Поцелованный смертью

— Я спрыгну! — грозится Кан, мертвой хваткой схватившись за оконную раму. — Не подходите, иначе сделаю шаг вперёд и все! — кричит что есть мочи, не жалея голоса. Официально сошла с ума, окончательно лишилась рассудка.       В закрытом помещении лишается счета времени, все давит и обнадёживает, не может больше ждать, если отец медлит со спасением, то сделает все возможное сама, попытается. Привлекает внимание прохожих, взволнованная толпа скопилась внизу, наблюдая ужасную попытку суицида, кто-то уже вызвал службу спасения, которая пытается войти в здание, но посланники следуют четкому распорядку и никого не впускают. Люди пытаются подбодрить сломленную, выкрикивают слова поддержки, призывают одуматься.       Пара бестиарий с волнением мечутся по помещению, один из них несколько минут пытается по телефону объяснить лидеру что конкретно происходит. Чонгук громко матерится в трубку, проклинает их и призывает снять с подоконника Сона любым способом, но решительность Кан не даёт ступить ближе к себе ни на шаг, первоначально она уже чуть не улетела вниз, больше рисковать не стали. За случайную смерть заложницы глава снесет им головы не раздумывая.       Выдержки блондинки хватит надолго, слишком истрепала психику, храбрости набралась, иного выхода не было, осталось дождаться телевидения и тогда это дело не оставят просто так, против общественности даже клан ничего сделать не сможет, жителей столицы тысячи.       Брюнет залетает в помещение и яростно орет подчиненным быстро удалиться, обзывая бесполезными мешками с кровью. Запыханный, ужасно злой из-за выходки девушки, лишнее внимание не несёт за собой выгоду, одни проблемы и убытки. Чиновник прочёсывает улицы в поисках кровинки, не желая выполнять условия сделки, идёт в обход, Сона удачно помогает отцу в этом. Неосторожность может разрушить все планы Цербера, подставить клан под удар. — Ах ты, сука! — обезумев от злости, направляется к ней, сжимая кулаки до побеления костяшек. Задушит Кан собственными руками, как только с чиновником будет покончено, сам сгорает от нетерпения. Не может понять, как посмела такое выкинуть, обвела самого Цербера вокруг пальца. — Прыгну, не подходи! — Сона не сдаётся и вытягивает ногу за окно, от грозного вида Чона и правда захотела сигануть вниз, только не познать ярость парня на себе. Внизу слышатся громкий визг и крики очевидцев, предвкушающие печальный исход в силу их бессилия в данной ситуации. Отчаялась, полностью потеряла веру в счастливый конец. Не посланники убьют, сделает это сама, сломает все планы Цербера, итог один — смерть, а так сможет утереть всем нос. — Меня держат в заложниках! Помогите! — громко визжит, теряя последнюю каплю самосохранения. — Меня этой игрой не проведёшь! — Чон быстро настигает её и тянется к рукам, чтоб снять с подоконника и как следует отметелить. Ослеплён яростью, вовсе не задумывается о последствиях резких слов и движений. — А! — Сона шокировано отшатывается назад и вторая нога, служащая опорой, соскальзывает с внешнего подоконника и блондинка теряет равновесие. Стирает кожу на бёдрах о шпаклевку здания, пальцы скользят по оконной раме, оказывается в свободном падении, глаза застыли в прощальном шоке, на языке привкус смерти, она совсем близко, дышит в спину. Уже не страшно, вовсе не жаль, она готовилась к этому, осознанно шла, пускай глупо, сломалась и поддалась эмоциям, проиграла.       Чонгук мёртвой хваткой хватает рукой запястье девушки и сцепляет зубы, изо всех сил старается удержать блондинку на весу, не дать упасть вниз с тридцатого этажа, падение с такой высоты — чёрная смерть. Перед глазами пролетают сцены из знакомства, улыбка Сона, слёзы, крики и ненависть, которую она к нему испытывает. Видит только небесные стеклянные глаза, опустошенные и, казалось, не живые. Он довёл её до такого состояния, сам натолкнул так поступить, отказаться от жизни, но выбраться из плена, сбежать от него. С ужасом и страхом смотрит на неё, безумно боится потерять, упустить из рук. Теперь с уверенностью может ответить, если она умрет — почувствует то самое «или». — Пусти! — осевшим голосом молит и впивается ногтями в ладонь парня, не даст ему выйти сухим из воды, стать спасителем.       Чон рычит и сквозь режущую боль на тыльной стороне ладони тащит на себя, мужской силы хватило вернуть девичье тело в помещение. С грохотом падают на пол, Чонгук крепко обнимает бушующую и недовольную спасением Кан, не даст этому повториться, ни за что не отпустит. — Зачем? — рыдает на его груди и хаотично бьет по крепким рукам в попытках вырваться. Внутри вновь рухнула лавина, разнеслась по снежным широтам, снося все на своём пути. — Отпусти меня, ты убийца, а не спасатель! Я же для тебя ничего не значу! Не спасай меня! — срывается на крик, в бешенстве приподнимается на локтях, дорожки слез скатываются по щекам и капают на шею парня и чёрную рубашку, в его глазах пылает ярость, как и в её. Замахивается, со всей дури прописывает брюнету знатную пощечину. Отплачивает за всю боль и страдания, которые причинил, за обман и разбитое сердце, пускай хоть раз почувствует какого это — быть униженным.       Красный след от ладони на щеке пылает, пульсирует и жжет, Чон и бровью не повёл от удара, сцепил челюсть и молча терпит, с адским прищуром гнева убивая девушку взглядом. Не время отдачи, не стоит давить и уничтожать, она и без того подавлена, сломлена.       Сона тяжело дышит, от застеленной пелены слёз не удаётся разглядеть его выражения лица, уверена, он смотрит с презрением, с ненавистью. Замахивается ещё раз, одной пощёчины оказалось чертовски недостаточно. Чон освобождает одну руку и прикасается к влажным дорожкам на покрасневшей девичьей щеке, вытирая их тыльной стороной ладони, даёт слабину, поддаётся чувству нежно коснуться и показать какого ему от её попытки суицида на самом деле. Кан бросает затею выбить из парня всю дурь и упирается ладонью в пол, у его головы. Шокировано моргает, ощущая тепло от прикосновения не только тактильно, но и внутри, сердце забилось пуще прежнего, неистово тарабанит. Зрение приходит в норму, видит в десяти сантиметрах те самые турмалины, того самого Чонгука, по которому сходила с ума. Цербера след простыл, ни ярости, ни ненависти, на смену пришла нежность и некая непередаваемая искренность, волнение о НЕЙ. Тишина, уши заложило плотной ватой, и пусто, ничего вокруг, кроме него, абсолютная бездна. — Опять лжёшь, — всхлипывает, не может поверить, что опять повелась на искусный обман. Собственный голос прорезает чуткий слух. — Твои глаза лгут, слышишь? — с придыханием шепчет, отворачивается, разрывая контакт щеки с тёплой широкой ладонью.       Чон сжимает кулак в воздухе и шумно выдыхает через нос, сжимает тонкую талию пальцами, с нажимом вдавливая подушечки и короткие ногти в плоть через хлопковую ткань футболки. — Я не дам тебе умереть, — неожиданно для самого себя даёт ей слово, клянётся, настроен сдержать обещание, чего бы это не стоило. — Ты решаешь жить мне или умереть? Ты вершишь мою судьбу, Цербер? — хрипло смеётся, разочарованно опуская голову к полу, в поле зрения лишь паркет и его серебряная кольцевая сережка. — Только что я её обманул, ради тебя, значит, могу все изменить, — предельно низким тоном шепчет и тянется приподнять лицо блондинки за подбородок, чтоб столкнуться взглядами, но она с отвращением фыркает и ложится на его широкую грудь, избегая контакта. Раз уж выбраться не в силах, примет позицию безразличия. — Обрекаешь меня на долгие муки? Как сейчас? Я заслужила это, скажи мне? — слушает ровное сердцебиение брюнета, ей казалось, внутри него моторчик от лодки, вовсе не пульсирующий орган, отвечающий за чувства. — Муки? Знаешь ли ты что это, Сона? Жить из-за идеи, годами искать себя и не знать, проснёшься ли завтра, выживешь ли, опустеет ли комната, где раньше жили двое братьев, помимо тебя. И знаешь, потом все чаще просыпаешься один, глядя с утра на пустые заправленные койки. Больше не ждёшь, никогда и ничего, никого, — озадаченно глядит в потолок, звук полицейской сирены пробивается в сознание, пробуждая воспоминания о первом совершенном налёте. Брюнета тараном пробивает на откровения, пускай, позволит себе выплеснуть былое горе и обиду на бренный изуродованный мир. — Из десяти выжили двое, правоохранители погубили большую часть отряда, стреляли на поражение, не задавая вопросов, не предупреждая. Таков был приказ, указание убить и не хоронить, оставить все как есть, — он и Намджун обманули судьбу, словили счастливую монету, и она преданно следует за ними до сих пор. — Не существует добра и зла, нет правосудия, правды и лжи. Все люди — колода карт, сложённая в хаотичном порядке, никогда не предугадаешь, какая масть попадётся. — Но ведь ты вытащил свою? — внимательно прислушивается к словам брюнета, улавливает истинную суть. Удивлена частичному излиянию души, искренние речи от Чона в повседневности не услышишь, момент становится значимым, запоминающимся. Впервые он говорит с ней как с равной, без унижений и превосходства. — Я пробовал до тех пор, пока не вытащил нужную — джокера. — Какую же вытащила я? — с замиранием сердца ждёт ответа, будто его устами произносится истина, настоящая правда, неизведанная. — Тебе решать, когда остановиться, — поднимается на ноги и легонько сталкивает с себя спокойную Кан, усаживая на пол. Глядит на неё сверху вниз, добиваясь зрительного контакта. — Считаешь меня ужасным, жестоким? Оглянись, в мире не только мирные протесты, но и те, из-за которых люди тысячами выходят на улицы, желая быть услышанными. Посланники смерти не просят, не спрашивают, мы берём должное и то, что захотим, всегда. Повелевай и властвуй. Причина не только в тщеславии и силе, суть в свободе, которой нет ни у кого, кроме нас, и не будет, пока