Поцелованный смертью

      Поутру Мочи тихо выходит из своей спальни, только охранники слышат рёв мотора бентли во дворе, бестиарий выезжает на минимальном десять километров в час и лишь за пределами особняка даёт деру, будто сбегает. На часах восемь утра, а в голове шатена целое многогранное шоу с одной интересной актрисой в главной роли. Единственный выходной — отличный шанс. — Черт подери! — верещит разъяренно Сара, посланники по дому за ней по пятам ходят, нервы сдают. Бог видит, она не хотела возвращения Тэхена, но теперь, когда прочувствовала все прелести домашнего ареста, — желает вышесказанное сильнее всего на свете. — Что за шум с утра? — Чимин заходит в квартиру как к себе домой, бестиарии его молча поклонами приветствуют и удаляются в другую комнату, их присутствие никому радости не принесёт. — Чудно, — шатен по инерции облизывается, застать девушку в одном шёлковом длинном халате — лучше не придумаешь. — Этот взгляд! — перебрасывает агрессию на вошедшего, не разделяя его позитивного настроя и некого восхищения от увиденного. — Не смотри на меня с вожделением, не думай даже! — Сложный день? — отстранённо качает головой, по-хозяйски подходит к холодильнику и берет яблоко со столешницы, о приготовленной еде не может быть и речи, вовремя одумался. — Так опасно заварить кофе? Скажи мне! Я просто включила кофеварку, а они устроили целый ажиотаж, будто это опасно и угроза, пускай ещё припишут нападение. Не квартира, а показательные учреждения лишения свободы, от лиц правоохранительных органов твои ребята никак не отличаются. — Расслабься, скоро уйдут, Тэхен вернулся, — звучит как между прочим, ничего важного, Сара тем временем ошеломлённо садится на диван и изучает однотонный ковёр, в голове закружилось. — Но мое предложение ещё в силе, но уже на счёт тебя. — Что? — взгляд стеклянный, спутанный, парня внимание обращает, возвращаясь в реальность. — Я знаю, что это была ты, не ломай комедию, — Мочи по приходу домой решил наведаться к Эллу и проверить звонки с телефона Хелли, запоздало, но и гениальные открытия приходят в голову не мгновенно. Тэхен приехал в штаб сразу из пентхауса, время на дорогу плюс пробки, Хелли бы не рискнула позвонить в его присутствии, звонок правовикам был осуществлён во время нахождения парня в квартире. — Ты позвонила полиции, — розовые щёки Сары молниеносно побледнели, как же легко читать людей, дар допроса, не меньше. — Молчать удобно, помолчи ещё, подумай, что сказать. Потому что тебе уже не поверю, я знаю правду. К счастью, только я. — По телевизору они сказали, что защитят, и по телефону тоже, но все оказалось ложью, я слишком поздно поняла свою ошибку. Он издевался над ней, понимаешь? Не смогла иначе, другого варианта не было, — оправдания весомые, но не для снайпера, он хладнокровно громко кусает яблоко и безэмоционально жует, пистолет плавно выходит из кобуры, что не скрывается от панического взгляда карих глаз напротив. — Прошу! Я не хотела такой участи для него, только оградить от Хелли, отсрочить его приход сюда и сбежать! — вырывается из ямы и вновь падает, тактика провальна, Сара продолжает закапывать себя глубоко под землю заживо. — Не убивай меня, — голос дрогнул, слезы градом по бледным щекам, дыхание перебивает, в ушах белый шум после характерного щелчка предохранителя. Это конец. — Я пыталась защитить её от диктатора, от вас всех, она достаточно настрадалась, но нет, появился Тэхен и клан, войны и восстания, издевательства и унижение! Смятение меня накрыло с головой, сподвигло на отчаянный шаг. Не тебе меня осуждать и обвинять, пыталась от всего сердца, зная, что вы меня найдёте, рано или поздно поймёте, кто в похищении виноват. — Ну ты и сука, — единственное что смог подобрать Чимин, агрессивно бросая яблоко в раковину. — Я добротно хлестал её по лицу, ошибочно полагая, что Хелли — предатель, Цербер запер девчонку в подвале, лишая еды, требуя ответов, ее почти казнили. Я приходил к тебе, у тебя был шанс спасти единственного родного человека, исправить свою тупую, сраную ошибку. Строишь из себя жертву? Ты мне нравилась, нравишься, после всего что сделала имеешь наглость оправдываться? Тэхен еле живой, по твоей вине! — пистолетом размахивает, озлобленно кричит, но не целится, дуло подальше все время заводит, сомневается. — Я тебе нравлюсь? — типичная женщина, в нетипичной ситуации. Кроме трёхэтажного мата Пак ничего не смог из себя выдавить, словарный запас от чужой мнительности попросту стерся. — Мочи, прошу… Выслушай до конца, я собиралась сказать, клянусь, мне было очень страшно… — За свой зад, — перебивает тот, озвучивая очевидное. — Не стоило ей писать все эти статьи, просила, уговаривала, умоляла на коленях перестать нарываться. В итоге — я в её болоте, копошусь, пытаясь выбраться, выжить, и не утянуть никого на дно за собой, стараясь спасти нас обеих. Мне на Хелли не плевать, и на себя не плевать. Мы либо умрем вместе, либо выживем и другого исхода не будет. Если скажешь обо мне Церберу — он никогда о Хелли мнения не изменит, все разрушится, лидер подругу загубит. Убей меня, но дай слово, что никому о моем предательстве не расскажешь, и полностью оправдаешь Хелл — это мое последнее желание, — Сара рвётся на рожон, мысленно просит прощения у подруги, у родных погибших, за то, что слова не содержала, достойно жизнь полную не прожила, единственного дорогого живого человека не подумав предала, в опасность загнала. От слез очертания бестиария лишь видны, он молчит, громко дышит, почти рычит от хлещущей внутри злости. Так тому и быть, зверю дикому на растерзание, заслужила отчасти. Клан не церковь, грехи не прощают. Сара начинает отсчёт, в детстве от математики отнекивалась, оказалось — успокаивает, даёт ошибочное замедлении времени, секунды можно считать поминутно и никто не запретит. — Могу убить, — Мочи постепенно успокаивается, речь громкая, не трогает, но отчаянность ярко показывает. Человечность в девушке все же присутствует, коль и лжёт, шатен в ответ лживо поверит. — Заплатить жизнью готова? — Да, — без сомнений шипит Сара, не понимая, чего парень медлит? Убивать для него так просто, без запинок и неуверенности, смерть для посланников — путеводитель, своеобразный образ архонта. Ненависть к бестиарию зарождается, долгое ожидание сомнения в отчаянном выборе сеют, самое ценное отдать готова, только бы защитить. Злость от его правоты душит, в мыслях без остановки мелькает «виновна», Пак умело с гробящим чувством играет. — Отдай её мне, — щелчок, предохранитель возвращается на место, пистолет — в кобуру. — Я сохраняю твой маленький секрет, ты — живешь для меня. — Лучше умереть, чем быть чьей-то игрушкой! — Сара теряет самообладание, от гнусного предложения башню напрочь срывает, без угрызений совести и опаски пуляет в шатена подушку, не опасаясь в ответ словить обезвреживающую пулю в лоб. — Тем интересней, — Чимин быстро подходит ближе к шатенке, садится