Поцелованный смертью

***

      Солнечный свет в просторную спальню сквозь тонкую тюль врывается, Тэхен давно не спит, восход приветствует, хоть в глубине души красочное явление проклинает. Страшно красиво, как та, что на груди сопит, притворяется, что спит, посланник неумелую игру разоблачать не спешит, время оттягивает, ему давно пора уходить, но руки тёплые, что крепче за талию обнимают, шевельнуться не позволяют, призывают подольше остаться. — Доброе утро, — хрипло начинает парень, замечая, что Хелли тайком его линию подбородка рассматривает, по-детски веки опускает, глупо обманывает. Брюнетка удовлетворённо приподнимает уголки губ, грубый, низкий голос слух ласкает, вибрация в крепкой груди масла в огонь подливает, фриссон по телу бежит, до состояния полуобморочного доводит. Хелли в восторге от ощущений, от того, что Тэхен рядом. Счастлива. — Я вижу твою ехидную улыбку, — широкая ладонь, что на плече покоилась, под одеяло юркает, по позвоночнику скользит, за ягодицу грубо берётся, от чего Хелл не сдерживается, тихо хихикает, коготки под рёбра парня выпускает, услышав наигранное шипение, милуется, место маленьких увечий поглаживает. — Уйдёшь скоро? — не хочется об этом говорить, приходится, хуже всего, что идеально осведомлена куда именно. — Опаздываю, через два часа избавлю мир от очередного поганца, — Тэ касается губами чистого лба, блаженно закрывая глаза, доверяет, и это чувство потрясающе. — Я могу прочесть десять листов морали с умозаключениями, но ведь не послушаешь. Бороться с властью таким способом — чревато. — Для них, — самодовольно выдаёт Ким, лицо журналистки за подборок одним указательным пальцем поднимает, Хелли слушается, все что желает без натиска исполняет. — Это не только борьба клана, мы — голос народа, звучит сомнительно, знаю. Мир очистится от нависшей над крышами чумы, каждый ступает на тропу войны за то, во что верит. Я предпочту верить в Цербера, воевать за славное имя посланников смерти, — кудрявый внимательно глядит в серые глаза и берётся за пальчик, на котором журналистка блестящее кольцо носит, для них одних значимое. — И за тебя. — Не одобришь, но буду молиться за тебя. Возвращайся, буду ждать, — Хелли приподнимается на локте, их пальцы между собой переплетает, достоверность подтверждает. — Всегда буду, — нежно губ касается, размеренно сминает, Тэ инициативу в свои руки берет, вперёд подаётся, поцелуй в пошлый превращает, девушку жадно поедает, без тормозов мчится вперёд, к цели, что зовётся кристально чистой любовью.

***

      В штабе как никогда тихо, Тэхен с некой опаской отворяет высокую железную дверь, ведущую к залу выезда, бросает короткий взгляд на часы — не опоздал, либо о нем банально забыли. Посреди помещения стоит его отряд вокруг длинного, уже пустого, стола, вооружены до зубов, готовы рвать и метать, что так приятно осознавать, пинков бойцы более не требуют, десять человек работают как единый слаженный организм — потрясающе. Немного поодаль стоит Мочи собственной персоной, в компании преспокойного Мин Юнги, что все эмоции стёр с лица однажды, в бездушную куклу превратился. Не Тэхёну судить, все посланники кардинально изменились однажды. — Утро доброе, — в привычной манере здоровается Ким, внимая ответный слаженный поклон от своих подчинённых. Охрана позади держится на расстоянии, учтиво шатену кланяется, на что Пак лишь усмехается, квочка с птенцами явилась. — Удивительно тихо, — озвучивает свои подозрения Тэ, ступая ближе к монотонно воркующей паре. — Привычки снайперов перенимают, — пожимает плечами Чимин, Юнги согласно качает головой, тише воды — их характерные повадки. — Вернулся, наконец-то, — Тэхен по-своему с возвращением в ряды поздравляет, принимая из рук черноволосого наушник для общей связи. — По-другому и быть не могло, рождённый валить взаперти не отсиживается, — мысль летучая, но собеседник поймёт, снайпер в предположении полностью уверен. — Посмотрим, в чем ты хорош, — на дело с Тэхёном выезжать не опасается, скорее чужой отряд покоя не даёт, все бестиарии кудрявого покорно слушаются, Чимин новичком себя в какой-то мере ощущает, мальца слушать беспринципно придётся. — Прицел не забудь увеличить, — отшучивается Ким, со снайпером работа располагает, о чумовом выезде с Намджуном старается не вспоминать, истинный командир пашет по ту сторону боя, некогда отдыхает. — Время! — резко командует Тэхен, закидывая любимый дробовик на плечо. — Повелевай и властвуй! — поддерживает Мочи, полностью игнорирует негодование Тэ, два амбициозных главначальника на деле — сплошное синее пламя.