я дышу, пока последний бестиарий не падает. И да, я решаю твою судьбу, потому, что сильнее Цербера нет в Унтагане и не будет, никогда, — с полной уверенностью в каждом слоге вальяжно разводит руками, представляя громкие овации восхищения. — Если ещё раз выкинешь подобное, я запру тебя в подвале. У тебя прекрасные условия, но для тебя эта квартира — тюрьма, оглянись, это чертов рай, о котором остальные могут только мечтать. — Лучше в халупе, но свободной! — едко прыскает, не соглашаясь с ним. Золотая клетка — не предел мечтаний, отнюдь нет. Прежний лидер клана благополучно вернулся на позицию, стирая с лица все эмоции, люди не меняются. — Ты — моя, где бы ты ни была, всегда будешь моей, потому что я так хочу, достану из-под сырой земли, на дне океана, где угодно, — огоньки в глазах так и пляшут, возрадуются, испепелят и воскресят былые надежды. Сона кусает протянутую кормящую руку и сполна за это поплатится. — Ты для меня ничего не значишь! — уверенно заявляет, колко жалит его же словами в ответ. Вот только внутри главы сердце не ёкает, не реагирует. — Не утруждайся. — Это меня совсем не заботит, — демонстративно протягивает ладонь и пальцами призывает взяться за неё. — Ты отсюда уходишь, будешь жить в другом месте, менее комфортабельном, детка. Ты же хотела уйти отсюда, правда? — саркастично качает головой, устрашающе ухмыляясь. — Исполню твоё желание, прямо сейчас! — Нет, — шокировано вскакивает на ноги и бегает глазами с чонгукова указательного пальца к мизинцу и обратно, добиться осознания, что ей это мерещится. Неизвестно, что парень уготовил для неё на этот раз, успела тысячу раз пожалеть о своём поступке. В проеме окна кульминация была очевидной, смотреть в темноту всегда мучительно страшно, грядущее разрушает пуще прежнего и поставленных капканов не разглядеть, насущную боль не предугадать. Знает лишь одно — там нет настоящего будущего, кромешный тоннель нескончаем, бесконечен.       Чонгук достаёт телефон из кармана штанов и на пятках разворачивается, навеселе ступая к выходу, и рывком отворяет плотно закрытую входную дверь. Задорно и громко обращается к охране в коридоре: — Парни, выносим девушку через чёрный выход, мы уезжаем! — Господи, нет! — Кан закрывает лицо руками, завидев двух уже знакомых парней в военной форме, уверенно направляющихся в её сторону. — Игры кончились, — брюнет пропускает девичьи крики мимо ушей и в темпе шагает к лифту, попутно набирая номер Намджуна. Прижимает телефон к уху, с отвращением пропуская монотонные гудки в ушную раковину. — Да? — Ким по ту сторону связи взвинченный, наслышан о ситуации с пленницей, терпеливо ждал звонка лидера, прожигая взглядом экран смартфона, выкурил половину пачки сигарет и сломал вторую зажигалку. От своей правоты легче не становится, глава к нему не прислушался и ошибся. Нарекать не имеет права, остаётся покорно выслушать указания и разгребать новый шквал проблем. — Подготовь халупу за городом, едь туда прямо сейчас, убедись в том, что этого чертова места нет на карте и чтоб вокруг одни сраные рисовые поля! — цедит сквозь зубы, неистово жмёт на кнопку вызова лифта средним пальцем, косвенно посылая всех и вся нахрен, до тех пор пока не слышится характерный звон прибытия. — Сейчас? — Ким бросает короткий взгляд на наручные часы на запястье и громко вздыхает. «Не могу, не успею» — последнее, что лидер хочет сейчас услышать. — Эта тварь навела шуму, нет времени разбираться, нужно ускориться, пока её высунутая через окно задница не разлетелась по всем СМИ, и чиновник не распознал в суициднице свою дочь, — в голове Чонгука миллионы мыслей, которые в считанные секунды расставляются по полочкам, теряться не в его стиле. Ступает в лифт и дожидается пока охранники под руки заведут Кан следом, один из бестиарий плотно зажал блондинке рот, избегая нежелательного крика. Чон наклоняется к зареванному круглому лицу и с вызовом глядит в небесные напуганные глаза. — Сделаю все возможное, — Нам первым бросает трубку и подрывается на ноги, счёт идёт на секунды.       Глава прячет телефон в карман брюк и достаёт из пиджака заранее подготовленный наполненный шприц, ловко снимает крышечку с иглы: — Пора спать, — быстрым движением вонзает острую иглу в шею Кан, провоцируя болючий стон сквозь плотно сомкнутые грубые пальцы и вводит препарат до последнего миллиграмма. Хрупкое тело мякнет в крепких руках, веки накрывают голубые ободки.

***

      Новость о самоотверженной попытке суицида разлетелась по новостным страницам, так же быстро забылась, факта смерти не было, спасение дало свои плоды, в считанные дни новость о распаде известной корпорации затмила все сенсации. Чиновник помалкивает в тряпочку, Чонгук должен быть доволен исходом, вот только подвох чувствует, недоверием попахивает.       Прогулка по вечернему городу входит в привычку, Церберу на пустынных улицах спокойно, умиротворенно. Впереди навстречу идёт женщина с ребёнком лет пяти, девочка воодушевленно лепечет о прошедшем дне в детском саду, размахивая розовым цветком сакуры в крохотной ладони. Женщина останавливается, отвлекается на телефон и с улыбкой отвечает на звонок, возводит взгляд к небу, будто звёзды многое о судьбе расскажут. Девочка дует губки и ловит на себе взгляд незнакомца, приоткрывает ротик в искреннем удивлении, вскидывая густыми светло-коричневыми бровями. Чон насмешливо копирует выражение милого личика и по-доброму улыбается, ребёнок заливисто смеётся в ответ и подбегает ближе к брюнету, оттягивая подол яркого оранжевого платья вниз, чтоб не задиралось, все, как учила мама. Чонгук присаживается, чтобы их глаза были на уровне, и наклоняет голову на бок, рассматривая пухлые щечки и большие доверчивые глаза, полные игривости и хрупкого счастья. — Как тебя зовут, цветочек? — старается звучать мягко, не спугнуть. — Ханна, — девочка представляется смущенно, опускает глаза к асфальту и выводит полукруг носком туфель. — А тебя? — исподлобья глядит на зрелого привлекательного парня и протягивает ему цветок. — Чонгук, — брюнет принимает подарок, внимает невинное тепло, искреннюю улыбку. В поступках детей больше искренности, нежели в сотне взрослых, сохраняется то самое седьмое чувство, природный детектор лжи, язык солгать не повернется, рука жестоко поступить не поднимется. Сердце в сладком меду измазывается, от тепла тело вскипает, черствая душа мякнет, как лёд под прямым лучом солнца тает. Ради детской улыбки мир воссоздать, сил не пожалеть, собственным телом от всех невзгод прикрыть, от злых умыслов защитить. Смотрит за спину малышки, её мама взволнованно идёт к ним, все так же разговаривает по телефону. — Простите, она у меня общительная, — женщина виновато улыбается и берет малышку за руку. — Ханна, нельзя так к людям подбегать и оставлять маму одну на улице, — ругает дочь, причитая, но в мягкой, правильной, с точки зрения воспитания, форме. — Все в порядке, — Чонгук поднимается и с пониманием кивает, — пока, — машет на прощание малышке и продолжает свой путь в никуда.       Подносит цветок к носу и вдыхает душистый аромат полной грудью, нежность для главы теперь пахнет сакурой. Сона вспоминает, сладкий цветочный запах о ней прежней напоминает, в голове как вирус засиживается, до самой машины не отпускает.       Чон решает съездить к ней за город, голову освободить, навязчивые мысли подчистить, пыл усмирить. Цветок аккуратно в бардачок прячет, повсюду с собой возить теперь будет, частичку кристально чистого детского доверия не разрушит, в душе навек зерно сеет, смысл особый придаёт. В эту ночь цель весомые причины обретает, Чонгук четко видит, всех на лопатки уложит, себя не пожалеет, клану новую надежду даст, очистит до мраморного блеска. Здание только на ровном фундаменте построить, Унтаган разруху испытает, своё имя оправдает.       С закатом город погружается во тьму, восход так и не наступит, пока Цербер не позволит.       По пути к хижине ливнем путь иномарке Чонгука расчищается, гром о грядущем предупреждает. Чон под проливной дождь из салона выходит, в свете луны помимо машины охраны знакомый бмв стоит, шаг ускоряется, злость берет, самое страшное в голове вырисовывает, как наказывать будет представляет. Шаткую дверь рывком распахивает и тараном промокший до нитки заходит, позади него молния где-то далеко о землю бьет, энергию свою главе отдаёт, напитывает. — Глава, — охрана, в зале у камина сидящая, на ноги подрывается, удивление не скрывает, чашки с чаем на пол падают, разбиваются. — Тихо, — Чонгук дверь за собой закрывает и в единственную закрытую дверь направляется, он её чувствует, к ней тянет и Чон не в праве сопротивляться. Медленно подходит к цели, указательным пальцем дверь толкает, дерево бесшумно приоткрывается. Темные омуты на одном человеке замирают, поедают.       Глаза в глаза, светлые в медовые, а в Чонгуке бомба громко взрывается, ревность накалывает, дыхание спирает. За ладонь Тэхена на щеке Кан цепляется, сломать на расстоянии пытается. Ким взгляд главы чувствует и поджимает губы, оглядеться боится, пальцы на нежной щеке предательски трясутся. Суету охраны слышал, знал, кто пришёл, но так и остался стоять рядом с ней, грядущего не изменить. Сона от парня подальше отскакивает, шокировано к стене отходит, к холодной поверхности прижимается, причину визита узнать опасается. От вошедшего будто пар исходит, от раскалённого тела вода из мокрой одежды испаряется. Чон со дна океана взошел, по ее душу с пронзительным громом нагрянул. Искры из глаз оттенка опала в Кима направлены, испепеляют, в дымящей лаве с головой топят. Тишину развеивают глухие удары капель дождя о стёкла, небеса об их участи плачут, Цербера образумиться молят. — Как ты посмел, — рычит и в помещение входит, дверь за собой ногой толкает и стулом подпирает, никому из комнаты не сбежать, от Цербера некуда. — Я должен был, — Тэхен в оборонительную позу становится, ладони в кулаки сжимает, искренне злости главы не понимает. — Она сознание потеряла, мне доложили, и я приехал. Я за неё головой отвечаю.       