перед ней на колени, играя в лишь ему понятную эмоциональную игру. Широкие ладони обвивают тонкую шею, легко сжимая. — Даю последний шанс, не смиренная, — глубоким тоном шепчет, губами уха касается, пахнет приятно, достойно его внимания. Убить было бы гораздо проще, но никому это удовольствия не принесёт, Сара сама забросила подскажу выхода из ситуации. Оказалась права — никому о её предательстве, кроме них двоих, знать не стоит. Девушка в крепком хвате трясётся, всхлипывает и хрипит, охват пальцев на шее постепенно сужается. — Все доказательства уничтожу, но ты, красотка, будешь моей, со мной. — Почему ты так за меня зацепился? — спрашивает некстати, радоваться спасению нужно, но под давлением мутации чувств кареглазая теряет здравый смысл. — Так просто, что расхохочешься, — ухмыляется Пак, ей все ещё не до смеха, по мандражу в теле легко читаемо. — Дыня. — Ты помнишь… — приятно и грустно, романтичное стало пугающим, единственным, что удерживает на волоске от смерти. — Согласна? — Чимин отстраняется, в надежде бегает темными глазами по зареванному лицу и черт подери молится, чтобы согласилась. Она нужна, не ясно почему, тело так хочет и самое непредсказуемое — разум. — Да, — еле слышно, тихо-тихо, в карих глубоких глазах есть симпатия, там есть чувства, а с ними — возможно все. — Хочешь меня поцеловать? — не рвётся властвовать, даёт возможность проявиться, удостовериться, что помиловал не зря. Сара мнётся, поток слез остановился, в заблуждении опускает взгляд к вытянутым рукам парня, словно намекает ослабить хват. Пак следит за пристальным взглядом и убирает руки на колени, словно прилежный школьник, мысленно даёт себе подзатыльник, слова с действиями в её глазах никак не вязались. — Хочу… — в голосе дрожь, по телу бегут мурашки, посланник все смотрит, пристально, внимательно, будто не верит, ищет подвох. — Я оставляю здесь своих людей, рядом с тобой, но уже для защиты. Если вздумаешь осуществить побег, мои парни будут стрелять на поражение. С данного момента отчитываешься мне о каждом шаге, мысли, и постарайся звучать убедительней, нежели сейчас, передумать для меня не сложно, — Пак не вчера родился, на легкие манипуляции не ведётся. — Начнём сначала, дам тебе возможность подняться в моих глазах на одну ступень. Ты хочешь меня поцеловать? — Нет, — рискованно, но честно, и шатен правду достойно оценил. — Неприятно, — шутливо ухмыляется, садится рядом на диван, откидываясь на спинку. Уехать бы, да рано, Сара ещё не все рассказала. — Как долго я буду слышать честное «нет»? — возводит голову к потолку, расслабляется, девушка рядом рыпнуться не посмеет, чувствует полное превосходство. — Лживое «да» тебя не устроило, — хмыкает темноволосая, копируя позу снайпера, отличное положение на подумать. Потолок белоснежно белый, матовый, светло-желтые лучи солнечного цвета искажают текстуру, выдают несовершенства покрытия. — Закрепим сделку? — неторопливо поворачивает голову набок, в сторону собеседницы, колечко в ухе упирается в линию подбородка, холодит и создаёт дискомфорт, панама съезжает на глаза, обрезая поле зрения на красивое личико, видит только женские пухлые искусанные губы и длинную изящную шею с покраснениями от его хвата. Мочи соврёт, если скажет, что недоволен данным видом, все прекрасно. — Как? — Сара откровенно негодует, ведь поцелуй из райнера удалён, пока что. Парень уверенно протягивает ладонь для рукопожатия на уровне её лица, частично закрывая безликий вид потолка. Девушка удивленно принимает предложение, берётся за мужскую ладонь в ответ, следует лёгкое рукопожатие. — Странно все это, не в твоём стиле, думала… — предложение остаётся недосказанным, резкий влажный поцелуй на шее принуждает опешить и замолчать, мягкие поцелуи переходят выше, под линией подбородка, сцепку рук бестиарий не отпускает, лишь сжимает крепче, опуская на девичьи бёдра. Успокаивает поглаживание тыльной стороны ладони большим пальцем, Чимин пытается отвлечь от главного, намереваясь изменить решение — поцелуй в любом случае состоится. — Ты же не хотел, — хрипит Сара, в попытках сдержаться и не оттолкнуть посланника, совершающего откровенные действия. — Передумал, — нависает сверху, оперевшись на спинку локтем, бережно заправляет выбившиеся из низкого хвоста локоны за ухо, не цепляя серёжки. — И ты передумаешь. — Что ты имеешь в виду? — громко сглатывает, хоть и старалась бесшумно, незаметно, волнение нарастает, как и тревога. — Довольно болтовни, — Сара не успевает увернуться и опомниться, как козырёк панамы целенаправленно вонзается в перегородку носа, девушка тут же закрывает глаза, концентрируясь сугубо на ощущениях, жаркие губы пылко целуют, с напором. В нос бьет аромат морского бриза, с нотами зелёного дерева, воспоминания нелицеприятней первой встречи пробуждает, сердце в груди колотится, от процесса настоятельно отвлекает, не задумываться твердит, отвращенным ощущениям довериться. Мочи пользуется замешательством и эффектом неожиданности, языком пробирается глубже, исследуя ротовую полость шатенки, приглашая станцевать вместе, на страсть ответить. Сара дергается, пытается расцепить ладони, но он не пускает, противится, пальцы между собой переплетает. — Пахнешь по-другому, сладкой лавандой, мне нравится, — вдыхает аромат глубоко, полной грудью, будто старается все легкие заполнить, стенки и слизистую сладостью пропитать. — Не заставляй меня, — хрипло просит, уворачиваясь от второго поцелуя, приятного мало, шатенка не позволяет себе насладиться моментом, за прошлое цепляется. — Ты пахнешь точно так же, как и в клубе, и ты… все тот же. — Не думай об этом, все иначе, — удивляется, что Сара так далеко заходит, о продолжении не настаивает, смиренно ждёт, ожидая пока сама обратно не повернётся. — Отпусти ладонь. — Не хочу, — брови хмурит, ситуация не меняется, словно тело безжизненное целовал, в некрофилию не метит, разочаровывается в собственных высоких ожиданиях от девушки. — Я пытаюсь защитить тебя, убиваю ради тебя, подставляюсь перед главой, зная, что сильно рискую. Этого недостаточно, чтобы поверить в мои искренние намерения? В мои чувства? — Убийца страдает от неразделенной любви? — Сара наступает на острый капкан, ухудшая положение саркастичной ухмылкой. Мочи будто взлетел от соприкосновения губ и падает после колких слов вниз, предчувствуя смертельное падение, совершенного никакого удовольствия от полёта. — Я ещё никогда так сильно не ошибался, — Пак разозлённо отбрасывает хрупкую руку, расплетая их пальцы и подрывается на ноги, раздраженно поправляет панаму, показательно застёгивает чёрную кофту на замок, ровно до расположения жетона на груди под хлопковой футболкой. — Прости, я… — Сара в замешательстве хватается за рукав его кофты, осознавая, что заварила густую кашу в кипящем котле. Запутавшись в собственных чувствах забыла о главном — помиловании человека, который ради незнакомки жертвует всем, своей