***

      Рассредоточиться по периметру у ресторана, где обедает чиновник иностранных дел и его помощник, у посланников выходит в считанные минуты, Мочи занимает самую высокую точку на крыше пятизвездочного отеля, ловко устанавливает винтовку, обзор идеальный, как и желание лишить несколько прогнивших тел идентичной души, отправить прямиком в ад. Юнги располагается неподалёку, в ста метрах от главаря снайперов, изучает обстановку и держит на мушке цель, в случае чего готов стрелять на поражение. — На месте? — уточняет Тэхен, дробовик в руках плотнее сжимает, как параноик на вязь пуль на груди периодически смотрит, без промахов, без задержек, вылазка должна закончиться триумфом клана. — Да, — четко слышит ответ шатена в ушной раковине, дыхание сбивается, секундная стрелка на часах переваливает за двенадцать, осталось недолго.       Стеклянные двери входа расходятся в стороны, дают дорогу омерзительно смеющемуся чиновнику и его прихвостню, что кроме позиции болванчика ничего в жизни не занимал, вкус чужой жирной задницы небось давненько пресный, деньги не пахнут. — Пли, — Ким отбрасывает сомнения и выравнивается, первым выпускает пулю, убивая помощника чиновника на месте, бездыханное тело с внушительной дырой в районе сердца мешком падает на мраморный темный пол, свежей кровью холодную поверхность пачкает, место смерти отмечает. Чиновник срывается с места, обратно в здание забегает, за спинами пятерки охранников прячется, собственную погибель чувствует, запах мертвечины в нос врывается, с каждым шагом шум выстрелов позади все громче, брызги крови путь указывают, посланники идут за ним по пятам, время оттягивают, устраивают себе развлекательную программу. — Мочи, убей его, — Ким застревает у входа, на рукопашный с двумя охранниками переходит, людей с вражеской стороны оказалось больше предполагаемого, вдвое. Забивать голову мыслями о просчётах Элла кудрявый не собирается, вонзает стальной нож до рукояти в глотку того, что крупнее, оплачивает за глухой удар в живот, бойня плавно переходит в безжалостную борьбу за жизнь. — Какого хера? — шепчет Чимин, замечая три тонированных подъезжающих джипа, из машин на ходу выскакивают силовики в бронированных жилетах и касках, в руках бойцы намертво держат автоматы, в спины бестиариям тут же стреляют, не мнутся. — Западня! — вопит Мочи, не забывает уведомить о критическом положении главного по делу, расчищает путь кудрявому, игнорируя приказ, отвлекись он хоть на секунду — глобальных потерь не миновать. Тэ шокировано оборачивается, пулю в грудь получает, благо, лишь синяк останется, бронежилет в который раз ограждает от молниеносной смерти. — Убей чиновника, понял?! — стоит на своём Ким, воздух с трудом в легкие пробирается, отряд сокращается, рядом с малочисленной павшей армией властей его бестиарии намертво лежат, сердце каменеет, в пятки спускается, больше не бьется, гибнет. Потерял свой отряд, виновен. — Сволочи, — белки сосудами покрываются, зрачки темнеют, в непроглядную тьму опускаются, яростью с головой накрывает, топит. Тэхен покрепче дробовик в ладонях сжимает, недругов одного за одним жизни лишает. Бестиария трое боевиков грубой силой скручивают, оружие отбирают и наушник предусмотрительно на пол бросают, ботинок бойца гаджет топчет, Ким следов за собой не оставит, средство отслежки клана для властей не предоставит. Кудрявый рвёт и мечет, из крепких оков сильных рук вырваться пытается, трупы посланников у ног подначивают, ни звука не издаёт, тихо борется, в мыслях каждого армейца проклинает, не на той стороне воюют, за пустые бумажки в бой бесчестно рвутся.       Мочи отдаёт приказ Юнги помочь схваченному главарю, а сам отслеживает через панорамные окна чиновника, без капли сомнений выпускает две пули: в сердце и лоб, чтобы наверняка. Высокое стекло по осколкам сыпется, вторая пуля благополучно долетает до адресата, мужчина с простреленным лбом на кафель на колени опускается, глаза в прощальном шоке застывают, скупая мужская слеза по щеке скатывается, снайпер выдыхает, чужие слёзы не трогают, задание благополучно выполнено — важно лишь это.       Ким пользуется помощью Юнги, подстреленных противников стальным ножом, взятым из ножен на бедре, добивает. Что происходит и как обстановка — уже не узнает, срывается с места, к припаркованному пустому автомобилю посланников, труп водителя лбом в руль упёрся, сигналку безустанно жмёт, путь отхода бестиарию преподносит, даже после погибели верно служит. Перед лицом джип тонированный тормозит, дверца пассажира неожиданно отворяется, слезоточивый газ зрения лишает, кудрявый жмурится от пекла на хрусталике, зубы сцепляет, в ловушке, младенцем себя ощущает, на единое возможное седьмое чувство вовсе не полагается, по памяти несётся вперёд, задевая каждый камешек на асфальте, дорожную пыль ввысь поднимает. Смерть не страшна, страшно позорно пасть, в глаза Церберу со стыдом смотреть, что нужных усилий не предал, имя клана опозорил, звание бесчестно заморил. Предусмотрительно нащупывает на шее жетон и резко за цепь снимает, слепо бросает в сторону, под шины стоящего неподалёку автомобиля, к которому не сумел добраться, конец совсем близко, Ким готов принять плачевную участь прямо сейчас. Тэхен ощущает, как руки за спину до боли в суставах заламывают, у рта хлопковая тряпка, пропитанная хлороформом, запах в доли секунды узнает, знакомо до хруста костей, по ту сторону нападения куда приятней находиться, старается не дышать полной грудью, воздействие все же настигает, в сознании стелется белый неприглядный туман, бестиарий проваливается в глубокий сон. — Блять, — ругается Мочи, сквозь зубы цедит, наблюдая как Кима без сознания в машину силовики трамбуют, перезаряжает винтовку, несколько пуль по колёсам выпускает, тачка вдаль со свистом уносится, подготовились, полностью машину от огнестрельного отпора обезопасили. — Нет, нет! — Номера замазаны, без наушника Эллу его не отследить, — обнадёживает сбоку Юнги, складывая оружие в кейс, дело закончено, рваться за похищенным бесполезно, Тэхену не выжить, с террористами у властей разговор крайне короткий. — Уходим, — через силу выдавливает Чимин, скрипя зубами до ноющей боли, бессилие порождает самобичевание. Стоило проигнорировать приказ повторно, следить сугубо за схваченным Тэхёном, спасти собрата любой ценой и пускай лидер запрет в карцере на полгода, выговор сделает. Мочи задумывается о правильности поступков, анализирует, останавливается на том, что просчитался, винит в пропаже кудрявого сугубо себя и никого больше. Сегодня выжили только двое.