Чонгук не слушает, все слова подчинённого пыль перед тем, что глава видел, на ЕГО посягнули, с желанием на ЕГО Сона смотрели. Ким для него как красная тряпка, кроме него ничего не видит, пелена и сатин стены охватывают, в ринг превращают. — С каких пор ты по особенному о судьбе заложников печёшься? — разминает руки, костяшками хрустит, одним стальным взглядом в пол втаптывает, уничтожает. Рука к пистолету за спиной тянется, вовремя себя останавливает, голыми руками разорвать предателя хочет. Без задержек на кудрявого налетает, сильным ударом о челюсть в стену бестиария впечатывает. Ким от следующего удара уклоняется, быстро подальше от разъяренного отходит, драться не хочет, знает, что проиграет. Ноющая боль бок пронзает, губа от стального кулака лопает, челюсть немеет, сама по себе сводится. — Что происходит? Что я сделал не так? — ответы на вопросы не получает, удары в живот заставляют заткнуться, вся злость Чонгука в кулаки уходит, накапливается. — Она — моя! Если эта девка молчит и не сказала, я сам покажу, такую возможность предоставлю, — глаза свинцом наливаются, хватает пистолет, за поясом спортивных штанов заранее зафиксированный, на ошеломлённого Тэхена дуло хеклера направляет, на стертых костяшках чужой крови мало, бордовые капли в реки превратит, опустевший сосуд в душе наполнит.       Ким смерти не боится, прямо сейчас ей в глаза смотрит. Но не так, не с позором пасть, как предатель. Минутное помутнение рассудка ему всей прожитой жизни в клане стоит, всю уверенность в нем перед Цербером сметает, громкое имя бестиария слабостью позорит. — Я бы ни за что тебя не предал, в верности клялся, жизнь ради клана к твоим ногам бросил, — Тэ дорожку крови с подбородка с силой стирает и зрительного контакта с главой не прерывает, на Сона даже не смотрит, он её уже всем сердцем ненавидит, она его погубила, принадлежность к лидеру утаила. Взгляд небесных глаз манил, одним нежным «спасибо» к себе притянул, Тэхена вело подлое чувство сострадания, непонятно откуда в нем проснувшееся. Кан нимфой оказалась, безжалостно потопила, на дно утянула. — Сона мне не нужна, Цербер, понятия не имел, что она твоя. Не трогал.       Чонгук громко дышит, в злобном прищуре гримаса отвращения застывает, от одной мысли их близости уничтожить пару руки чешутся, с землей сравнять. Сам его к Сона подпустил, роковую ошибку допустил, вольности позволил, пса с цепи спустил, к свежему мясу подтолкнул. — Снимай жетон, — чеканит, с курка палец убирает, знает, выстрелит, рука не дрогнет. — Нет, — шепчет Тэ в изумлении, но руки сами к цепи на шее тянутся, не трясутся, бестиарий как дышать забывает, всего вмиг лишается, умирает. — Цербер, — Сона о своём присутствии напоминает, голос тихий, робкий, опасливый. У стены жмётся, жестокости Чона к своим людям поражается, нет в нем понимания, гордость и властность ослепили, разум из черепной коробки напрочь выбили. — Он говорит правду, ничего не было, умоляю, не делай этого, — Тэхена защищает, за его жизнь боится, чем только хуже делает, масло в огонь подливает.       Чон в её сторону пулю выпускает, гильза одновременно с жетоном на пол со звоном к его ногам падает. Сона с визгом умолкает, лицо руками закрывает, слёзы роняет, от страха трясётся, про себя молится, груз за чужую смерть на свои плечи выгружает.       Чонгуку плевать хочется ради чего он сюда ехал, ради кого. За его спиной с подчиненным романтику устраивает, свои чувства к нему тёплыми называет, лжёт в лицо и не стыдится, боль накатанной в сердце заседает, обмануть посмела, тонкую грань перешла. Почти заставила данное обещание нарушить.       Тэхен безмолвно на колени опускается и голову склоняет, бессильным себя ощущает, весь мир рушится, с грохотом грома жизнь на две полосы рассекает, заживо себя закапывает. — Раздевайся, — глава приказывает и с Сона строгого взгляда не сводит. — Сона, снимай тряпки! — кричит и ближе к ней подходит, за грудки хватает, со всей болью и ненавистью в светлые радужки вгрызается, в агонии мечется. — Ты же хотела его? Хотела этого? — скулы сводит, едко ухмыляется, пистолетом между грудью проводит и на солнечное сплетение дулом давит, курок спустить себе не позволяет, из последних сил сдерживается. — Нет, нет, нет, — блондинка шепчет, повторяет, глазами по его злобному лицу бегает, отголоски понимания ищет, не находит. — Никогда не хотела, слышишь? — огоньки ревности ловит, понимает, внутри необдуманно радуется, «ему не все равно» кассетным диском прокручивает. — Бесу завидую, такого взгляда мне никогда не достанется, — только им понятное произносит, с надеждой за широкие плечи хватается, его руки, тонкую ткань кофты разрывающие, остановить пытается.       Темноволосый резко блондинку от себя отталкивает, не верит. К Тэхену подходит, рядом с ним на корточки присаживается и шумно выдыхает, пистолет на указательном пальце за кольцо проворачивает, думает. — Правду говори, — в себя приходит, Киму он поверит, ревности место определенное возводит, но губить по глупости не станет, по заслугам истинного виновного накажет. — Ни слова не солгал, — Ким глаза закрывает и сглатывает, голос восстановить пытается, в грязь лицом упасть не желает. — Глава, я не глуп, чужое мне не нужно. — О произошедшем здесь никто не узнает, — начинает Чонгук и бросает пистолет на пол, от греха подальше. — Прежде чем самовольничать, удостоверься, что это никому не навредит. Это моя женщина, ты меня понял? — глава звучит властно, уверенно. — Да, — Тэ заторможенно кивает и на жетон смотрит, на груди без нагретого металла холодно, душа нагая, беззащитная. — Забирай жетон и уходи, дорогу сюда навсегда забудь, без приказа рядом с ней не появляйся. Следующего раза не будет, это первое и последнее предупреждение. Ты жив только потому, что я тебе верю. Доверие понятие шаткое, не вынуждай в тебе усомниться, — Чон не готов об убийстве жалеть, у Тэхена в клане есть своё место, в истории посланников личный длинный абзац, не время обрывать писание на полуслове. Снятие жетона будет уроком, хорошей встряской.       Ким одними губами благодарит и на ноги становится, жетон с пола хватает и спешно уходит, не оборачивается, дверь за собой плотно закрывает и охрану в другую комнату выгоняет, от лишних ушей действия Цербера скрывает. Под дождём у двери в машину стоит и на единственное окно светом охваченное смотрит, улыбается, судьбу благодарит, ещё больше к главе привязывается, снисходительность вовек не забудет. Он бы на его месте их убил, не выслушав, без вопросов уничтожил, небесному суду предал. Глава своё имя с гордостью носит, Тэхен бы так не смог, с яростью бы не совладал, сломался. Нерушимость главы с новой силой прочувствовал. Коротко кивает мнимому силуэту лидера и обратно именной жетон надевает, плотнее к груди ладонью металл прижимает, будто талисман с кожей срастается, вовеки с ним останется, на тот свет с собой унесёт.       Чонгук с места не сдвигается, Сона в лоскуты кутается и на облупленную от пули шпаклевку рядом с головой пялится. — Задета твоя безграничная гордость или ты правда ревнуешь? — Кан мысли озвучивает и осознаёт оплошность лишь тогда, когда Чон с ненавистью на неё внимание обращает.       Девушка стала причиной разлада, Чонгуку смеяться хочется, громко, да так, чтоб Кан оглохла. Челка ко лбу липнет, влажная толстовка утяжеляет, под ногами маленькие лужи, капли с ботинок стекают, вместо воды глава собственную кровь представляет, как литрами из вен вытекает чувствует, ослабевает. Перед ней уязвимым становится, от увиденного себя потерял, о гордости позабыл, о боли думал, об её предательстве. — Чувства свои лживые засунь куда подальше, много на себя берёшь, — на ноги становится и наконец комнату осматривает: кровать в углу и стол с шатким стулом, широкое окно легкой занавеской прикрыто, небольшой шкаф у кровати с двумя дверцами, халупа одним словом. Чонгук к созерцанию блондинки возвращается, на груди заостряется, как плавно при частом глубоком дыхании вздымается наблюдает. Красива, так прекрасна, дыхание спирает, хоть в мешок посади, ничем привлекательность не скрыть и слёзы глубине радужки не помеха. Штаны бы на ней разорвал, длинные ножки развёл и напомнил, кому принадлежит. — Лжёшь о чувствах здесь только ты, — Сона карабкается на кровать и одеялом прикрывается, от липкого похотливого взгляда прячется, мягкий материал пальцами мнёт, успокоиться пытается. Вожделение во взгляде напротив не исчезает, с подпитой яростью смешивается, пьянящим вином за борт от обилия изливается. — Посмела другому позволить себя коснуться, — язвительно уголок губ приподнимает, с ситуацией не смирится, где её место демонстративно укажет. — Он меня пожалел, искренне посочувствовал, мне большего и не нужно было, обрести друга оказывается невозможно, пока ты существуешь. Тебе человечность чужда, в твоей душе оазис иссяк, до последней капли высох, — треснуто улыбается, в сомнениях мечется, со страхом на устах застывает.       