жизнью и положением в клане. Только он сможет ей помочь, захочет. — Поджимает не сразу, да? — саркастично издевается Пак, отплачивая той же монетой, с отвращением рукав одёргивает к локтю, лишая девичью ладонь ткани, был слышен легкий цокот длинных ногтей, задел, по лицу видно, было немного больно. — Парни, сюда! — грозно кричит, подзывая посланников из соседней комнаты. Шатенка предчувствует беду, плоды необдуманных резких действий по отношению к Мочи. Вести себя дерзко и отстранённо не стоило, исправлять слишком поздно, парень натерпелся наглости, по самое горло. Глухой топот за дверью второй спальни, две высокие фигуры спешно приходят на зов в зал. — Я этого не хотел, — Чимин расстёгивает пуговицу тёмных узких джинс и тянет молнию вниз. — Присаживайтесь, парни, шоу вот-вот начнётся. — Мочи, нет, — Сара подрывается на ноги, не замечает, как отчаянно унижается, — все что захочешь сделаю, только отзови их, не надо, они здесь не нужны, пожалуйста, — активно тараторит, за широкие плечи берется, за пухлые загорелые щеки, на себя посмотреть умоляет. Чимин грубо бьет ботинком по щиколотке, сбивая с ног, Сара падает на колени, чуть стирая коленки о ворс ковра. Слезы рвутся наружу, всхлипывает, опускает лицо пониже, скрывая нарастающую истерику, худшее только начинается. — Замолчи, выполняй приказ, — тем временем парни устало садятся на диван, развлечений будет мало, избивать девчонку Мочи не станет, а чужой половой акт изрядно надоел, хоть и снайпер такое вовсе не практикует. — Будешь медлить, я отдам тебя парням и позволю пользоваться тобой все время, — после последних слов главного в глазах парочки псов загорелись огоньки, давно хотелось, да позволения не было, попросить язык не повернулся бы, никогда. Сара опасливо оборачивается, натыкаясь на голодные, животные взгляды. Кинопленка отматывается назад, до момента изнасилования старым мертвым извращенцем, лучше умереть, нежели проходить через эти муки вновь. — Взять, — шатен больше не милашничает, холодно даёт волю прихвостням, застёгивая джинсы, шанс смягчения наказания у неё был, не воспользовалась. — Нет! — пара рук грубо, беспощадно поднимают её на диван, укладывая на спину. Один из посланников рвёт шелковый пояс халата, распахивая нужную ткань в стороны, предоставляя аппетитный вид на комбинацию из идентичной ткани, второй заламывает руки над головой, крепко удерживая шероховатой ладонью. Сара бьется в истерике, кричит, отбивается ногами, заплаканными глазами смотрит только на отстранённого шатена, что без эмоций наблюдал за всем со стороны. — Ты будешь просто стоять и смотреть, как меня насилуют?! Позволишь этому произойти?! Ненавижу тебя, демон! — орет что есть мочи, не прерывая зрительного контакта, парень пристально бесцветно смотрит ей в глаза, на лице желваки играют, зубы скрипят, челюсть до боли сжимает, ненависть распирает, невозможно на это смотреть, ревность сжирает, в ядро земли втаптывает, остановить все требует, лишь бы к ней никто и никогда не прикасался. Он её раздетой никогда не видел, другим занять первые ряды разрешил.       Один из парней опускает спортивные штаны, грубо берет Сару за подбородок, разрывая их с Мочи зрительный контакт, намекая, что время орального секса совсем близко, пока второй садится сверху, уставая отбиваться от махов длинных, подтянутых ног. От безысходности Сара прекращает сопротивляться, силы покидают, до минимума сводятся, не смирилась, банально потеряла веру, в мыслях продольный тягучий свист, напоминает мелодию, не разобрать, перед глазами опять белый потолок и темные короткие пряди одного из насильников, лучи исчезли, солнце полностью вышло за горизонт, поднялось до небес, скрылось за хмурыми тучами. — Вон! Вышли нахер отсюда! — рычит Чимин, подлетает к тому, что все ещё стоял на ногах и берет за шкирку, грубо оттаскивая подальше от плачущей. — Но, глава, — мямлит тот, шокированный переменой планов, только настроился. — Прощаемся, — Чимин наспех достаёт пистолет, снимает с предохранителя и стреляет парню прямо в лоб, без промедлений пускает вторую пулю обладателю шаловливых ручек, труп безжизненно падает на Сару сверху, измазывая в вытекающей из левого виска крови. Среагировать им стоило сразу, тут же прекратить, не мяться в убеждениях, не тянуть время. В ярости шатен беспощаден, ослеплённый ревностью наплевал на правила не убивать по пустякам, но и Сара не пустяк. — Господи, — шатенка трясущимися руками с трудом поднимает труп, вылазит из-под него на пол, продолжая безостановочно рыдать, дыхание в привычный ритм не восстанавливается, грудь пуще прежнего вздымается, вдохи даются не просто, ошибочно полагает, что вот-вот задохнётся. Воочию увидев смерть, мир вверх тормашками переворачивается, уже не кажется таким запутанным, недосягаемым. Жизнь и смерть, лишь два пути, оба из них в один конец. — Ты заставила меня так поступить, вынудила превратиться в ревнивого психа! С ними лучше, приятней?! Кто угодно, только не я?! — пинает покинутое душой бездыханное тело, крепко сжимая металлическую рукоять огнестрельного. — Блять, только не я! — не останавливает нервный срыв, продолжая разъяренно кричать, тёмными омутами в девичье заплаканное лицо вгрызаться. — Хватит молчать, ответь мне! Говори! — Ты им позволил, меня им отдал, — Сара обиженно упирается лбом в диван, качая головой. — Отдал… Играя с человеком ничего хорошего не жди, сам виноват, что чувствуешь острую боль. Виновен только ты один, без приказа никто бы ко мне не приблизился, не коснулся, не раздел, не разглядывал бы, не облапал. — Ты вся в крови, идём в душ, — переводит тему, не желая слушать обвинения и воспроизводить недавние отвратительные события. — Будет уроком. — Уроком? Ты учитель в школе? Так я тебе нравлюсь? Попытка изнасилования — закалка обучения? Ужасно, — расстроенно вздыхает, — их касания водой с пеной не смыть, отпечатки под кожей, пробираются до сердца, сжимают и разрывают, ожоги оставляют, изо дня в день мучают, покоя не дают. Разворошил не затянувшиеся раны, могу поздравить, больнее некуда. — Не просила их остановиться, говорила только обо мне и со мной. — Остановить надругательство мог только ты! Как тебе в голову пришло, что они лучше, чем ты?! — Меня не захотела! — Чокнутый, просто псих… — Сара, — Пак прячет пистолет, свою задачу он выполнил, после убийства значительно полегчало. — Зашёл слишком далеко, знаю, больше это не повторится, обезумел, когда отвергла меня и мои чувства. Происходящее кайфа не принесло, только разозлило. — В чем не права? Ты тот же киллер клана без искренних эмоций. Лишь собственничество и ревность дали понять, что поступаешь неправильно. — Довольно. — Не нравится? — девушка громко усмехается в попытках успокоиться, трясется как при минусовой температуре, вернуться в норму не выходит, как ни старайся. — Прости, переусердствовал, — Пак садится позади и крепко обнимает, извиняться не любит, приходится, ей