***

      Первое судьбоносное падение империи, Мочи с рокотом шагает вдоль коридора особняка, форма измазана в пыли крыши высотки, на нем ни капли чужой крови, а сердце безустанно хлещет фонтаном, захлёбывается. Так не должно было случиться, шатен потерял частичку души, он не смог помочь, использовать подаренную фортуной попытку правильно. Чимин пришёл с победой, но проиграл, посланники смерти впервые просчитались. Входит в кабинет лидера без стука, оба плотно сжатых кулака увешаны цепями, жетоны бьются друг о друга, создают неприятный высокий звон. Лидер с возмущением выгибает бровь, глядя на поникшего снайпера, опускает взгляд к рукам и сразу же все понимает, опуская недовольство в никуда, выравнивается, меняя позу в кресле вразвалочку на ровную спину и скрещённые на столе руки, приобретая образ слушателя. Чимин молча подходит к рабочему столу и выпускает из ладони пять снятых с трупов жетонов, лидер мрачнеет, увидев выгравированный возраст на внутренней стороне, все были профессионалами, каждый павший создавал единую синергию клана, все из отряда Тэхёна отправились в короткий путь прямиком к дьяволу. — Тэхен, — Чимин поднимает на уровне лица Цербера единственный жетон, висящий на толстой серебряной цепи во втором кулаке, и медленно опускает на лакированную поверхность стола, звена словно обжигали, оставляли бордовые мелкие пятна-ожоги. Мочи чувствует некое облегчение, избавляясь от тяжеленной гири, наяву — от невесомой вещицы. — Нет, — Чон давится воздухом, ощущая полное опустошение, хватает жетон и внимательно всматривается в цифры, опасения подтверждаются. — Его похитили, он снял жетон в последний момент, чтобы защитить клан, — Мочи опускает взгляд в пол, стыдно смотреть лидеру в глаза, позорно приходить с такими новостями. Собрата выкрали в ужасающий карцер, туда, где света не видать, туда, где ломают сотню раз, возвращая к началу лабиринта. Чимин был в тюрьме, он знает, что ждёт Тэхёна в руках противника. Бойца похитили ради информации, играют грязно, так, как привыкло вести войну правительство. — Нас ждали, кто-то предупредил власти о нападении, чиновник мёртв, но мы заплатили высокую цену.       Лицо Чонгука наливается гневом, радужки цвета мариона темнеют до непроглядной тьмы, белки осыпаются красными капиллярами, превращая главаря в яростного демона. Одного из верхушки управления заграбастали бесчестные твари, отряд в щепки уничтожили, разрушили идеальную систему, опередили точные расчеты, отобрали частичку сердца главы. — Какого хера?! — Цербер вскакивает на ноги, переворачивает тяжеленный стол вверх тормашками, гневно вопит, вымещая злость на подчиненном, отплачивая за хреновую работу, отвратительную защиту главы отряда. — Как ты это допустил?! — Чон взрывается бочкой пороха, один виноватый взгляд Мочи пускает искру, переворачивает все внутренности, вонзается тонкой иглой кубиком адреналина. Чонгук в темпе наступает, хватает вазу с тумбочки рядом и пуляет в шатена, тот в последнюю секунду успевает увернуться и попятиться назад. — Неудачная репликация хромосом! Кто мог сдать время налёта, кто?! — брюнет хватает разбитого друга за грудки, добротно тряхнув, пилит взглядом поникшее лицо, уничтожает в пыль, борется с ярким желанием пустить снайперу пулю в лоб, заплатить за проигрыш. — Я принёс тебе победу, любой ценой, — Пак поднимает кофейные стеклянные глаза, а Чонгук понимает, что так или иначе — привилегии на стороне посланников, кроме потерь ничего не изменилось, клан остается на вершине. — Я знаю кто мог посодействовать властям. — Приведи мне этого предателя, — рычит Чон, позволяя шатену устроить для него сюрприз, самый долгожданный подарок.