Чонгук на неё смотрит, себя в зеницах видит, «не прощу» про себя повторяет, в непреклонности убеждается. — Ты права не имела соблазнять моего воина, — подводится и ближе к девушке ступает, одеяло с легкость рывком из крепкой хватки выдирает. — Я его не соблазняла! Между нами с Тэхеном ничего нет и не было! — в панике к изголовью кровати ползёт, Чон за тонкую лодыжку хватается, с напором обратно тянет, на спину с легкостью укладывает и сверху нависает. Имя Кима из её уст тревожным звоном разносится, по пухлым губам шлепнуть хочется, подушкой задушить, лишь бы умолкла, подчинённого не вспоминала. — Замолчи, замолчи, — шипит от злости, подбородок с силой обхватывает, на себя смотреть принуждает, Сона все изворачивается, глаза прячет. — Извиняйся, моли о прощении, не оправдывайся, твои речи тучи сгущают. — Мне не за что извиняться, — с вызовом глаза к брюнету поднимает, своему страху улыбается, перед ним реверанс вытанцовывает. Тяжесть мужского тела на живот ложится, ладошками в крепкую грудь упирается, Чон напирает, переломать руки грозится. От влажной толстовки холодом веет, влага на оголенный торс переходит, капельки дождя с челки на застывшее лицо поочередно капает, Кан от каждой разбитой капли о кожу содрогается. Не тронет, избивать не станет, Чонгук на неё руку не поднимет, личико портить не сумеет, она ему нужна отца шантажировать. — Ах, не за что, — саркастично языком цокает и садится, толстовку с тела стаскивает и бросает на пол, от неприятных липких ощущений избавляется. Блондинка испуганно и в то же время восторженно за забитый под торс взглядом цепляется, Чонгук целые полотна на себе носит, часы монотонной приятной боли. За резинку девичьих штанов берётся, Сона с протестом запястья обхватывает, негативно головой машет, остановиться просит. Ткань под ярым напором трещит, ненужной тряпкой с длинных ног сползает. Чон усмехается, девушка красивое белье в заточении надевает, красуется. — Для кого ты так выряжалась? — Прекрати, ты моему отцу обещал, что меня не тронешь! — на больное давит, честь предлогом вырисовывает. — Я ему ничего не обещал, ты мое слово под сомнение не ставь. Цела, все пальцы на месте. Ты — моя, и пора тебе это наглядно показать, — расшнуровывает свои штаны, Кан в панике подскакивает на ноги и к двери бежит, пользуется моментом ненадолго скрыться, желание парня напрочь сбить. — Стоять, — Чон перехватывает беглянку у двери и швыряет на кровать, где ей самое место рядом с ним. Наступает в её направлении, пуще прежнего заводится, Сона черту переходит, зверя внутри напасть провоцирует. — Уймись, не делай этого! — кричит и от настоятельных, грубых объятий отбивается. — Мне назло? Сона, ты изводишь меня специально? Я так противен тебе, что ты полуголая к моим людям выбежать готова? — брюнет хрупкие запястья пятерней обхватывает, в матрац всем весом вжимает, стальным хватом удерживает. — Я за один взгляд на твоё тело им глазные яблоки голыми руками выдавлю, раз за домогательство в мусорный бак депутата утрамбовал. Хочешь смертей сегодня? Я тебе это устрою, — Чонгук больше не играет, настоящие негативные чувства водопадом изливает, злость комом в горле напирает, глаза утопией гнева наполняются, зеркалом душу отражают.       Сона успокаивается, под пристальным взглядом тушуется, кулачки до побеления костяшек сжимает, запястьями крутит, мертвую хватку ослабить старается — безрезультатно, Чон непреклонен. — Не вынуждай ревности взять апогей, — Чонгук глаз с миловидного лица не сводит, ловит себя на мысли, что скучал, без неё тоскливо, невозможно одиноко, как никогда раньше. Пустоту в кровати по утрам старается не замечать, обыденность в голову вбивает, «так было всегда» вслух говорит, но оказывается не произносит. — Чонгук, у нас с ним ничего не было… — еле губами двигает, на него засматривается, сердце к брюнету по инерции тянется, Сона молит беспокойный орган затихнуть, так истошно, неистово не стучать. — Если бы было, вы оба землю телами грели, — Чон беззвучно выдыхает, ближе наклоняется, к губам глаза опускает, впиться в них желает, до крови искусать, сладкий вкус вновь почувствовать. — И не боишься свою невиновность доказывать, вр… — Поцелуй меня, — Кан его с просьбой перебивает, желание с невозмутимого лица считывает, сама того же хочет, озвучивать не стесняется. Пускай неоднократно о просьбе пожалеет, персонального палача о доле искренности умоляет. Сона в моменте застревает, о ненависти к парню сознательно забывает, из памяти на время удаляет. Аромат пьянящей ванили в нос бьет, пронзительные темные омуты принципы напрочь уничтожают. — Тебя, дрянь, целовать? В эти губы, которые другому улыбались, — отпускает одну руку, большим пальцем по нижней пухлой губе плавно проводит, рот приоткрывает, мужское свойское нутро раззадоривает. Кан покорно поддаётся, на оскорбления не реагирует, он злится, ревнует, понимает. — Активно собственную могилу копаешь, да гроб по гвоздю заколачиваешь. — Не говори так, — у блондинки дыхание спирает, Чонгук её заживо в мыслях хоронит. — Неужели я останусь здесь навсегда, несмотря на итог? Даже если отец все условия выполнит? Ты мне жизни не даёшь, право умереть отнимаешь. — Ты врала мне, предала, — Чон поднимает глаза и облизывает пересохшие губы, в нем доверие по швам трещит, во мраке тухнет. — Если я для тебя только диктатор и убийца, то ничем ты от этих пустоголовых людишек не отличаешься. — Ты на себя злишься, позволил такому случиться, упустил. Пока на меня кровь ведрами выливали, черт знает где отсиживался. Не стыдно, чувство вины не настигает? Ты меня похитил, использовал, обманул. — Так нужно, не тебе меня судить и о праведности рассказывать, — Чонгук недоверчиво щурится, Сона морским ежом колется, кровь отравляет. — Я не ангел и никогда им ни был. — Нет на свете хуже мучений, нежели скучать по тому, кто тебя душегубом изводит, — Кан слез сдержать не сумела, в очередной раз слабость верх взяла, ежовыми рукавицами укутала, глотает слёзы и с подушки приподнимается, мягко желанных губ касается. От интимного соприкосновения тело жар охватывает, словно впервые пробует, привкус мяты и никотина сладким кажется, самым вкусным десертом в мире отдаёт. Чонгук на несколько секунд замирает, затем берет инициативу в свои руки, страстно в ответ целует, изголодавшимся волком в мягкие губы вгрызается. Сона под ним мякнет, пальчиками во влажные пряди зарывается, охотно страсть разделяет. У Чона в мыслях лишь она, имя блондинки дублируется, сладкий запах и тепло под кожу проникают, ещё долго после будут отсиживаться, о ярком слиянии напоминать. Беспокойство сменяется сладостной утопией, от каждого касания Кан в нем вихрь возникает, все сомнения сносит. По венам цвет растекается, после долгой разлуки сердце из груди вырывается, к ней тянется, невидимые линии вырисовывает, намертво с ней сцепляется. Ради её поцелуя глава готов горы свернуть, веками в одиночестве провести, её именем вселенную назвать.       Вожделение высшего градуса достигает, от короткого развязного поцелуя брюнет возбуждается, её всем нутром хочется, плотнее, горячее. Поцелуями к нежной шее спускается, пальцами по талии скользит и у бёдер задерживается, яркое кружевное белье указательным пальцем поддевает, вниз тянет, со стройных ножек с легкостью излишнюю ткань снимает. Сона ногами брюнета за талию обнимает, приглушенно от влажных поцелуев стонет, если сон — вовек не проснётся, с ним в иллюзиях останется. Чон шорты вместе с боксерами опускает и поудобнее между длинных ног устраивается, девичьей разгоряченной влажной плоти двумя пальцами касается, тут же ими погружается, плавно растягивает. Блондинка шумно выдыхает, по подушке мечется, места себе не находит, кольцевую сережку кусает, корпусом к фигурному торсу льнет, подобно кошке ластится. Длинные пальцы ритмично плавно двигаются между длинных согнутых ног, брюнет с жадностью выцеловывает пышную грудь, охотно покусывает, протяжными стонами упивается, податливое тело от лёгкого укуса у рёбер в томящей боли содрогается, парень времени не теряет, пальцы освобождает, её всем неугомонным нутром хочется и не стерпеть ни минутой более. Чонгук локтями в жестковатый матрац упирается, их пальцы между собой переплетает, пристально в светлые небесные глядит, отчётливо согласие считывает, нежность в них радужным светом изливается. Сона его бешенство на толстую цепь усаживает, оковы куёт, легкой улыбкой землю из-под ног выбивает, крыльями одаривает. Входит неспешно, тягучим мёдом удовольствие растягивает, зрачки напротив от возбуждения мутнеют, но былого блеска не теряют. С каждым толчком все пуще в хрупкое аппетитное тело вжимается, девушка терпит, тяжести не придаёт особого значения, прерывисто дышит, в нем до последнего атома растворяется.       Сердца ритмично бьются в унисон, тела в одно нечто сливаются, одним целым становятся, неделимым. Гроза с ливнем женские возгласы услады заглушают, от лишних ушей зарождающуюся любовь проворно скрывают. Ангел и демон в чарующем танце кружатся, вето пустым звуком слышится, возведённые стены вмиг рушатся, мир меркнет.       