обязательно нужно услышать раскаяние, постараться понять. — Слышишь? — ощущает как она дрожит, напрягается в объятьях, старается его груди спиной не касаться. — Смотрел на меня так равнодушно, безлико… О чувствах все предельно ясно. Мог запросто воспользоваться мной, не устраивать целый спектакль с трупами. — Схожу с ума по-своему, — дергает ее к себе, обнимая по локти, зарывается носом в впадинку у ключиц, чуть касаясь щекой длинной шеи. — Приучайся меня понимать, не сложно. — Сложно, ты другой, — темноволосая ощущает тёплое дыхание на шее, мурашками покрывается, обида и злость никуда не исчезают, но в данный момент стало спокойно, тишина не давила, мандраж уходит, тело расслабляется, парню доверяет, в отличии от разума. — Неразделенная любовь? Не люблю, не волнуйся. Хочу большего, чем можешь мне дать, верно? — Не уверена, — Сара плавно снимает с темной макушки панаму, бросая на ковёр. — Все время скрываешься под козырьком, будто прячешься от окружающих. — Процесс запущен, — в очередной раз попадает в цель, забавно, скрываться для посланников привычное дело, Мочи принял правило буквально, перенимая в привычку. — Мой путь по периметру укрыт мраком, после тюремного заключения открылись новые двери, иные пути, я встретил тебя. Странно озвучивать свои мысли, зная, что доверие между нами на нуле. — Сирота-предательница и посланник смерти без тормозов, что может быть ироничней? — Если ответишь взаимностью. — Как это относится к иронии? — девушка морщит лоб, хмуря брови, не улавливая связи. — Я ведь почти опустил руки по отношению к тебе, стресс и боль помогают детально рассмотреть некоторые вещи, которые перед носом воочию не замечаешь. — Не перестанешь нас как сваха сводить? — Сара демонстративно оборачивается, принуждая бестиария выровняться и ослабить объятья. — Не кажется ли тебе, что не клеится, тактика провальна, буквально? Одумайся пока не поздно, — вопреки всему сказанному, Мочи подаётся вперёд, ладонью пододвигая навстречу точеный подбородок. — Слишком поздно. — Мочи! — возмущённо ускользает, повышая голос. — Чимин, — шатен напролом касается желанных губ, освещая данное матерью имя, до романтика ему до Олимпа пеши, выражается как того сердце велит. Девушка не позволяет продолжить, в широкие плечи упирается, ощущая ответное противостояние на талии, подкаченная рука в охапку жмет изящное тело к крепкому торсу. Шатенке чудом удаётся прервать касание губ, слышит утробный рык категорично настроенного внутреннего зверя посланника, сдаётся, от агрессии Мочи ничего доброжелательного не жди. Сара добровольно идёт навстречу чужим пожеланиям, целует, плавно сминая пухлые, розоватые губы, ладоши сминают мягкую кофту, выпуская энергию неуверенности восвояси. От судьбы не убежишь, по-другому череду событий никак не объяснить, Мочи волшебным образом оказывается в каждом поочерёдно. Чимину сносит крышу от взаимной близости, учащенные удары в девичьей груди подогревают интерес, умение целоваться вносит в список плюсов выбранного человека, раззадоривает налегке, со старта заводит. Распахнутый халат не даёт покоя, рука сама скользит под шёлк, возжелав ощутить мягкость оголенной кожи, пальцы холодные, легко ощутимые, девушка не замечает как льнет ближе, реагируя на леденящее прикосновение. Ресницы подрагивают, пульс учащается, Чимин чертовски вкусно пахнет, привкус ментоловой жвачки на языке, влажные, жаркие поцелуи не прекращаются, долгие чередуются с лёгкими поддразнивающими, сопутствуются громким причмокиванием, языки танцуют в пылком танце. Оба чувствуют некое слияние, потерю времени, шатенка поддаётся порыву эмоций, зарывается пальчиками в шелковистые пряди, пребывая в полной отключке от реальности, бдительности, ясного светлого ума. Пак ни на шутку заводится, смачно сжимает упругую ягодицу в ладони, опуская прелюдию поглаживания, разрывает поцелуй, животно впивается в длинную шею, покусывает нежную чувствительную кожу, зализывая раны мокрым шершавым языком. Голодный зверь бездумно кидается на свежее сочное мясо. — Далеко заходишь, — пелена возбуждения рассеивается, зовёт его полустоном, протягивая слова, нежно перехватывает запястье, движущиеся к вороту халата, намереваясь скинуть сатин с плеч, избавить от преграды. Пак не реагирует на обращение, слепо стягивает халатик, сбрасывая помеху, не спеша проводит указательным пальцем вдоль позвоночника, цепляя застёжку белья, ловко расстёгивает, вещь более ненужная. — Чимин.  — Что? — глубоко хрипит осипшим голосом, посланник словно просыпается ото сна, впервые услышал собственное имя молящим мелодичным голосом, забывая, что сам недавно его озвучил. Отодвигается, но руки с тёплого тела убирать не спешит. Лицо Сары вернуло прежний цвет, щеки порозовели, губы припухли, покраснело от обильных поцелуев, выглядит податливей некуда, красивее самой Венеры. — Какая ты красивая, — выдаёт как на духу, заворожённый девичьей привлекательностью, лучше неё не сыскать. — Вокруг лужи крови и мёртвые люди, а ты думаешь лишь о близости, либо вовсе не думаешь, за тебя говорит эрекция. — Им уже параллельно. Занимательно, целоваться трупы не мешали, — подкалывает, повышая девичье смущение. — Время и место, был такой момент, — несвязно, в абстракции, Сара банально пытается найти предлог и обелить репутацию. Пак уже не отталкивающий, симпатичные черты лица словно светятся, глубокие шоколадные узкие глаза сверкают, как звёзды в ночи, растрепанная челка придаёт тепло холодному образу, пухлую губу будто специально кусает белоснежными зубами, плавно отпускает, позволяя рассмотреть замедленную динамику, зовёт вернуться к делу. Рассматривать его интересно, удаётся обнаружить множество новых деталей. Ненадолго витает в мыслях, а Чимин растягивает губы в легкой улыбке. — Говорил же, передумаешь, — тянет язычок молнии на кофте вниз, снимает вещь, отбрасывая в сторону, берётся за ворот футболки, решая не затягивать с обнажением, переменчивость Сары пора обрезать у корней. — Давай остановимся на этом, — отвлекаясь от созерцания мужского лица, укладывает ладони на мускулистые широкие плечи, уходит в отрицание. — Нам стоит… — Прекращай, твои сдерживающие установки бесят, — нагло перебив, поднимается на ноги, подбирая с пола кофту, не день, а сплошное разочарование. — Пускай, мне надоело. Приберись здесь, мертвецов заберёт позже вторая смена. — Позволь объяснить. Наш уговор в силе, так? — волнительно запахнув халат, скрывая наготу, задаёт последний волнующий вопрос, дела сердечные уходят на второй план. — Когда дашь мне, тогда придёт в силу, хватит вытирать об меня ноги, ты в собственных чувствах, как в паутине, возомнила из себя черт пойми кого, влезая и трактуя мои, — не смотря уходит, громко хлопнув дверью, забывая о панаме, с которой никогда не расставался. — Черт, — поднимает панаму двумя пальцами, козырёк неудачно измазался в крови, пролежав в естественной луже не численное количество времени.