***

      Хелли шокировано пялится на гневного Мочи, что кубарём тащит её из пентхауса на выход, ничего не объясняя, Сара роняет слёзы, безмолвно читает молитву, ошибочно полагая, что Бог смилуется. В живом мире правит бес, им правит Цербер. На выходе лежат два отключённых охранника, следующие сугубо слову Тэхёна, что позволил подобному случиться. Он бы не позволил, с Кимом что-то произошло, кудрявый её оставил наедине с безжалостными убийцами. — Мочи, прошу! — умоляет Сара, бежит следом, еле ногами перебирает, в попытках достучаться до смело ведущего подругу парня. — Закрой рот, — Пак резко останавливается, бросает через плечо гневный взгляд, хоть и девчонка выдала все как на духу, позволяя соединить нити осознанности и зацепок, сейчас её вмешательство вовсе не помогает. Чимин мысленно хвалит себя за то, что приказал охране проследить за Сарой, отыскать место пристанища, изначально для других целей, но более ухаживания уходят на второй план, главная цель Мочи — отыскать предателя, найти Тэхёна, желательно живым. — Что-то выкинешь — мои парни убьют тебя, — Пак кивает охране зайти в дом, назойливым мухам нужен глаз да глаз, шатен разучился верить. — Следить, — отдаёт последний приказ, бойцы покорно кивают и становятся возле напуганной до чертиков шатенки, силой усаживая на диван. Чимин игнорирует двойную истерику за спиной и рядом, уверенно ведёт пленницу на выход, терпение Цербера на исходе, у снайпера — аналогично. — Что произошло? Почему я здесь? — Хелли теряет самообладание, Чимин грубо усаживает журналистку на колени перед сидящим на кожаном диване нахмуренным Цербером, неприглядный чёрный мешок с головы срывает, позволяя вдохнуть свежего, не затхлого, воздуха. — Где Тэхен? Говори, где он, — Чон опускает приветствия, сразу же переходит к делу, считывает полнейший шок в светлых глазах напротив, но списывает на самозащиту, наигранному незнанию не придаёт значения. — Вмажь ей, — командует хладнокровно, хватая стакан с янтарным виски, шумит идеально квадратными кубиками льда, взглядом тёмных марионов на месте испепеляет. Хелли же чувствует как холодный пот по спине течёт, сердце леденеет, узорами колкими трескает, не тот страх перед смертью, посланники не знают где дорогой сердцу человек, Ким Тэхен пропал. Мочи заносит руку ввысь, со всей силы отвешивает хлёсткую пощечину по смоченной слезами нежной щеке, кожа после удара печёт, пощипывает, во рту образовывается металлический привкус, уголок губ благополучно разбит. В голове полнейший хаос, изрядно мутит, круговорот в сознании уничтожает былую координацию, на несколько секунд Хелл теряет зрение, все вокруг со вспышкой тухнет. — Я не знаю! Клянусь! — Хелли вскрикивает, в голос рыдает, от физической боли и ментальной, вторая первую благополучно подавляет, ей без него некуда, ей без него не выжить, и дело вовсе не в угрозах лидера клана. — Тэхен! — журналистка плюет на враждебный настрой двух посланников и адские наказания, хватается за кофту на уровне сердца, веки плотно сжимает, лбом о паркет бьется, внутри тайфун бушует, вся боль наружу мощным вихрем вырывается. Обещал вернуться, обещал, что ненадолго, обещал, что его не сломить, никому их не разлучить. Луна в серых глазах гаснет, некому более на неё смотреть. — Бей, — отстранённо рявкает Чон, сжимая стакан в руке, недовольный замешательством шатена, Чимин шмыгает носом, в мыслях просит журналистку сказать что-то существенное, у него рука тяжелая, хрупкая девушка подобного насилия не выдержит, загнётся. — Въеби ей! — выпивает обжигающий крепкий алкоголь залпом, ни один мускул на лице не дергается. Если Цербер самостоятельно возьмётся за дело, Хелли не выжить.       Мочи покорно через силу духа, рывком поднимает журналистку в прежнее положение, бьет повторно, но легче, контролирует занос, тихо шепчет рыдающей девушке на ухо: — Включай серое вещество, говори все, что знаешь. — Он был со мной этим утром, мы были вместе в пентхаусе. Тэхен ушёл с рассветом, больше я его не видела, — Хелли прислушивается, если Тэ все ещё жив, обязана постараться выжить, не оплошать, доверие бестиария не предать, убедить Цербера в правдивости слов, избежать смертной кары, хоть и не заслуженной. — Птичка, я знаю, что он был с тобой. Когда же ты успела рассказать властям о его запланированном налёте на чиновника? Ты же в курсе, пишешь мне статьи, знаешь перечень подобию людей в моей тетради смерти, — Чонгук едко ухмыляется, ничего нового из разбитых уст не услышал, как иронично. — Много знать не всегда хорошо, согласна? — Глава, — Чимин отвлекается на смс сообщение от Элла, — история звонков с телефона Хелли очищена, в удаленных есть номер полиции. — Я разыскиваемая преступница, у меня не было повода так поступать! Я бы ни за что не предала Тэхёна! Он спас меня дважды! — Хелли по щелчку в борьбу за жизнь включается, ладони в мольбе складывает, с надеждой в отстраненные глаза напротив глядит. — Тварь, — рычит Цербер, стакан в ладони кряхтит, хрусталь лопается, осколками на паркет звеняще сыпется. — Запереть в подвале, вода и хлеб на сухой паёк, пускай почувствует на себе долю того, что Тэхен сейчас проходит. Сдохнуть налегке я тебе не позволю, — Чонгук злостно швыряет остатки осколков брюнетке в лицо, задевая нос и щеку, оставляет неглубокие короткие царапины. — Молиться — твоя привычка, как видишь, грешникам не помогает. — Я не предавала, — обреченно шепчет Хелл, Чимин поднимает девушку, как тряпку, под мышками хватает, волочит впереди себя на выход, как игрушечного бездушного медведя. — Приручил? — Чонгук саркастично обращается к Тэхёну в ретроспективе, змея лишь создаёт впечатление покорности, в неожиданный момент выпуская яд по венам через острые клыки.