Чонгук сквозь чуткий сон копошение слева чувствует, девушка на его груди опасливо суетится, пальчиком по толстой цепи проводит и жетон с адским псом поглаживает, незамысловатые линии выводит, детально рассматривает, каждую тонкую линию запомнить желает. Чон будто во сне дергается, на бок переворачивается, нежелательного внимания избегает, причину таких действий понять не может, логическую цепочку выстроить. Кан пробуждения не замечает и опять к жетону тянется, брюнет руку в воздухе чуть выше локтя перехватывает и не открывая глаз причитает: — Что ты делаешь? — низко хрипит, в вопрос все недовольство и укор вкладывает. — Не забывайся, возвращайся в реальность, — Чон отрезвляет одним колким предложением и развеивает в себе сонливость, поднимается и натягивает на накаченные бёдра боксёры, затем штаны, нервно шнурует, послушание — золото, Сона стоит этому поучиться, не будить в нем безжалостного Цербера. — Подожди, — блондинка тянет одеяло к оголенной груди, паникует, все представления примирения в один момент стеклянной стеной рушатся, острыми осколками в плоть впиваются, сердце полосует. — Отпусти меня, я лично поговорю с отцом, он все исправит. — Детка, ты же не думала, что я поверю в этот бред? — Чон разворачивается к Кан лицом и натягивает лживую улыбку, пистолет с пола подбирает. — Я здесь закон, я говорю каждому, что и как сделать, когда дышать, когда подохнуть. Раздвигай ноги покорно, желай меня так же, как сегодня и тогда, твои условия проживания изменятся, появятся цацки, все, чего пожелаешь. Но только в том случае, если научишься угождать, потакать и нахрен молчать. Я тебя хочу, тебя всю, и пока мне не надоело, хватайся за шанс обеими руками, — игриво подмигивает, поправляя взъерошенную, чёрную, как смоль, челку. — Пошёл ты, — Сона истерично улыбается, осознавая, что ее вновь похабно использовали, и эти турмалины не для неё сверкают, точнее, ни для кого в этом мире, кроме отражения в зеркале. — Будь покладистой, бестия, иначе — умолять будешь, чтоб умереть, я это желание во век не исполню, — Чонгук удовлетворенно вскидывает бровями, корчит гримасу «не плохо», а ведь правда, она набирается неоцененной смелости. — Шлюхам своим такие тирады бросай, я заложница, причем ценная, — Кан нагишом становится босыми стопами на деревянный пол, половицы под весом скрипят, взвывают. — Вам, Цербер, нужна молчаливая игрушка? — Сона в улыбке расплывается, смеётся, его копирует и плавно пританцовывает, глядит как напротив омуты яростью наполняются, Чон виду не подаёт, что бесится, глазами девушку в пылинку превращает и между подушечек пальцев перетирает, до сплошной невидимости, пока не исчезнет. — Так мы заговорили, — Чонгук отбрасывает идею в темпе скрыться под покровом ночи, неугомонная былой запал раззадоривает. Брюнет садится на кровать и опускает штаны вместе с боксерами до колен и манит к себе пальцем голую, наглую мордочку. — Ещё чего, — воротит носом Сона и демонстративно складывает руки на груди. — Ползи сюда, простреленная нога мне трахать тебя не помешает, — Чон, предусмотрительно подхвативший хаклер с пола, спускает курок без предупреждения, пуля впивается в дерево, у самых девичьих пальчиков на ногах.       Блондинка вскрикивает, зажимает уши от громкого звука выстрела и кричит оборонительно в ответ: — Ты не можешь, я должна быть целой! — Заживет, раз, два… — лидер растягивает отсчёт, три не произносит, спускает курок, натренированная рука не дрогнула, не подвела, быстрая пуля пролетает у голени, задевает эпидермис и срывает за собой лоскут кожи, бордовая капелька течёт к лодыжке, Чонгуку спектакль с одной актрисой до безумия нравится. Сона истошно взвывает, кричит, трехэтажным матом кроет, опускает глаза к ране, от вида пупырчатой жировой прослойки в два сантиметра на грани обморока. — Бестия угомонилась? — вовлечено наблюдает за алым пятном на половицах, облизывается, контраст с белой молочной кожей её красит. — Придурок, больной! — Кан хватает его же толстовку и прижимает к ране, острая боль в соприкосновении с холодной влажной тканью утихает. Чон хмыкает, вещь благополучно испорчена, теперь будет половой тряпкой и кляпом для болтушки. — Ползи ко мне, — четким, отточенным движением перезаряжает пистолет, с вызовом направляет дуло выше, к бедру. — Я специально промазал, повторно попаду ровно посредине, точно в кость, — глазомером рассчитывает траекторию полёта пули. — Жаль, что твой ствол так же быстро стреляет, — Сона по инерции накрывает бедро ладонью, злобно прищуривается, сквозь страдания выпаливает первое, что приходит на ум. Наглая ложь, конечно же, Чон без остановки её в эйфории два часа купал, наслаждение забывается, остается только искать болевые точки, блондинка опрометчиво в цель не попадает. — Да? — театральное удивление охватывает мимику, — лови мой свинцовый поцелуй. — Иду, мразь ты такая, — Кан сдаётся, одного ранения хватает, Чонгук слишком бурно веселится, не блефует, бес бесцеремонный. Стелет измазанное худи у ног, становится перед Цербером на колени, дуло пистолета точно в лоб целится, брюнет вещицу за спину откладывает, подальше от буйной, и наклоняет голову на бок, в ожидании. — От одного моего вида возбуждаешься? — стреляет расширенными зрачки в чонгуковы, ползёт по стальным бёдрам ладошками, нежно обхватывает длинными пальчиками стоячий колом возбужденный орган и кольцом проводит к основанию. — Сцеплю зубы и выть будешь ты. — Я тебе челюсть сломаю, если хотя бы ребром зуба заденешь, предупреждаю, знаешь, что не шучу, — Цербер проводит большим пальцем по пухлой нижней губе, оттягивая вниз, обнажая ряд снежных зубов.       Кан аккуратно льнет к набухшей головке, обнимает губами, шершавым языком придерживает, протяжно опускается вниз, внимая наполовину. У Чонгука будто загорается яркий свет под ногами, её рот влажный, охранительно горячий. Вибрация сбивает, на колене все же горит экран телефона сквозь плотную ткань спортивных штанов, смертник в ночь решил побеспокоить. Чон укладывает широкую ладонь на белокурый затылок и легонько давит, попутно достаёт телефон из кармана и спешно облизывается, Намджуну можно. — Да, — отвечает на звонок, на возмущение внизу не реагирует, «умница» одними губами произносит. — Цербер, знаю, что время позднее, но наше счастье выходит из тюрьмы завтра, — Намджун уставший, после обхода весь мир ненавидит, на фоне звучат звуки электронного замка, только домой вернулся. — Хм, — Чонгук сексуально прикусывает губу, Кан глаз с него не сводит, приглушенно стонет, ритмично головой двигает, искушает. — Отлично, все же хорошее поведение дало свои плоды. — Нет, клан дал зелёный папирус начальнику тюрьмы за липовое досье, он убил за решеткой двоих, — Нам заливисто смеётся, входит в квартиру, свет не включает, в полумраке куда уютнее, на диване перед ним восседает невысокая фигура, облачённая в лёгкий халат, приветливо теребит пальцами воздух, длинные ногти стилеты выдают гостью. Бестиарий невольно хмурится и уходит в спальню, ей слышать личные разговоры не стоит. — Пора домой, встреть его и привези ко мне, а теперь, спокойной ночи и повеселись там, — Чонгук давит на затылок Кан и приоткрывает рот от блаженства, язычок его детки творит чудеса, поярче любой опытной шлюхи. — Так это ты? — Ким злится, но порывы сдерживает. — Зачем, она мне весь мозг съедает своим трепом? — Не мне тебя учить, как затыкать болтливые рты, на связи, — заканчивает разговор и отбрасывает телефон на подушку, до боли кусает губу, впивается в кожу, рвёт до крови, когда блондинка заглатывает полностью и громко стонет, ей нравится вкус смазки, неподдельно кайфует. Мускулистое тело пробирает дрожь, железный пресс напрягается, мускулы на скулах дергаются от подступившего кайфа, эндорфин течёт героином по венам, накрывает волной, Чонгук ловит приход от персонального наркотика, имя ему Кан Сона.       У девушки слёзы текут, рвотные порывы подступают, но терпит, от малейшего движения Цербер содрогается, на каждый мазок шершавого языка реагирует, его турмалины, темнее преисподние, пылают вожделением, дикой, животной страстью поблёскивают. Она сейчас грозой всех живых одними безмолвными губами управляет, хриплые стоны улавливает, как рычит от нарастающего удовольствия. Ладонью по прессу ведёт, ноготками в непробиваемую кожу впивается, пять розовых полосок к паху тянутся, у косых мышц пуще надавливает, барьер пробивает, кровь отравленную под ногти загоняет. Чон заразительно громко рычит, лаская девичий слух, Сона активно двигается, как спазмы живот охватывают ладонью ощущает. Брюнета оргазм накрывает, жмурится, во все горло прерывистым басом протяжно стонет, обильно в девичий рот изливается, гланды смачивает, белокурую макушку массирует, удерживает, проглотит его семя до последней капли. Кан морщится, плотно веки смыкает, через силу глотает, тяжело дыша через нос. — Ещё не все, детка, — силой толкается прямо в горло, мощной струей заполняет, завороженно смотрит как та давится, как только рот снисходительно освобождает, довольно облизывается, кончиком языка головку одноразово лижет, с игрушкой прощается. Сона льнет к ранам у паха и слизывает кровь, металлический привкус радует, солоноватость природного лубриканта сохраняется. — Слюна глушит боль, — хрипло объясняет свой поступок, о бездушном существе, именуемое человеком, заботится. Отмечает зацепку, тонкую, почти прозрачную нить к покрытой толстой коркой льда сердцу — похоть.       Чонгук удивляется пробе своей крови, наяву похотливо ухмыляется, Сона меняется, что-то в ней стало другим, бездумным, сумасшедшим, неправильным, грешным. Крылья за изгибающейся подобно кошке спиной окрашиваются в оттенок меланита, небесные глаза горят игриво, невинно, с лёгким азартом, она пала, феерично, под блеск фиолетовой вечной грозы, разрезая ватные облака. Оценивает перерождение в бестию на твёрдую восьмерку, одно убийство и круглая десятка. — Уф, твоим пальчикам на нем не место, — перехватывает за запястье тонкую руку на хаклере за спиной и культурно укладывает на своё колено. Ловко завлекла в дурман, удалось отвлечь зверя на чеку. — Тебе пора уходить, — тянет глупую улыбку, попытаться стоило, утащить весомую вещицу не удалось, пускай, стараться не перестанет. — Как негостеприимно, закрой свой рот, — с укором бросает, натягивает спортивные штаны с боксерами в прежнее положение. — Доброй ночи, Цербер, — блондинка сверлит взглядом жетон, познала его с другой стороны, животной, отвращенной и грязной, гнусной, безжалостной. Ни на шутку опасается своих мыслей, чувств, ей нравится. — Ещё раз попытаешься стащить мой именной пистолет, голышом заставлю по полю Беса ловить, поняла? — унизительно хлопает по щеке, хвалит за проделанную грязную работу. — Да, — коротко кивает, что угодно, только не резвый конь — затопчет, и даже Цербер его порывы не сумеет в чистом поле остановить.       Темноволосый собирает свои вещи в охапку и обходит заложницу, покидая её дряхлую обитель. Воздух пропитан сексом и приторной ванилью, он повсюду, в помещении витает, гравием сыпется в голове, Чонгук оседает на легких, непроглядная тьма постепенно поглощает.