***

      Консильери увесисто качает рукой, закуривая сигарету на крыльце, денёк солнечный, располагающий, ничего не предвещает беды. Нам сдержанно глядит на пустое место на парковке, между черной бехой и мустангом, бросает короткий взгляд на циферблат, часовая стрелка плавно переваливает за двенадцать. Терпеливо ждёт, ходит со стороны в сторону, ожидая возвращения пропажи. Наконец ворота особняка расходятся, белый автомобиль выруливает на территорию, отчасти неловко паркуется, не выворачивая при остановке колёса. Шатен перфекционист по отношению автомобиля, что-то идёт не так. — Ты сегодня поздно проснулся, — доносится голос за спиной, принуждая блондина резко обернуться, Мочи в домашней одежде и тапочках переступает через порог, придерживая пальцами чашку ароматного кофе. — Кого хрена? — если Чимин все время был в доме, то кто же за рулём его тачки? Из автомобиля показывается вороная макушка, Юнги спокойно закрывает за собой дверцу, блокируя машину. — Мочи, с ней все в порядке, на сервисе заменили колодки, — снайпер прозрачно информирует главного его отряда, отдавая ключи шатену прямо в руки, поклонившись. — Отлично, зайди в дом, позавтракаешь со мной, — хлопает подчинённого по плечу, хваля за отлично выполненную работу. — Есть, — Юнги кланяется консильери и ступает полноправно за порог особняка, тихо присвистнув. Здесь он впервые, все кажется таким огромным, вычурным. — С каких пор он гоняет на бентли? — недоверчиво прищуривается Ким, сомневаясь в достоверности увиденного. — Твоя спальня была пуста сегодня. — За пленницей поручено смотреть мне, ведь так? Рад, что ты хорошенько отдохнул, скоро возвращаемся в привычный ритм, — Мочи обиженно качает головой, сёрбнув из чашки ледяной кофе, отвратительно. — Где панама? — ненавязчиво устраивает допрос консильери, желая докопаться до правды, Мочи никогда не выходит в свет без неё, она будто часть тела снайпера. Шатеном чертыхнуло, благо незаметно, он совсем о ней забыл, прекрасно осознавая где оставил, с кем. — Прекращай, ты сам не свой сегодня, — закатывает глаза, расслабленно уходя внутрь, оставляя друга наедине с недосказанностью. Чашка в ладони трескает, глаза чернеют от злости, надо же было так бестолково просчитаться. — Где же ты был? — Ким тушит сигарету в пепельнице, выбрасывая наполовину скуренный окурок, докурить до фильтра резко пропало желание. В белокурой голове мелькает безумная мысль, Нам достаёт из кармана телефон и проверяет звонки, последний принятый вызов из штатного номера, вот только последние цифры довольно подозрительные, больно похожи на соседний с Унтаганом округ. Намджун вопреки всему присаживается в кресло на свежем воздухе и сбрасывает номер хакеру, требуя в сжатые сроки пробить владельца и название компании, если такая имеется. Осталось только ждать с моря погоды, что Наму совсем не сопутствует, ответы нужны прямо сейчас.