***

      Чонгук четко и уверенно шагает вдоль коридора особняка, зная, что Сона в мастерской завершает суетиться, искусство, ему не понятное, трудолюбиво создаёт, дверь в спальню оставляет нараспашку, сам в кресло садится, терпеливо ждёт. Комнату охватывает полумрак, свет белой полной луны пробирается сквозь задёрнутые наполовину шторы, освещая лишь часть кровати и носки начищенных до блеска туфель из натуральной кожи за несколько сотен бумажных зелёных. Чон наконец-то себе признаётся, что не может дождаться, что всем звериным нутром желает увидеть, как блондинка в его спальню грациозно входит, к нему с визитом. Ожидание затягивается, пиджак благополучно покоится на спинке кресла, Чон курит у окна, неторопливо, растягивает сомнительное удовольствие, дольше прежнего стряхивает пепел, прислушивается к малейшему шороху в коридоре, шаги на лестнице заставляют напрячься, шуршание домашних тапочек брюнет узнает с удивительной легкостью. Суёт свободную руку в карман брюк, все парни в баре, прервать долгожданное слияние душ и тел не удастся никому, телефон также предусмотрительно потушен. Девушка замедляется при виде высокой фигуры у окна, Чонгук расслабленно выдыхает ввысь, создавая вокруг себя некую чарующую энергетику, превосходно скопированный кадр из фильма о мафиозной любви. Чувствует на спине пристальный взгляд небесных глаз, как он скользит с макушки до пят, на плечах заостряется, пытается детальней разглядеть, каждую складку на чёрной рубашке запоминает, в памяти отпечатывает. Темные волосы уложены, сбритые виски оголяют, серебряные сережки поблёскивают, когда брюнет чуть наклоняет голову набок, совершая очередную глубокую затяжку едкого дыма, пропуская в легкие, нещадно сушит горло. Кан не осознаёт, как останавливается, бесстыдно тайком наблюдает, полагая, что Чонгук о её присутствии и не догадывается. Чон блаженно отводит фильтр от пересохших губ, шершавым языком облизывает, безмолвно «войди» в приказном тоне произносит. Блондинка нерушимо стоит на месте, пальчиками воздух перебирает, вдохнуть опасается, своё местонахождение выдать. Парню надоедают тихие игры в прятки, плавно оборачивается, Сона приглушенно хмыкает и резко продолжает путь к своей спальне, ускоряя шаг. Чонгук наспех тушит сигарету, за девушкой почти бежит, проглатывая гордость, Кан нужен толчок и она его получит. — Сона, — звучит грубо, с укором, взглядом по отдаляющееся фигурке скользит, нравится, и светлые, немного волнистые волосы, собранные в низкий хвост до безумия доводят, в извращённой фантазии свою определённую роль играют. — Я шла мимо, — парирует Сона, предполагая, что в личное пространство Цербера без позволения ворвалась. — Вернись, — фраза звучит неоднозначно, Чонгуку обе трактовки подходят. Блондинка почти у намётанной цели, Чон совершает два широких шага и у локтя хватает, лицом к себе разворачивает, сам не понимает, для чего за ней по дому, как за кроликом, бегает. Глаза в глаза, хватка на локте крепнет, не отпустит, дыхание резко сбивается, сердце пропускает глухой удар. Девушка полной грудью вдыхает, темные глаза поблёскивают, аромат приторной ванили в нос сильным потоком бьет, вперемешку с никотином и ранее выпитым парнем виски, адамово яблоко поднимается под изрисованной кожей, после плавно ползёт вниз, скрывается за застёгнутым воротником. — Больно, — Сона морщит носик от притуплённый боли, обхватывает мужское запястье, накрывая золотые колкие запонки на манжетах рубашки. — И мне, — о душевном излагается, зрачками двигает, в попытках реакцию считать, поняла ли Кан, о чем конкретно говорит. — Чонгук, — удивление вырисовывается на миловидном лице, брюнет звучит иначе, искренне, теплее, по телу фриссон бежит, каждую клеточку от глубокого взгляда будоражит. Посланник со скрипом опускает дверную ручку и толкает вовнутрь, отворяя. — Входи, — хрипит низко, будоражит. Длинные ноги девушки словно приросли к полу, в его глазах прорисовывается целый космос, новая вселенная, как под гипнозом тонет в кромешных радужках, не оторваться. — Со мной, — Чон наклоняется запредельно близко, прямо в губы горячим потоком выдыхает. — Не пойду, — Сона требует озвучить, неуверенность растворить, точку зрения отстоять, хоть и глупо, бесполезно, небесные глаза говорят о многом, дублируют посыл бездонных карих. — Пропустим тривиальные фразы, — Чонгук касается сочных пухлых губ, продлиться дольше желанному поцелую не суждено, Кан жмётся к стене, молниеносно отстраняется, строго хмурит брови, губы в тонкую линию поджимает. Чон не скрывает недовольство, кулаком в шпаклёванную поверхность стены у белокурой головы бьет, краску оттенка угля частично осыпает, девушка даже не дергается, чем масло в огонь подливает, бесстрашно продолжает наблюдать за вспыхнувшим бешенством брюнета. — Бес вселился? — дерзко шепчет, бровь дугой выгибает, чувствует, как от напора крепкая рука посланника мандражом отдаёт, ей — адской болью в суставе. Что боль испытывает под