***

      Намджун мраморной статуей стоит и пялится на потухший телефон в своих руках, Цербер нарушает его недельное целомудрие так не вовремя. Только руки от крови отказавшегося от налога смыл, все дышащее в радиусе пяти метров раздражает, блондин мечтает о мертвом спокойствии, у такого падшего, как он, оказываются есть мечты. — Почему ты так разочарован? — Эни стоит в проеме двери, кутается в чёрный атласный халатик, скрывая кружевное белье, в квартире парня она впервые и здесь холодно, как в подземелье. — Эни, — Ким ставит телефон на близстоящий комод и поднимает взгляд к широкому окну, дорожки небесных слез быстро стекают по стеклу, неугомонный ливень третий час не даёт покоя, шумит. — Я хочу тишины, если ты сейчас скажешь хотя бы слово, мне придётся попрощаться с тобой навсегда, в угрюмом смысле, — Намджун устало поворачивается, Эни поджимает губки, хозяин никогда не угрожал ей смертью, страха нет, одно негодование и разочарование в самой себе, стоило банально спросить, хочет ли Нам её видеть. На его лице сплошное умиротворение и ни куска тени на улыбку, ей не рады. Девушка бесшумно вздыхает и подходит к окну, сильно зашторивает окна, приглушая плач серых туч. Ким вяло раздевается до белья, бросая одежду на пол в непривычной для него манере, во всем должен быть порядок, был. Парень ложится животом на кровать, ведёт руки под подушку для удобства и закрывает глаза, желая поскорее уснуть, гостья пускай делает что душе угодно, главное — тихо.       Рыжая, недолго думая, присаживается на чужую поясницу и бежит пальчиками по спине, решает сделать расслабляющий массаж, подгоняя ко сну. Нам расслабляется, позволяет приятным махинациям случиться, даже тогда, когда пухлые губы целуют под лопаткой и поглаживают забитые татуировками бицепсы. Поцелуи на теле оставляют влажные круги, Эни ложится рядом и укрывает их тёплым, облачённым в синий шёлк, одеялом, рассматривает красивые черты лица, опасливо тянется к волосам, позволяет себе погладить пепельные пряди. Притихший зверь не реагирует, девушка предполагает, что уже спит и осторожно целует в щеку. — Не люби меня, — Ким больше не говорит ни слова, а Эни отворачивается и тихо плачет, потому что уже слишком поздно.

***

      Чёрный бумер рассекает дорогу, ливень заливает лобовое стекло и нещадно тарабанит, дворники разбрасывают поток влаги в сторону, впереди три освещённых фарами метра асфальта и ничего вокруг. В салоне авто тихо и только рёв мотора немца напоминает о движении. Тэхен не знает, радоваться ли доверию лидера, разочаровываться? Он спешно мчится в пустоту, пока смерть наполняет багажник деньгами. Купюры пахнут свободой, вот только из-за веса макулатуры на плечах не пройдёт больше метра. Киму кажется, он топчется на месте. Намджун и Цербер часто обсуждают прирост войска, к чему-то переломному готовятся, непонятному, он сильно хочет понять, но остается слепым, в неведении, с ним таким не делятся, не считают нужным или ещё не время. Второй вариант Киму больше по душе, он ближе всех бойцов к этой двойке, информационно конечно же, эмоций в жизни достаточно, дружбу в бизнесе так быстро не заводят и парень не спешит, у него есть Элл, который всегда придёт на помощь и пропустит с ним литр виски, большего и не нужно. Что грядёт знает только сам глава, в его голове миллионы мыслей и планов на счёт клана и сам дьявол не удосужится обо всем узнать раньше положенного.       Тэхен с легкостью расправился с барыгой с блошиного рынка, эффективно ли? Таких как он куча, все хотят нажиться с помощью крысиных телодвижений, Ким хочет извлечь из этого выгоду, понять, как все работает, чтоб начать управлять змеиным кодлом. Ким останавливается у знакомого бара и натягивает поверх влажных прядей чёрную бейсболку, бросает короткий взгляд на часы, стрелки указывают без десяти три, оповещая о конце рабочей смены барменши. Темноволосый накидывает на плечи лёгкую кожаную куртку и застёгивает молнию до упора, плевать, что вновь промокнет, пока подойдёт к навесу у входа в заведение, так даже лучше, в аду жарковато.       Хелли охотно закидывает на плечо свою миниатюрную сумку, робота до глубокой знатно утомляет, синеволосый машет на прощание, принимая обязанности закрыть бар самостоятельно и обновить резерв алкоголя у стойки, заменяя пустые бутылки на новые. Без задней мысли выходит через входную дверь и вдыхает глубоко, наполняя лёгкие влажным свежим воздухом, вода рекой омывает асфальт, бордюр спасает пешеходную зону от аналогичной участи. Дождь нагрянул неожиданно, хоть и льёт на протяжении нескольких часов, на брюнетке серая кофта с капюшоном и порванные чёрные свободные джинсы, на ногах привычные белые кроссовки, которые за долгий путь до дома превратятся в нечто подобное на обувь. Проворачивает телефон в руке и берётся вызывать такси, натягивая капюшон на голову по брови, поток холодного ветра до боли вонзался в уши, перед аксинитовыми глазами пролетает непотушенная, наполовину выкуренная, сигарета. Боковым зрением цепляется за объёмные чёрные ботинки в метре от неё и поднимается выше, ноги, облачённые в чёрные карго расслабленно скрещены, их владелец повернут к ней боком, облокотившийся спиной о бетонную стену, голова опущена вниз, полуповёрнута в её сторону, под темным козырьком кепки прячется половина лица. Под светом яркого желтого света уличного фонаря узнаёт губы растянутые насмешливой ухмылкой. Сердце пропускает глухой удар, а телефон более не интересен, узнать нарушителя спокойствия удаётся без труда, порочная ядовитость и дюжая жуткая энергетика исходящая от высокой фигуры криптонитом щемит в ней покой. Посланник по её душу.       Бестиарий отталкивается от поверхности лопатками, поднимает голову, сверкая медовыми глазами, девушке удаётся рассмотреть синеющую гематому по четкой линии подбородка и разбитую губу, запекшаяся кровь образовывает бордовую линию на разрыве в уголке. — В машину, — грубый бас одаривает ударом тока по телу, парень проходит мимо и спокойно садится на место водителя в уже знакомую тонированную под ноль иномарку. Яркий свет фар слепит, истошный рёв мотора призывает последовать его примеру и не переминаться с ноги на ногу в отчаянных мыслях сбежать. От него некуда.       Хелл ступает под ливень и плетётся к машине, припаркованной в паре метров, дрожащей вовсе не от холода рукой открывает пассажирскую дверцу и присаживается на отведённое на время для неё место, тихо захлопнув дверь. Бестиарий без промедлений жмёт на газ, выворачивая руль, выезжает на дорогу. Девушка ловит краем уха смешок, когда берётся за ремень безопасности, и правда, авария не самое худшее, что может произойти. Бросает затею пристегнуться и жмётся в кресло, греет руки между ног, в машине аналогично холодно. Ким смышлёно нажимает на кнопку подогрева её сидения, попа ловит приятное тепло, проходящее сквозь алькантару, но все же остается в прежнем положении, желая занимать поменьше места и не в коем случае случайно не коснуться человека слева. Машина комфортабельная, кресло неописуемо удобное, но парень рядом все перечеркивает, рядом с ним не может быть комфортно. — Можешь восстановить все статьи кроме последней, — начинает разговор Ким, укладывает правую руку на подлокотник, привычно прокручивает серебрянное кольцо на указательном пальце, на пару сантиметров становится телесно ближе, второй сильнее берётся на обтянутый приятной кожей руль. — Теперь, будешь писать то, что я скажу, приукрашай, добавляй своё в тексты, на это мне плевать, главное — не теряй данную тебе суть, — Тэ не уделяет внимания пассажирке, глядит на размытую пустую дорогу. — Куда мы едем? — тихо храбреет брюнетка, подправляя спустившийся на глаза капюшон, старается рассмотреть предстоящий путь, машина направляется в самое сердце Унтагана, в центр. К горлу настоятельно подступает паника неизвестности. — Покажешь мне где берёшь информацию, фото, все, что нужно для твоих писулек, всех тех, кто докладывает и дезинформирует в округе, — Ким настоятельно игнорирует вопрос, затыкая понятное любопытство потоком новых требований. — Теперь ты работаешь на меня, я буду платить хорошо, если увижу результат, а пока, ты будешь батрачить бесплатно. — Этих людей больше десятка, как я смогу всех показать? Они меняются постоянно, все не так, как ты думаешь, доносчики не стабильны это… — начинает оправдываться, глаза бегают по длинным пальцам посланника, он резко прекращает махинацию с кольцом и сжимает ладонь в кулак. — Хоть сотня, всех до одного ты обязана знать в лицо и молча тыкать пальцем, не потерплю лжи и обмана. Утаишь хотя бы одно — поплатишься, из бара увольняешься, ты обязана быть на связи весь день и меня абсолютно не волнует твоё согласие и мнимая занятость. — Бар — моя единственная работа, за что мне жить, меня уволили из издательства, — Хелли обреченно прислоняется щекой к леденящему стеклу и опускает глаза к ногам, синяя неоновая подсветка освещает уже заляпанную обувь, она превращается в бомжа во всех критериях.       