***

      Солнечные лучи с легкостью озаряют помещение, пробираясь сквозь тонкую вуаль занавески, парень резко открывает глаза, спросонья почувствовав горячее прикосновение на татуированной груди. Пальчики Кан подрагивали в дремах, редко легко царапая загорелую плотную кожу, ее оголенное плечо немного выглядывает из-под одеяла, манит зависимый взгляд увидеть гораздо больше, умиротворенное личико сияет в ярком свете, искусанные зацелованные губы приоткрыты, блондинка дышит еле слышно, иногда сдувая с лица одиночные тончайшие пряди. Белокурые локоны переливаются, подобно шёлку скользят по темной ткани наволочки, кончики окутали подушечки длинных пальцев парня, словно он играл с ними во сне. Недосягаемая мечта сбылась, она здесь, рядом с ним, в широкой постели более не одиноко, повсюду сладкий аромат зефира и весенних цветов, в воздухе витает она, заполняя абсолютно все пространство. — Утро наконец-то доброе, — хрипит низко брюнет, накрывая хрупкую маленькую ладонь своей широкой. Большие голубые аквамарины плавно распахиваются со взмахом длинных густых ресниц, пересекаясь с пристальным изучающим взглядом, Чон завороженно пялится, боясь моргнуть и узнать, что происходящее банальная иллюзия, больная фантазия безумного ума. — Ты что-то сказал? — шепчет Сона, приподнимая уголки губ вверх, пытаясь не растягивать во все тридцать два от переполняющих эмоций радости видеть Цербера таким нежным, живым, пронзающим сердце тёплым. — Нет, — чеканит, соскользнув с девичьей ладони, словно пойман на непристойностях. — Переедешь в мою спальню окончательно или предпочитаешь бегать туда-сюда? — Чонгук распахивает одеяло и ногой становится голыми стопами на тёплый паркет, разминая плечи. Подходит к зеркальному шкафу, наслеп хватая первое попавшееся белье. Чувствует себя трусом, побоялся повторить стандартную фразу, ни к чему не обязывающую. Она на расстоянии вытянутой руки, полностью открыта для него, выглядит именно так, как он хотел, как ночами мечтал увидеть воочию. Получая, теряется, не зная, что дальше с этим окрыляющим чувством делать, как контролировать, приглушить. — Ты этого хочешь? — позволяет себе глупо улыбаться, пока брюнет не видит, присаживается на кровати, упираясь спиной в мягкую подушку, натягивает упавшее одеяло на грудь, словно он обнаженной ее никогда не видел, сумеет ненароком разглядеть недозволенное. — Как хочешь, — звучит достаточно резко, натягивая последнюю часть одежды — свободную белую футболку. — Рад, что ты пришла сама, заставлять уже осточертело, — закрывает дверцы шкафа, но не оборачивается, вглядывается в отражение в стекле, наблюдая как счастливая улыбка медленно сползает с девичьего лица. — Вчера ты был таким… — словами не описать, как чувственно касался, как жадно, ненасытно прижимал к себе, оттягивая фееричный момент слияния. Как нежно, заботливо любил её в ванной, позволяя контролировать процесс, выплеснуть накопившиеся эмоции. Каждая деталь въелась в голову, от одной мысли в нос бьет фантомный аромат горькой ванили, места на коже горят по новой от пламенных прикосновений. — Каким? — загадочно спрашивает, шагая в ванную, шумит поток воды из крана, Чон берет в зубы зубную щетку, застывая столбом перед зеркалом, не в силах смотреть на собственное отражение, опускает усталый взгляд к раковине. — Когда ты сможешь говорить откровенно? Без порывов на грани, вот так просто, описывать свои чувства? — Сона кутается в мягкое одеяло, соскальзывая ножками на паркет почти летит собирать брошенные у мраморной ванны предметы одежды, сгребает ком в охапку одной рукой, придерживая произвольный узел на груди. — Из крайности в крайность, то от близости дышать нечем, то от расстояния между нами кислородом перенасыщаемся. — Не ходи вокруг да около, — Чон завершает процесс чистки, шумно сплевывая мятную пену на керамику, вода успешно подчищает за ним, чёткий нервный удар по крану погружает парочку в полную тишину. — Переедешь или нет? — Прямо сейчас вещи перенесу, понял? Ты же вправе только командовать, предлагать должным образом и не думаешь. — Не пыхти, — оборачивается, созерцая привлекательную картину, Сона притягательно одевается, халатик поверх белья на запах завязывает, ложбинку груди открытой оставляет, облизнуться вынуждает. — Важен только результат, — Чонгук и не предполагает, насколько окажется прав. — Бестия, иди ко мне, — манит пальцем, подтягивая излюбленное тело невидимыми нитями. — Бегу, волосы назад, — Сона гордо усмехается, бросая громоздкое одеяло к ногам, протягивает руку навстречу, призывая притянуть самому, раз так не терпится. — Горделивость меня заводит, — Чонгук по-мужски хватает девичье запястье и рывком впечатывает блондинку в свою стальную грудь, крепко переплетая пальцы на талии. — Не играй со мной, — тянется за поцелуем, игривую атмосферу в пух и прах разрушает стук в дверь и настойчивый возбужденный голос консильери: — Глава, Тэхен очнулся, — больше посланник не говорит ни слова, за дверью послышались приглушённые отдаляющиеся шаги.       У Сона загораются глаза, услышав хорошие и единственные новости о состоянии кудрявого, что не скрывается от зоркого взора марионов. — С ним все в порядке, — шепчет удовлетворенно Сона, возрадовавшись за другого человека, что в подвале изо дня в день давится слезами, отчаянными надеждами. — Надеюсь, твои догадки правдивы, — нежно целует на прощание, наспех, не растягивая удовольствие, появились неотложное дело. — Иди к себе, — разрывая поцелуй, заправляет светлый локон за ухо, строго возразив взглядом ранее, нежели Сона произнесла очередное прошение на счёт бестиария. Безукоризненно покоряясь властной энергетике, блондинка от бедра покидает пределы спальни Цербера, намереваясь вернуться к непроизнесенному вопросу позже, с продуманным рядом фраз и действий.

***

      В голове гудит, перед глазами белёсый больной глазу потолок, какой-то дурацкий аппарат раздражающе пищит слева, Ким поднимает руку снести раздражитель к чертовой матери, но попытку обрывает воткнутый в вену катетер и не менее бесячий прозрачный силиконовый шнур с прозрачной жидкостью. Свою комнату узнает не сразу, осознание происходящего настигает кудрявого постепенно, воспоминания прошлой ночи проносятся перед глазами, особенно запомнилось взволнованное понимающее лицо консильери и подыхающий под ним грешный крестоносец. От медовых мыслей слабо улыбается, рука обессиленно плюхается поверх одеяла. — О да, — с трудом хрипит, чуть качает головой, облизывая губы, опять настигает обезвоживание, потрудились бы оставить мученику стакан чистой воды на тумбе, никакого расчета на будущее, позорище.       