дулом пистолета не покажет, до последнего терпеть собирается. — Не крещёный, — рычит тот, саркастично голову на бок поворачивает, легко челкой тряхнув. Чонгук в своём обличии выглядит устрашающе, агрессивно и, грех не признать, сексуально. — На тебе святая вода попросту испарится, — Сона меняет манеру поведения, за мясистую шею свободной рукой обнимает, аккуратно указательным пальчиком по линии роста волос проводит, зверя усмирить, гнев потушить. С огнём играет, не страшится в пепел превратиться, языки пламени дразнит, на опасном расстоянии кружится. — Накажу, — брюнет хватку на хрупком запястье расцепляет, на слух облегчённый вздох ловит, по-свойски осиную талию огибает, рывком к стальному тросу жмёт. Ловит себя на мысли, что дерзость девушки ни на шутку заводит, идеальная смесь покорности и отторжения, чумовое зелье, героином по венам, вызывает неугомонную паранойю, безвозвратную зависимость. — Не сомневаюсь, — с вызовом поднимает жаркий пылкий взгляд, маняще прищуривается, словно готова поцеловать, без боя в крепкие руки отдаться. От мощной энергетики Чона рассудок мутнеет, от поведения командира тело слабнет, хочется стать ведомой, слепо за ним по пятам ступать, не оглядываться, ни о чем, кроме него одного не думать. — Бестия, натуральная, — Чонгук чувствует, как в груди ноет до боли, с её появлением неспокойный орган стабильно о себе напоминает, вздохнуть без препятствий не даёт, к блондинке все просится. Ничего угомониться не помогает, не заглушить и не избавиться, Чону остается только терпеть, не углубляться в подробности, перебивать сладкий аромат на футболке в шкафу ароматизаторами, так и не решился постирать, чтобы цветочные ноты не утратить. — Цербер, — пробует адские прозвище на вкус, горчит, ванилью на кончике языка отдаёт, прозвище звучит неумолимо, чудовищно, собственнически. Сона не по себе от того, что нравится принадлежать такому, как он, несравнимому, ни единый, по земле ходящий, брюнету в подметки не годится, равных лидеру посланников нет, Чонгук бесценный экземпляр мужского рода. Её жёсткой злодей. — Твоя, пока не надоест? — Пока ад с небесами местами не поменяются, — цель оправдывает действия, когда дело касается спасения души. Чонгук готов положить на лопатки десятки тысяч, истребить, чтобы защитить, спасти ЕЁ. У девушки в уголках светлых глаз слёзы собираются, потому что так искренне, уверенно и неоспоримо, брюнет смотрит правильно, с тёплом, ответной привязанностью и впервые, больше не кажется, чувствует. — Признаёшь, что привязан? — Кан неугомонно дергает за тонкие, но прочные нити, играет на нервах Цербера. Темные марионы теряются, по девичьему личику бегают, под свирепым прищуром скрывают навесные чувства хозяина. — Да, — черт с ней, брюнет рискнёт, заставит ответить тем же. — А ты — моя, была ею и будешь, навечно. — Люди — предметы для тебя? Вещи, что так легко присвоить, подобно собаке к ноге подзывать, — Сона радость в себе глушит, Чонгук любит все вверх тормашками перевернуть, о своём превосходстве напомнить. — Ты для меня не вещь, — сквозь зубы цедит парень, почти кончик носа девушки кусает, в голове плоть цепко отрывает, от злости кровью плюётся, поздно осознаёт, что собственной. — Кто же? — блондинка опрометчиво широкие плечи назад толкает, замешательством пользуется, бесстыдно указательным пальцем в крепкую грудь тычет, чем зверя нехило выбешивает. — Обглодать мои кости взглядом не получится, я тебя не боюсь, не боюсь Цербера. — Усмири пыл, бестия, — рыкает Чон яростно, но хрупкую ладонь слабо в сторону отталкивает, гнев контролирует. Чонгук в мгновение ока заводится, яростью наполняется, зеницы мрачнеют, нерушимая скала контроля рушится, виною всему женщина, его женщина. — Ненавижу, — цедит, в сказанное не вдумывается, все что на уме без фильтра выдаёт. — Неадекватный, — выдыхает разочарованно Кан, в очередной раз сбивая брюнета с русла применения, принуждает разбитое сердце с пола подбирать, заново в правильном порядке, пыхтя, по осколкам мельчайшим собирать. Сона не мстит, а всего лишь возвращает монету обладателю. — Доброй ночи, — блондинка врывается в спальню и наспех дверь на щелчок закрывает, Чон позволяет, больше не препятствует, за внимание не борется. — Одумаешься — возвращайся, — Чонгук упирается лбом в холодную деревянную поверхность, зная, что она и шагу от двери не ступила, каждое произнесённое им слово слышит. Чон может дверь запросто выбить, без приглашения войти, взять то, что по праву принадлежит, чего до боли в мышцах желает, что каждую грёбаную ночь снится, просыпаться не хочется, в реальность возвращаться, туда, где Сона отвергает, зайцем от него бегает. — Мое терпение на исходе, — напоследок сильно ребром кулака ударяет, девушка по ту сторону отскакивает, ладошки к высоко вздымающейся груди прижимает, слез не сдерживая. Блондинка борется за себя и за него, за них, за то, что Чонгук вопреки всему ненавистью зовёт. Сона находит вторую слабость Цербера — себя.