Тэхен вздыхает, толка от голодной и обозлённой из-за бедствия журналистки будет мало. — Прожиточный минимум у тебя будет, пойдёшь устраиваться в нужное мне место, документы и прочую лебеду дам позже, у тебя нет права провалить собеседование, — Ким подъезжает к высокому люксовому жилому комплексу где недавно купил третью квартиру для незапланированных встреч и заезжает в крытую парковку. — Почему… я здесь? — Хелли шокировано ловит взглядом дорогие машины на парковке и задерживает дыхание, скоро останется с парнем один на один в закрытом помещении, беда писательского рабства уходит на второй план. — Замолчи и выходи, — Тэхен паркуется на своём месте, не дожидаясь ответа глушит тачку и поспешно выходит.       Хелли отчётливо помнит путь к лифту, ведущему с парковки к этажам жилого комплекса, как Ким жмёт на кнопку последнего этажа, как железные двери плотно закрываются и они бесшумно поднимаются вверх, цифры вверх бегут по нарастающей, застывают на тридцатке, двух минут критически мало, чтоб подготовиться к неизвестности, чуть больше чем ничего.       Тэхен открывает квартиру кодом и первым заходит, свет реагирует на движение в коридоре и вспыхивает по всему периметру, освещая каждый уголок. Пентхаус в светлых тонах, просторный зал соединяется с коридором, белый бархатный диван в форме полумесяца стоит посредине помещение, Ким сразу же бросает на него куртку, остается в чёрной футболке, под подошвой мраморная плитка с золотыми поблёскивающими прожилками, Хелли принимает решение разуться как и сам хозяин, чтоб не огребать лишнего за неаккуратность и не пачкать идеально вылизанный уборщицами пол. Окна зашторены длинными плотными шторами слоновой кости, Хелли предполагает что их две пары и за ними широкий балкон, стандарт для такого дорогого места. Заходит вглубь, на белоснежных стенах странные смазанные масляные красочные картины, может разглядеть только намёк на силуэты людей и какие-то бытовые предметы. Плазменный телевизор большого дюйма висит на стене, стеклянный широкий шкаф хранит симпатичные чёрные вазы и статуэтки. Тэхен шумит не отделенным мини-баром, ставит на стойку два стакана и кивает девушке на один из стульев, обтянутый белой кожей. Хелли кладёт сумочку и телефон на диван и послушно выполняет безмолвный указ. Брюнетка цепляется за многочисленные шрамы на его руках и жетон адского пса на груди, по другому и не могло быть, убийцы не могут выглядеть как хрупкие модели с идеальной кожей. — Здесь светло как в раю, — на сказанную ей фразу в парне все трещит от омерзения, откуда ему знать как выглядит поднебесье? Да и ей, живой, откуда. Необжитый пентхаус далеко не то, что она описывает, пока что непорочный, журналистка будет первой мученицей, которая смажет белоснежный диван своими слезами и слюной. Свет может быть и в аду на земле. Хелли наблюдает как стакан заполняется янтарным алкоголем наполовину и сглатывает, когда горлышко бутылки переходит ко второму. — Ты хочешь, чтоб я тоже пила? — На трезвую ты меня не вынесешь, — констатирует факт, алкоголь будет прекрасным дополнением, снисходительной поблажкой. — Что ты имеешь в виду? — все же берётся за стакан двумя руками, показывая парню свой нюдовый маникюр на квадратных ногтях средней длины. Киму нравится ухоженность, но вот длина не очень, ему этой ночью тоже будет немного больно. — Ты ночуешь здесь, — Тэхен загадочно ухмыляется и опускается на стул рядом, широко расставляя ноги, берётся за стакан и плавно вертит, создавая легкие волны внутри сосуда, омывая нетронутые стенки. — Я же работаю на тебя теперь, отплачу за все, — Хелли сдерживает застывшие в глазах слёзы, но одна вырывается из оков нижнего века и падает в алкоголь, создавая мягкую рябь. — За прожиточный минимум нужно заплатить сейчас, отработать, — Ким снимает кепку и взъерошивает влажные пряди челки, прилипшие ко лбу. Сбоку подозрительно тихо, пригубив виски, смотрит на поникшую собеседницу, плачет, опять. При встрече с ним журналистка всегда плачет, боится. — Не давай денег, я их не просила, — разбито улыбается и вливает в себя все содержимое стакана, морщится от крепкости, Ким понятливо наливает ещё. — Можно и так, но я все равно найду за что зацепиться, твоя участь не изменится. Спасибо за заботу о моих деньгах, не стоит мне указывать. — Выбор без выбора, как типично для посланника смерти, — выпивает до дна повторно и шумно ставит бокал на стол, виски не для неё, уже пьянит.       Тэхен повторяет за гостьей и становится на ноги, снимает футболку, оголяя торс, бросает ненужную тряпку на стул, с которого поднялся. Хелли невольно становится свидетелем сексуальной картины, да, его тело подобно идеально выплавленному железу, все мышцы красиво перекатываются, когда он движется, вены на руках змеями выпирают, ползут до самого трицепса и исчезают под загорелой смуглой кожей, возвращаются наглядно поодиночке на мощной шее. Хелли делает вид, что ей омерзительно на него смотреть и сама берётся за бутылку, чтоб напиться до беспамятства, ничего из этой ночи не запомнить. Тэ перехватывает бутылку и отставляет подальше, такой расклад его не устраивает. Девушка переводит взгляд на пояс джинс и заостряется на кобуре, в ней находится пистолет, который несколько дней назад дулом упирался в шею. Тэхен будто читает её мысли, снимает кобуру и бросает на смятую футболку, с оружием на боку неудобно трахаться. — Можешь даже не думать, — предупреждает, — даже если ты схватишь его и попытаешься меня пристрелить, у тебя не получится, предохранитель намертво приставлен, сил не хватит его опустить.       Хелли смутно понимает, что делает, но становится на уже ватные ноги и отходит от посланника на пару шагов, увеличивая расстояние, алкоголь бьет в голову, расслабляет разум и тело. — Сама или взять? — парень расстёгивает пуговицу джинс и на этом останавливается, ждёт ответа, оба варианта его устроят. Хелли не двигается, пытается правильно думать, слияние неизбежно, в её руках как именно это произойдёт. Должна благодарить, что посланник не агрессирует, не берет силой сразу, дал время подготовиться, подарил иллюзию выбора. — Сама, — шепчет и давится собственными слезами, своим достоинством, которое растоптала, придётся переживать и без сожалений проглотить.       Тэхен сам подходит вплотную и срывает с неё кофту, перед ним предстаёт эластичный топ, под которым немного виднеется кружево чёрного белья. Хелли хочется остановить ползущие к штанам руки, но покорно сводит их за спиной, чтоб не мешать, он может ударить и он ударит за протест. У Кима при виде двух ровных рек слез желание пропадает. — Мне нравится, как ты пахнешь, твоё лицо и тело, твоё преступление — твоя красота, Хелли, — джинсы падают к ногам и Ким рывком прижимает девушку к себе за талию, та удивленно взгляд поднимает на его причудливо спокойное лицо и ловит лёгкую улыбку. — Я груб, ненасытен, а ты, научись выводить свои плюсы, ловить удовольствие, — смотрит в блестящие от слез глаза, от неожиданности сказанного они в них застывают, кажется, перестают сочится. Широкие ладони поглаживают нежную кожу, губы Тэ медленно накрывают желанные пухлые и сладко сминает. Хелли бьется внутри с собой, он целует приятно и горячо, на удивление нежен, ненавязчив. Ломает границу дозволенного, он возьмёт своё при любом раскладе, знает, что она позволит под натиском, а не потому, что ей также хочется, гордость уже в желудке. Хелли расцепляет пальцы за спиной и накрывает мужскую шею ладошкой, робко отвечает на поцелуй, сладостно опускает веки. Во рту застывает привкус виски и горького никотина, в нос бьет запах цитруса, лёгкая нота апельсина, свежо. Язык Тэхена прорывается сквозь губы, сплетается в воображаемый узел с чужим, он изучает стенки рта, скользит на поверхность и как только ощущает как девушка тянется за ним, рвётся вперёд. Нежность дуновением ветра исчезает, губы брюнета настойчивые, мокрые, поцелуй пошлый, требовательный, отчасти злостный. Ким подхватывает аппетитное тело за подтянутые мягкие ягодицы, заставляя обвить свою талию длинными ногами и идёт к дивану. Хелли расслабленно обнимает парня за шею, не боится упасть, он держит крепко, пугающе надежно. Выгнутая спина касается мягкой поверхности, Тэхен нависает сверху и разрывает поцелуй, облизывает нижнюю губу, слизывает собственную кровь из открывшейся ранки, внимая привкус металла. Берётся двумя руками за топ на женской, пышной высоко вздымающейся, груди и безжалостно рвёт, ткань трещит, ниточки торчком выходят из строк, щекочутся. Хелли шумно выдыхает, улавливает в медовых глазах вспыхнувшую страсть, перерастающую в плотское бешенство. Ким расстёгивает штаны и вместе с джинсами опускает до колен, ногами продолжает толкать до тех пор, пока вещи не избавляют от пленительных