Входная дверь распахивается настежь, Цербер расторопно заходит в помещение, более аккуратно закрывает за собой, взвинченность самочувствие Тэхена не поправит. — Добро пожаловать домой, — глава бредил этим моментом, как скажет бестиарию это в лицо, с гордостью на выжившего посмотрит. Картина на кровати не завораживает, боец более не похож на прежнего главу склада, скорее на то, что от него осталось. Подлатанные раны только начали затягиваться, нездоровая худоба резким уколом сердце пронзает, голубой безжизненный цвет лица кудрявого наталкивает отвернуться, видеть сильного бойца таким беспомощным, слабым, совсем неприятно. Ким оборачивается к нему, смотря стеклянным пустым взглядом, словно не узнает, гадает, кто предстал перед ним. — Как ты? — Чонгук подтягивает стул неподалёку к кровати, незамедлительно садится, сжимая в кулаке родной чужой жетон с гравировкой адского пса и датой, что иной не пополнится, не сейчас. — Дерьмово, — попытка улыбнуться провалилась, походит на слабый оскал маленького волчонка. — Но ты смог это произнести, — лидер приподнимается, помогает Киму поднять голову и надевает жетон на прежнее место, поправляя громоздкой металл, сел четко между грудью, вернулся к законному владельцу. — Твои ребята нашли покой, — уведомляет о потере отряда, парень должен знать. — Там спокойнее, — касается холодного металла, ощущая фантомный прилив сил, с талисманом дышится легче, мир воспринимается иначе, все возвращается на круги своя. Берётся за эмблему как за бесценное сокровище, недостающую часть пазла, кусочек почти мертвого сердца. — Хелли, — переводит взгляд на главу, брюнет шумно садится обратно, глубокие марионы от злости темнеют, в бездну утягивают. — Я хочу её видеть. — Не хочешь, — чеканит Цербер, сжимая кулаки, посланник не в том состоянии, чтобы услышать о предательстве любимой, получить сильнейший удар по доверию, испытать разрыв сердца сразу после пробуждения. Тэхен прошёл семь кругов ада, выдержав испытания с достоинством, но последний, непроходимый восьмой, уготованный падшей женщиной, не осилит. — Поговорим позже, тебе нужен отдых. — Прошу, мне нужно её увидеть, — Тэхен переступает через себя, собирает всю волю в кулак, хватаясь за штанину лидера мертвой хваткой. Глаз не сомкнёт не узнав, что с его луной все в порядке, что любимая в безопасности. — Что с ней? — по нарастающей ярости лидера предчувствует неладное, в груди с адской болью кольнуло, дыхание переняло. — Тэхен, угомонись, — Чон с силой отдирает от штанов крепкий захват, грубо рыча, он не желает ломать бойца окончательно, лишаться сильного бестиария, лучшего в своём деле. Клан превыше всего, Тэхен его неотъемлемая часть. — Цербер, — хмурится Ким, тихо простонав от боли в спине, остановить словом лидера не удалось, кудрявому остается разбито провожать скрывающуюся за дверью спину.       Чонгук неторопливо спускается в подвал, дурацкое предчувствие, слово ошибается, ограждая Тэ от неминуемого, принимает решения отталкиваясь сугубо от своей злости. — Выпускай, — приказывает скучающему рядом Мочи, снайпер бесцветно кивает и проворачивает ключ в железной двери. Громкий скрип вынуждает пленницу вскочить на ноги, бессонная ночь далась непросто, она и не надеялась узнать результаты поиска первой, смиренно приняла участь человека без права голоса. В проеме стоит Цербер собственной персоной, статно возвышается, появился пред ней как кара божья, леденяще вонзаясь чернильным взглядом в беспомощную журналистку. Час настал. Хелли взволнованно водит напуганным взглядом по мужским рукам, выискивая огнестрельное оружие, судорожно выдыхает, он пришёл безоружным, но и недооценивать способности дьявола во плоти не стала, отходя к бетонной стене подальше, прячась в полумраке подобно мыши. — Выходи, — игриво заводит правую руку, постукивая ногтями по литому металлу, — пообщаемся после, как приведёшь себя в порядок, — от злости ни следа, только душащее ощущение недосказанности, Чон начинает стремительно катиться в кипящий котёл сомнений, отбрасывая предрассудки.

***

      Хелли мнётся в кожаном кресле кабинета лидера, заправляет за ухо шелковистые чистые волосы, оттягивая бесформенный блеклый свитер. Чонгук сидит за столом напротив, взгляд все в сторону отводит, одежда Сона на худощавом теле сидят отвратительно, то ли попросту её вещи на журналистке раззадоривают жадность. Лидер не торопится начинать неприятный диалог, выжидает, пока давящая напряжённая тишина не задавит брюнетку подобно мухе. — Он жив? — неуверенно выдаёт Хелл, полосуя отросшими ногтями натянутую кожу подлокотников, от липкого смиряющего взора вжимает голову в плечи, воспринимая кресло электрическим стулом, добру не быть. — Жив, — неохотно выдаёт, подавляя тягу затолкать длинный язык журналистки в глотку поглубже, не затягивать. — Твоя удивительно точная наводка помогла его отыскать, — прозрачный намёк не остается незамеченным, спасая, закопала себя в сыпучие пески по уши. Хелли дрожит от страха, мысли путаются, все отговорки для посланника послышатся пустым звуком, факты на лицо, причастна. Серые глаза заблестели с припозднившимся осознанием, что Тэхен здесь, в этом особняке, совсем рядом и дышит полной грудью, жив. Одними губами благодарит господа, прокручивает в мыслях заученную, отскакивающую от зубов молитву. — Здесь не храм, не смей молиться, — Чонгук заносит руку и с грохотом отыгрывается на дереве, стаканы сбоку задрожали с характерным тихим тонким звоном. Журналистка от неожиданности давится слюной, движение губ прерывая, безобидные вещи для лидера как нарушение строгих правил воспринимается. Чон вопреки страху в очах напротив считывает сияющее безграничное счастье, Хелли подобно цветку расцветает, только услышав о том, что Тэ может быть рядом, в безопасности. — Если любишь, зачем сдала? Зачем оградила от себя? — Я этого не делала, — шепчет, не воспринимая обвинение за оскорбление, больше нет. — Ни за что не отказалась бы от него, хотела сбежать вначале, исчезнуть, но не сейчас, больше нет. Тэхен подарил мне надежду, новую жизнь, шанс взаимности. Никто мне не ближе, никто так не дорог. Его я не готова терять, пускай даже он откажется от меня, моя любовь не погаснет. — Ты сирота, — прокручивает вариации, попытки вынудить больше информации, понять истинный мотив. — Кто знал о твоей связи с Тэхеном? На работе, друзья? Что ты несколько лет провела в полном одиночестве я в жизни не поверю, тебя подтолкнули, — в осторожности подчинённого нет причин не сомневаться, Ким где-то облажался, бездумно слепо охотясь на журналистку.       Хелли опускает взор в пол, скрывая расширенные зрачки и выпученные глаза от удивления и появившиеся злости, знала только ОНА. Как Сара могла так поступить? А главное — зачем захотела их разлучить, разбить нерушимую связь, безжалостно погубить Тэхена. — Говори! — Чонгук учуял неладное, от журналистки повеяло негативом, тонкие пальчики с силой вонзились в покрытие кресла, синевой покрылись. — Не молчи, блять!       У Хелл в мыслях на повторе «звонок, звонок, звонок», сомнений нет, она её предала. Уже не слышит агрессивные ругательства Цербера, не чувствует страх перед самым жутким человеком на земле, не чувствует ничего кроме адски ноющего сердца, что разбивается на мельчайшие осколки, переставая биться. В тумане подводится, в висках настоятельно давит, пульс критично подскакивает, мандраж по телу выдаёт тревогу, трясущаяся ладонь журналистки судорожно хватает стакан с водой, осушает до дна, плавно возвращает посуду на место. Чонгук хмуро замолкает, позволяет влагу проглотить, Хелли что-то вспомнила, эта глупая девчонка оказалась невиновна. Чон проклинает способность чувствовать людей, сканировать замешательство, ведь оно ни раз подводило, но утвердительно трезвонит именно в данный момент. — Почему Тэхен? — опечалено пускает крупную слезу, упирается ладошками в стол, машет головой, в попытках выбросить гнусные мысли из головы. — Кто это, Хелли? — Чон вопреки своей безэмоциональности и былой безграничной ненависти к девушке, верит увиденному, аккуратно касается девичьего запястья, выдёргивая из пространствия, возвращает в реальность. — Кто поспособствовал моей жестокости к тебе? — уверенные речи Сона сыграли ключевую роль, Чон смягчается, сострадает, разрывается узнать порочную правду, хоть информация и докажет, что глава грубо ошибался.       