***

      Несмотря на непроглядную тьму глаз не сомкнуть, у двери металлический поднос с ароматными когда-то булочками и стаканом воды, что из-за температуры охлаждённой остается, кусок в горло не лезет, аппетит пропал сам по себе, не планирует в ближайшее время возвращаться. Хелли не пытается обжиться на новом, непригодном для человеческой жизни, месте, на чистом застеленном матрасе просидела всю ночь, а то и день, просчёт времени в подвале почти невозможен, брюнетка об этом совсем не задумывается. Насморк и головокружение не оставляют, слёзы иссякли, губы пересохли до мелких трещит, горло дерёт до невозможности, журналистка сама себе что-то доказать пытается. Выдержит ли, справиться ли с участью пленницы? Ранка в уголке губ не заживает, трещину постоянно вязкой слюной смачивает, терзает. Ледяные пальцы замысловатые узоры на коленях, обтянутых джинсой, выводят, даже в таком ужасном положении журналистка думает лишь о Тэхене, безустанно молится о спасении его души и тела. Кем бы бестиарий ни был, какие животные вещи не творил с жертвами, быть погребённым вдали от клана и семьи он не заслужил, Ким достоин лучшей участи, достоин жить.       Деревянная дверь отворяется бесшумно, пропуская в просторное, но затхлое помещение, солнечный свет, утро, все же ночь миновала. Сегодня ровно один день, как исчез Ким Тэхен, Хелли начинает вести отсчёт. — На ноги, — грубо приказывает боец, стоящий в проеме, — без фокусов, — уточняет не менее отстранённо, следить за девчонкой в его планы не входило, смена пистолета на поднос пошатывает амбициозность, но оспаривать приказ Цербера не посмеет, в сомнительном отдыхе от налетов должны быть плюсы.       Хелли поднимает усталый взгляд на посланника, визит очевиден, право на уборную есть у каждого живущего. Подняться с матраса выходит не сразу, ноги затекли от застывшего положения, мышцы будто окаменели, потеряли эластичность. Брюнетка вяло приподнимается, используя стену опорой, узкими шагами подходит ближе, холодный пристальный взгляд бойца напоминает о том, кем здесь её считают — предательницей. Нет ничего опасней, чем стать врагом клана, заключение — только начало, Цербер устроит «сладкую» жизнь, Хелли самостоятельно приправит самобичеванием.       Сона обыденно плетётся в мастерскую, изучает матовый паркет, ушки острит, Чонгук утром на работу уходит, специально задержалась, встречу оттягивает, морально готовится к следующему шагу. Внимание привлекает высокая фигура охранника, который обычно территорию штурмует зорким взглядом и за Чоном хвостиком по двору щеголяет, приближённый, часовые наблюдения не проходят даром, блондинка научилась различать посланников по повадкам, парень необычайно часто косится в сторону окна, пытается контролировать происходящее у ворот. Помимо охранника в коридоре у дверей в погреб стоит темноволосая опечаленная девушка, щека её в увечьях, струйка запекшейся крови на подбородке заканчивается, лицо полосует, запястье окольцовано крепкой пятерней посланника, держит намертво, сил не жалеет, девичья чувствительная кожа в районе хвата посинела, брюнетка в свою очередь никак не препятствует, покорно статуей столбится у стены, пока тот дверь деревянную ключом открывает. — Девушка, — шокировано произносит Кан, шаг необдуманно ускоряет, загорается мыслью узнать причину нахождения незнакомки в особняке. — Что происходит? — под протекторатом Цербера у Сона отказывают тормоза, блондинка выгодно использует привилегии. — Проходите мимо, — холодно, но уважительно отвечает посланник, дальновидно прикрывает широкой спиной пленницу, наспех отворяет дверь, намереваясь поскорее скрыть журналистку от любопытных голубых глаз. — Не спеши, — ухмыляется Сона, обходит сомнительную пару, проем собой загораживает. — Кто ты, скажи мне, — шепчет брюнетке, не обращая внимание на уже нахмуренного посланника, что руку к блондинке тянет, но притронуться не может, никак не поприветствует, Цербер тут же кости в дробь переломает. — Отойдите, — рычит взвинчено, пленницу подальше от любопытной за запястье оттаскивает. — С ней запрещено разговаривать, не создавайте конфликт. — Конфликт будет у тебя с главой, если не дашь мне фору, — дуется Кан, самоуверенно поднимает голову вверх, прямолинейно в глаза посланнику пялится, не вербально борется. — Кто она? — Пленница, — цедит сквозь зубы, хлопнуть бы блондинку за дерзость, как назойливую муху. — Не помыкайте мной, я Вам не подчиняюсь. — Моему мужчине подчиняешься, — парирует Сона, вкладывая во фразу глобальную осмысленность, — Дай мне минуту, я прошу, а не приказываю.       