидит не знает, за обычного избалованного паренька принимает, на сексуальную энергетику с легкостью ведётся.       В номере отеля похабно шумно, крики девушки с каждым толчком все громче, выдуманное Чонгуком имя выкрикивает, от напора задыхается. Чону мало, кровь бурлит, в венах вскипает, податливое тело желание не утоляет, виду сзади любуется, на себя взглянуть не позволяет, одними губами заветные четыре буквы произносит, стержень гордости корит, что самого себя истинного удовольствия лишает. Рычит и сильно за тонкую талию хватается, почти до хруста рёбра соединяет, всю злость на девушке вымещает. — Больно! Эй! — девушка ни на шутку пугается, возражениями восклицает, пытается стальную хватку ослабить, удовольствие испаряется, на смену ему адская боль приходит. Чонгук не слышит, сильнее в неё вдалбливается, губы до крови кусает, за светлые волосы хватается и на себя тянет, ногти чужие в пальцы впиваются, остановиться молят. Брюнет языком по взмокшей шее мажет и громко ухмыляется. — Тебя трахает Цербер, сама тьма тело исполосует, — рычит, как трясётся девичье тело чувствует, жертва умолкает, слёзы глотает. –Говори, кричи мое имя! — толкает на кровать и к лицом к себе разворачивает, за подбородок хватается и вновь входит, грубо, резко, словно мечом пронзает. — Цербер! — орет, горло дерёт от боли, глаза на жетоне застывают, яркими глазами адского пса пересекаются. — Не убивай меня, умоляю, не убивай… — умоляет, за тонкие нити надежды хватается, хаотично по фигурным плечам ползает, ногтями в непробиваемую кожу вонзается, поражение терпит.       В глазах Чона туман сгущается, на дне тёмных зрачков зарождается пожар, самый страшный, нещадный. Она была права, глаза не лгут, открытой книгой душу раскрывают, её душу Чонгук прочёл, тысячу раз готов к прологу возвращаться. Брюнет сам себе в зависимости признаётся, впервые перед кем-то вину чувствует, сердце в той самой квартире осталось, с пустым взглядом и болью, со слезами его провожающий. Нежное касание на щеке пылает, в мышцу въедается, фантомом отдаёт, но парень верить в это отказывается, она приелась, Сона в нем огонь тушит, без неё пожары тысячи гектаров пшеничных полей с новой силой вмиг в пепел превращают, сырую землю в пустыню высушивает. Точеная фигура в дыму исчезает, испаряется, ближе не подойти, не коснуться, обжечь опасается, огнём гнева ожогами остаться. Блондинка перед ним на колени становится, ломается, треснуто улыбается, Цербера приветствует. Чон со слезами на глазах ликует, внутри в ошмётки расшибается, «ненавижу» эхом по сознанию разносится, смолой растекается. И тепло в нем гаснет, огонь синим пламенем расширяется, леденит языками пламени, сердце коркой льда покрывается, его самого не впускает, сторонится, о ней думать запрещает.       Глава соглашается, покорно веки опускает и облизывается, металлический вкус пробует, кровь слизывает, готовится. Чонгук сам себя остановить не сумеет, не сейчас, не сегодня. — Дыши как в последний раз, — брюнет над жертвой коршуном нависает, двигаться в ней не прекращает, пот градом по мощной спине стекает, слезами от его руки павших. — «Как» смывай слезами.