Не простит, за любовь нужно бороться, нужно единственное сильное чувство сохранить. За, будь они неладны, посланников смерти, за Тэхена. — Сара, я отведу тебя к ней прямо сейчас, — уверенно отвечает Хелл, переполнена ненавистью и желанием отмщения, поднимает заплаканный взгляд к тёмным понимающим марионам, накрывая ладонь Цербера своей, словно не сомневается — он не оттолкнёт, лидер ей верит. Каждый пережил исчезновение бестиария по-своему, сполна настрадался, осуждать главу не за что, он защищал свою семью, своё громкое имя. — Выдвигаемся, — чеканит Чон, наспех вскакивает на ноги, огибая стол, окольцовывает руку девушки, но уже аккуратней, без грубости, волоча рыдающую за собой, эти слёзы иные, кромсают слух, она такого отношения не заслужила, Хелли оказалась козлом отпущения, его невинной жертвой.       Цербер и журналистка стоят у запертой двери особняка, небанальная картина, нестандартная парочка. Чон усмехается иронии, отстранённо бросая зоркий взгляд в сторону разгневанной Хелл, что без остановки жмёт на звонок, готов поклясться, если на звонок не откликнутся, она начнёт напролом выбивать двери. — К черту, — вводит заученный код, а Чон удивленно возводит брови вверх, женщины странные существа. Переступая порог, глава встречается с дулом пистолетов своих двух бойцов, при виде лидера посланники тушуются, тут же опуская оружие и по струнке низко кланяются. — Вон! — командует старший, закипая. Мочи знал о Саре, утаил о её существовании, доверие к нему напрочь стирается из памяти, снайпер с грохотом пал в его глазах. Дверь за спиной шумно закрывается, а Хелли тут же бросается в спальню, брюнет с трудом за её порывом успевает.       Журналистка застаёт крайне удивлённую Сару у зеркала, марафет наводит, ядовитая змея. — Хелли, — былая счастливая улыбка сползает с лица, когда Хелли нервно смеётся в ответ, прожигая ненавистным взором подругу. — Не подумала бы, даже не представляла! — выкрикивает брюнетка, желая выплеснуть всю ненависть раньше, чем Цербер спустит курок. — Это была ты! Ты позвонила в полицию! Ты чуть не убила его, стерва! Не погубила меня! — гневно истошно орет, ни намёка на слёзы, Хелли теряет привязанность к близкому человеку, её больше не существует. — Я хотела нас спасти, только спасти, — Сара мучительно плачет, пелена перед глазами застилает обзор, сердце падает камнем в пятки, раскалывается, видит лишь силуэт подруги и вошедшего парня, очертания до боли знакомы, пазл не складывается, в истерике не вспомнится. — Ты втянула меня в это, кто-то должен был попытаться! Тэхен запудрил тебе мозги, заставил встать на его сторону! — Заткнись, не произноси его имя своим гадким языком, завали своё лживое ебало, поняла?! Ты знала, что я в плену доживаю последние дни и не подумала все исправить, оставила одну погибать, решила умыть руки! Ты мертва для меня! Видеть тебя больше не хочу!       Церберу надоедают крикливые девушки, бестолковые переговоры ни к чему не приведут, радует только одно — виновник найден и больше ничего не важно. — Хелли, отойди, — властно произносит, перезаряжая пистолет, довольно болтовни. Журналистка без капли жалости отступает в сторону, позволяя Церберу вершить правосудие. — Глава! — в комнату забегает взвинченный Мочи, закрывает собой напуганную до ужаса Сару, сжимая в ладони мобильный телефон. Свист шин мерина во дворе особняка и лицо Хелли на сиденье штурмана расставили все на свои места — крысу отыскали. Чимин выбрал защитить, поступить по совести, не будь он так неравнодушен, сильные чувства заглушают разум, губят. Журналистка грустно усмехается, как очевидно, подруга нашла под чьим крылом перегреться, браво. Размашисто хлопает в ладоши, не разрывая зрительного контакта с предательницей, она погубит и снайпера, разрушает всех вокруг, думая сугубо о себе.       Марионы от ярости чернеют, лидер направляет дуло хаклера в лоб Мочи, приглушая гонг в груди, колебаниям нет места, он обязан. Чимин прекрасно осознает, что все кончено, прощается с главой легкой улыбкой, с их новым миром, который не суждено увидеть воочию. Впервые Пак не боится поступить правильно, не боится бороться за то, что зовётся любовью, за ту, что пухлыми красивыми губами вдохнула в него жизнь, разбудила смысл, что так давно потерял в четырёх стенах тюрьмы. Отмщение больше не важно, все вокруг потеряло значимость, кроме неё, той, что дышит в затылок, шепча: «прости меня». Мочи заводит руку за спину и сжимает хрупкую девичью ладонь, удерживающую в ответ, они примут должное наказание, вместе. — Прощай, мое счастье, — в глубоком голосе прощение, тёплое отчаянное прощание, звучат два громких выстрела, выпуская проворные пули, рука не дрогнула, в сердце не екнуло. Хелли падает на пол, рыдая закрывает лицо, смирившись с потерей. Цербер тяжёлыми шагами настигает умершего собрата и присаживается на корточки, закрывая открытые глаза друга, застывших в глубокой печали. Ласково поправляет взъерошенную челку, касаясь горячими губами ещё тёплого лба, покрытого кляксами крови. — Покойся с миром, друг мой, — срывает с шеи парня жетон, отрывая последнее, что их связывало, сует в карман спортивных штанов, воспоминания о друге останутся с ним навечно, пока душа не покинет тело, пока они не встретятся вновь. Чонгук пронесёт эту ношу сквозь года, мечась в самобичевании и боли потери, что продлится бесчисленную вечность. Скреплённые руки двоих привлекают рассеянное внимание, лидер принимает решение похоронить пару вместе. Мочи сделал свой выбор задолго до рокового момента. За окном расцветает кровавый закат, провожая бестиария в последний путь, громыхает блестящая молния, вонзается в почву в сопровождении крупных капель дождя, переходящего в проливной ливень, небеса по нему чувственно плачут. Память не погибает.       Чонгук поднимает на руки бьющуюся в истерике Хелли, не позволяя попрощаться с усопшей подругой, спешно покидает окрестности особняка, журналистка клянётся, что не вернётся сюда никогда. — Кажется, больше некому молиться, — разбито выдаёт Хелл, разрушая удушающую тишину, глядя на несущиеся мимо автомобили. Жизнь скоротечна, непредсказуема, жестока. — Мы должны двигаться дальше, — бесцветно произносит Чон, выжимая педаль газа, уже не помня, как они оказались в машине. — Во имя… — Во имя посланников смерти, — перебивает четко Хелли, смахивая горькие слёзы, на лице лидера расцветает довольная грустная улыбка. Во имя посланников смерти. Боль горючая на вкус, обжигающая, с чёткими нотами терпкой ванили.