Посланник толкает молчаливую пленницу в темное помещение и отходит в сторону, позволяя блондинке ворошить задуманное, пускай сама перед лидером за козни отчитывается. Сона благодарно кивает и ступает следом, посланник дергается вперёд, не желая оставлять девушек наедине. — Минута, — отрицательно качает головой Кан, дверь эпично перед лицом бестиария закрывает. Представляет ли пленница угрозу — не ясно, блондинка рискует выяснить через несколько секунд. — Не нужно, — устало отзывается Хелли в потёмках, голос звучит неподалёку, предположительно в углу, Кан девушку не разглядеть. — Если ты здесь по ошибке, как я когда-то, мой долг помочь, — Сона ручку из ладони не выпускает, в случае чего позовёт на помощь, сдвиг доверия к чужакам присутствует, возможно, появление девушки в доме является очередной уловкой Чона. — Интересно, вот ты какая, девушка Цербера, — задумчиво тянет Хелл, успела рассмотреть блондинку вблизи, красива, но болезненно худощава, сама брюнетка близится к идентичному внешнему показателю. — Не думала, что у такого, как он, есть вторая половинка. — Какого? — рявкает Кан, недовольно брови сдвигает, доброжелательность вдруг улетучивается. Чонгук далеко не добряк, но порочить славное имя не позволит никому. — Фильтруй, ты о Цербере говоришь. — Подходите, — грустно усмехается, они друг друга стоят, лидер выбрал подобную себе. — В борцы за справедливость записываешься? Это прыткий способ выведать признание? Я не губила его, понятно? Мне незачем уничтожать дорогого человека, меня подставили. — Кого? — откровенно недоумевает, мысли в голове путаются морским узлом, шаткие догадки не задерживаются, смазываются с каждым словом пленницы. — Тэхен, его похитили, если не убили, — разочарованно произносит брюнетка, шмыгнув носом. Простуда, очевидно, в холодном сыром помещении много исхода и не предполагалось. — Хм, — Сона вдруг убирает руку с дверной ручки, в некой мере вдыхает превосходство. Тэхена искренне жаль, посланник достойный боец, бесспорно. Среди бетонных стен приближённая кудрявого, куда более значимая, чем кажется на первый взгляд. Кан не приветствует тактику Цербера, ведение переговоров и само безжалостное нутро, но пришло время принять обличие бестии, отсиживаться в забытой стороне — больше не стиль новоиспечённой избранницы главы. — Значит, Тэхен влюблён в тебя, — констатирует факт, только в таких обстоятельствах Цербер не убивает, а милует, чтобы использовать в своих целях, найти нити к выходу из путаницы. — Как давно вы вместе? Как посланники тебя нашли? — Это тебя не касается, — злится Хелл, крайне недовольная допросом, личная жизнь на то и личная. Из ниоткуда появившаяся выскочка возомнила себя следователем, наяву — губительный позабытый Амур. — Месяца два, — стучит пальцем о подбородок, плавно складывая пазл. В квартире во время заточения Тэхен вёл себя немного иначе, нежели в последнее время, причина — конечно же девушка напротив, как мышка спряталась во тьме. — Он поймал тебя, или обманул, или заставил, в любом случае — ты здесь, в произвольной темнице, из-за связей с пропавшим посланников. Сейчас тебя обвиняют в сговоре с правительством, других врагов у клана больше нет, потому что посланники контролируют каждый клочок земли в Инлаге, — блондинка медленно, но уверенно входит в игру, нет смысла оставаться глупой, обиженной и напуганной девчонкой, которую Чонгук однажды запер своей властью. — Я помогу тебе, если окажешь мне услугу, когда попрошу, — не союзница, банальная помощь не помешает, с Цербером вступать в противостояние опасно, Сона не собирается добиваться цели в одиночку. — Ты хочешь свободы, я — аналогично. Расскажи мне все, что должна знать. — С чего мне верить тебе? Уловки, душераздирающая история и тщетные попытки притвориться отличным аналитиком на меня не воздействуют, — стоит на своём Хелли, но слушает внимательней некуда, связь с незнакомкой — прыжок в пропасть, неизвестность, отвергнуть уговор — принять тот факт, что никакого последующего шага может и не быть, никогда.       Сона ступает в темноту, рассчитывает шаги, следует за тихим голосом во мраке, опускается на колени, на ощупь находит ледяные пальцы собеседницы и накрывает своими тёплыми, согревая. — Хочешь выжить? Рискуй, верь мне, все не напрасно. — Не могу, — Хелли пускает одинокую слезу, впервые благодарит пагубную темень, что скрывает её отчаяние и не утихающую боль. — Есть ли смысл во всем, если Тэ погиб? Доказать мою невиновность сумеет сугубо он, никто больше. Меня считают предательницей, хуже врага только предатель, понимаешь? Я заочно мертва. — Пока ты что-то значишь — будешь жить, стань же значимой для меня, для той, пред которой посланник за дверью, вопреки гордости, прислушался. Если ты знаешь где Тэхен, скажи сейчас. — Я не знаю! Я не предавала! Лгунья! — Хелли съезжает с катушек, выдергивает ладонь из чужой хватки и толкает Сона со всей силы в плечи, блондинка отшатывается назад совсем немного и смеётся, громко, сумасшедше, отвратительно пугающе. — О предательстве и слова не было, мне нужны предположения, любая зацепка. Не реагируй так категорично, психоз погоды не изменит. Я сижу в четырёх стенах довольно долго, полного доверия ко мне нет, что очевидно, но Тэхен другой, ведь так? — В смысле? — брюнетка прищуривается, в попытках разглядеть выражение лица девушки, Сона молча достаёт из кармана домашних штанов маленький резной нож для глины и аккуратно кладёт той в ладонь. — В слове есть сила, а в информации — власть. Хитрость сладкая, немного приторная, сухая, отражает яркий вкус цветочного мёда и зефира.