оков. Брюнетка опускается вниз по прессу и сглатывает, возбужденный орган колом стоит, размер внушительный, отчасти опасный, парень не станет её жалеть и получит все, чего желает без остатка. Тэхен ухмыляется, природа бывает несправедлива, кого-то одарила стручком, предоставляя именно для него все прелести понятия «войти до основания». Хелли бездумно ползёт вверх, оттягивает болючий момент. — Тш, — Тэхен берётся за резинку кружевных трусиков и оттаскивает вниз по ногам, обманчиво утешает, ему все равно на самом деле. Вот он, странный фетиш — желание и испуг в одном флаконе. Хелли чуть присаживается и упирается ладошками в широкие плечи, просит замедлиться. — Мягче, ты сможешь поступить так? — испуганно шепчет, но в ответ лишь застывшая усмешка и пальцы, рвущие топ за спиной вместе с застёжкой, больно царапая изогнутым металлом у позвонка между лопаток. — Принимай это за ответ, — силой разворачивает к себе спиной, под натиском вынуждает встать на четвереньки и выгнуться в спине до боли. Хелли хочет сжать от обиды бархат, но лишь скользит ногтями по плотному покрытию, оставляя белёсые полосы. Тэ плюет на свои пальцы и смазывает неподготовленную малышку, она намокла природной смазкой, но недостаточно возбуждена, как хочется. Приставляет пылающую головку к промежности и резко входит, удерживая за талию, силой давит, чтоб не отстранялась и слышит тихий вой, когда толкается до конца, до основания. Внутри Хелл режет, печёт, что-то сжимается, обжигает синим пламенем, нетронутые стенки глубоко растягиваются, его орган доходит до самой матки, мимолетная, режущая боль этому свидетель. Ким двигается неспешно, но входит грубо и резко, будто ломает преграды, по маленькой дощечке ломает ЕЁ. Звонко шлепает по ягодице и сильно сжимает до побеления кожи вокруг подушечек пальцев, Хелли громко вскрикивает, кусает изгиб локтя, роняя первую слезу от физической боли. Тэ наращивает темп, собирает длинные волосы в хвост и тянет к себе, приказывает подняться. Девушка всхлипывает, протяжно стонет, потому что, мать его, он берет приятно, секс создан именно для него. Поднимается, хватается за изголовье дивана одной рукой, второй цепляется за мощную шею и чувствует, как зубы наточенным остриём впиваются в шею, сильная рука придерживает за талию, а пальцы сжимают в изгибе, так напористо, будто норовят прорвать кожу и схватиться за рёбра живьём. Тэхен басисто протяжно рычит, как изголодавшийся дикий зверь, зализывает укус, вкушая горькость духов и вдыхая сладость клубники. Хелли тяжело дышит в перерывах между криками, старается отдышаться, тщетно, широкая ладонь смыкается на груди и похабно сжимает до боли, с губ вновь срывается пронзающий крик. От её голоса кровь к возбуждённому члену с новым напором приливает, пуще прежнего заводит, все мысли сглаживаются, даже в голове её красивый прогиб, сочное тело, сладостный голосок от боли и услады срывается. Мажет губами по щеке и со всей дури толкается, Хелл утробно хмыкает, кусает губу, воздержавшись от вопля, совладав с собой впивается ногтями в плечо и мстительно царапает до багровой крови, полосует. Спина липнет к влажному от пота накаченному торсу, тело ломит от напора, девушка замолкает от грозного жесткого мата. — Умолкла, живая? — с наигранным волнением рычит Тэ и обхватывает лебединую шею, легонько придушивает. — Беспокоишься? — хрипит брюнетка и давит подобие улыбки. — Я не беспокоюсь, я беспокою других, — Тэхен почти отрывает хрупкую руку с плеча и заламывает за спину, хватает вторую и удерживает живыми оковками за запястья, впечатывает лицом в диван и по нарастающей вдалбливается в податливое тело. Хелли топит ноющую боль в суставах в слезах, руки онемевают, ноги предательски дрожат от удовольствия, косточка упавшего лифа впивается в щеку, приходится зубами схватить элемент белья и отбросить подальше. Оргазм плавно достигает апогея, растекается тяжелым наркотиком по венам, ноет в усладе, сильно кусает за обивку, поролон послушно впускает крик эйфории. Хелли в душе смеётся, она кончает из-за усилий убийцы, из-за того, кто может в любой момент свести годы жизни в секунды, прижать дуло пистолета к сердцу и хладнокровно нажать на курок. — По кайфу, малышка? — Тэ купается в эндорфине, она мышцами влагалища сжимает его тесно, вибрирует от удовольствия, не хочет отпускать.       Пара секунд и тело брюнетки расслабляется, будто коснулось небес и без крыльев несётся в свободном падении, челюсти на обивке разжимаются. Так не бывает, посланник ее подставил, заставляет страдать, плакать безустанно, биться в истерике от безысходности, ненавидеть себя за все, что сделала, за свои цели, действия, чувствовать вину, в то же время яро имеет в пентхаусе, доводит до пика её непослушное тело, ему с легкостью поддающееся, принуждает желать ещё, несмотря на адские физические мучения.       Тэхен выходит, переворачивает на спину взмокшее тело, Хелли лениво разлепляет тяжелые веки, слезинки текут к вискам, исчезают в линии роста длинных волос, туманно блаженно смотрит. Тэ заносит ладонь и отвешивает девушке звонкую пощечину, та берётся за ушибленное место, туман вмиг рассеивается, напротив смотрят с вожделением, не утихшим желанием, он смеётся, яркой желчной дикой улыбкой. Посланник поражённый, ядовит, опасен. — Мы не закончили, — кольцует шею длинными пальцами и развязно целует, пошло облизывает распухшие алые губы, забирает себе весь десерт, лишает удовольствия вкусить себя в ответ, отодвигается, блестящая ниточка слюны за ним тянется, их условно между собой соединяет. Медовые глаза горят, тем самым гневным синим пламенем, пальцы сужают стальной хват, Хелли хватается обеими руками за мужское запястье, впивается ногтями, остается без ответной реакции, Тэ не больно, ему в кайф. Устраивается между согнутых ног и плавно входит в разгоряченную плоть, падает на локоть для опоры, девушка ловит воздух приоткрытым ртом, дефицит кислорода ослабляет, зрение падает, лицо парня расплывается светлым пятном, выдыхает со стоном, глаза осторожно закатываются.  — Отпусти, — прерывисто хрипит, умоляет, Хелли кажется, она задыхается, вот-вот газообмен оборвётся, шея под могучим напором треснет. Тэ удовлетворенно облизывается, он все ещё голоден.       Солнечные лучи с трудом пробираются сквозь плотно замкнутые шторы, будильник неугомонно орет где-то в глубине квартиры, Хелли неохотно открывает глаза, она лежит на монотонно вздымающейся груди парня, имени которого так и не удосужилась узнать, на плече три четкие темные полосы от ее ногтей, словно на него напала одичалая кошка. Лицо парня отвернуто в сторону, брюнетка заостряет внимание на линии челюсти и адамовом яблоке, которое ни с того ни с сего поползло вверх. Так и не скажешь, что этот безобидный красавчик падший ангел с замашками садиста. Ладонь парня сжала упругую ягодицу, девушка резко отстраняется и выбирается из объятий, с колоссальным трудом встаёт, между ног безумно болит, тело будто ватное, внизу живота приятной истомой тянет. Пугливо смотрит на себя в зеркало во всю стену, на груди несколько багровых засосов, бедра и ягодицы сплошь и рядом в синих гематомах с фиолетовым оттенком, будто избили, в настоящем, так оно и было, у посланника тяжелая рука. События прошлой ночи не удастся забыть, тело напомнит глобальный грех, как он врывался в неё, мучал и без сожалений заводил руку для очередного сильного удара. Хелли быстро и уверенно обрела статус мученицы. — Бегом в душ и работать, у меня нет времени на твоё принятие ситуации, — Ким вовсе не сонным голосом отзывается с кровати. — Я еле стою, придурок, бегом, блять, — журналистка шипит от злости, максимально тихо, чтоб не разбудить в нем привычную манеру общения через силу. — Я все слышу, закрой рот и пиздуй под воду, — Ким становится на ноги и скрывается за дверью, направляется в гостевую ванную, чтоб не ждать пока девушка соберёт себя по частям и оклемается.       Тёплые капли воды смывают чужую высохшую слюну с тела, смешиваются с солеными слезами, стоит обездвижено десять минут, а истерика все не проходит, рутиной возвращается, дело дрянь. Душа изранена, скомкана и выброшена на произвол, физическая боль немного утихла, душевная — оперативно дала о себе знать. — Шваль, гребаная шлюха, — Хелли себя всеми гадкими словами называет, говорит вслух, чтоб наконец снять дурацкие розовые очки. Её трахнул ужасный человек, имел так жадно, как никто, всю и полностью подчинил, ей моментами понравилось, мерзко и дико, его руки были везде, касались каждого миллиметра кожи. От своей покорности тошнит, хочется блевать до тех пор, пока желудочный сок не разъест трахею, чтоб не смогла из-за его обильного траха и звука издать. — Почему? Почему? — со всей дури бьет о скользкую плитку, не хватило стержня бороться, дать должный отпор, пополам сломал, как трость.       Говорят, за жизнь нужно бороться, Хелли ради неё сдалась.