Поцелованный смертью

Консильери напряжённо прожигает взглядом мобильный телефон, лежащий на обеденном столе, глава сбоку отрешенно покачивается на стуле — слова друга не впечатлили. — И что меня шокирует? — скептически выгибает бровь, минутная тишина и бездействие блондина раздражают. — Элл успел отыскать эту запись до гениального решения Сонвона со связью, — напряжённо выдыхает Нам, нажимая на кнопку пуска. Звонок не обрезал, пускай слышит все от начала до конца. Цербер шумно подаётся вперёд, ударяя передними поднятыми ранее ножками стула о кафель. Зрачки наливаются свинцом, широкие ладони впиваются в ребро стола, сжимая до раздражающего скрипа лакированной поверхности. Запись останавливается после отчаянного крика, динамик затихает. — Я знаю его два года, где гарантии, что она не пиздит? — выражается, озлобленный услышанным. Хосок полицейский? Невозможно. — Чимин принял вызов, — называет усопшего по имени, в кличке больше нет надобности. — И скрыл это от меня, если он поверил, то на ложь не похоже. Под страхом смерти не лгут, — в душе Намджун надеется, что Суа выжила, живучая ведь тварина, так просто не сдастся. — Если слова о нападении правда, его нужно убрать. Границы города патрулируют, отряд незаметно не выберется. — Я пойду один, — уверенно выдвигает свою кандидатуру, на полном серьезе ступая ближе на шаг неизвестности. — Тэхена хватило, придумаем другой вариант, — Чонгук отказывается слушать бредовые затеи, толкая ногами стул, подводясь. — Глава, мы можем опоздать и тогда под угрозой окажемся все, — перехватывает лидера за предплечье, останавливая. — Медлить нельзя, нужно наверстать упущенное время. — Тебя я не потеряю, ясно? Сиди на жопе ровно, не выводи меня, — грубо стряхивает чужую ладонь с руки, уходя в зал, садится на диван, нервно переключая скучные каналы. Более бредового предложения не слышал, не стоило и пытаться убедить непоколебимого главу отпустить своего лучшего бойца на верную смерть. Глава не готов терять больше никого, выйдет из ситуации без вынужденных мер, к черту спешку. — Я справлюсь, в бою никогда не подводил, — оборачивается блондин, расплываясь в улыбке, выглядит треснуто, натянуто, в плачевном убеждении ему нет равных. — Принесёшь мне чёткий, идеальный план пересечения границы — отпущу. Как ты сделаешь это в одиночку, без интернета — твоя забота, — с полной уверенностью, что консильери обломится и угомонится, толкает весьма рациональное ответное предложение. Нам немой рыбой приоткрывает губы, но конструктивного ничего в мозгу не собирается, молча отворачивается, пора проявить смекалку и воображение, если Суа выжила, то стоит попытаться. Хосок тот ещё фрукт, продумать стоит не только трудности на границе столицы. Хелли весело бежит по ступенькам вниз, на последней спотыкается, но удерживается на ногах, Сона позади пропускает подавленный в кулаке смешок. Журналистка с гордостью расставляет руки в боки, ослепляя парней белоснежной счастливой улыбкой. — Курнула? — Чонгуку спектакль приходится не по душе, журналистка иногда не дружит головой. — Пойди съешь что-нибудь, попустит. — Никто не курил, — машет отрицательно появившаяся на горизонте блондинка и становится у лестницы, глядя наверх. На перилах появляется длинная мужская ладонь, Ким неторопливо считает ступеньки, но идёт ровно, старается, как восстанавливающийся инвалид делает свои заветные первые шаги. — Утро доброе, — слабо улыбается, по достижению тёмных половиц заводит руки за спину, незаметно хватаясь за кончик перил, устоять так же ровно и скрыть секундную потерю координации. — А где Мочи? Я ему косяк все ещё торчу, небось пыхтит все эти дни со злости, — любопытно осматривается, все в помещении тут же мрачнеют. Чон вопросительно выгибает бровь, задавая немой вопрос Хелли, за три дня не удосужилась рассказать кудрявому о важном, печальном событии. — Не злиться, — резко и грубо отзывается консильери, с силой почесав локоть, будто его мошкара укусами мучает. — Мочи и его девчонки больше нет. — Прикола не оценил, — пришла очередь Тэ недовольно на всех пялиться, по серьёзным и расстроенным лицам понимает, что шуткам нет места. — Как? — понуро вздыхает, особняк без шумного шутника будто опустел. — Я их пристрелил, — Цербер отвечает холодно, ровно, без доли вины и неловкости. — Сара проинформировала полицию о твоём местонахождении, а он её прикрыл, несмотря на то, что Хелли оказалась крайней. — Что значит «крайней»? — кудрявый с подозрением глядит на Хелл, что глаза прячет, контакта любого избегает, помалкивая в тряпочку. — Она позвонила с её телефона, сопоставь факты и делай выводы, — Чонгук упускает возможность разжёвывать парню информацию как ребёнку, он слаб, но ума не лишился, легко догадается сам. — Как ты оказалась в особняке? — от злости и умалчивания любимой сила в ногах появляется, к брюнетке подходит, за подбородок двумя пальцами берётся, вверх поднимая, чтобы в глаза смотрела, солгать не смогла. — Говори! — рычит, наплевав на лишние пары глаз, все причастны, только он остается в неведении. — Меня взяли в плен, как предателя, чтобы найти тебя, — сглатывает брюнетка, пальцы бестиария давят все сильнее, норовят в челюсть впиться, мышцу прорвать. — Не бесись, Хелли помогла тебя найти, — Сона ступает к резко возбужденному Киму, тот протягивает руку в её сторону, останавливая шаги. — Почему не сказала? Над тобой издевались, пытали? Язык проглотила? Отвечай! — Я поверил Мочи, полагаясь на его трактовку, она достаточно натерпелась не для того, чтобы ты стоял и орал, — Цербер становится на ноги, готовясь к ожидаемой реакции подчинённого — гнев. — Ты поднял на неё руку? — Ким оборачивается, прожигая главу помутневшими от ярости зеницами. — Тэхен, — Хелли хватает парня за плечи, остановить грубейшую ошибку, не дать бездумно напасть на лидера с кулаками, он не в лучшей форме, Цербер не тот, кто рукоприкладство стерпит. — Постараешься отметелить меня когда восстановишься, а пока прими мои извинения, я сделал поспешные выводы, — Чонгуку озвучивать раскаяние очень не сопутствовало, но и гордо воротить носом и отнекиваться — не комильфо, истинный правитель признаёт свои ошибки, если должен — извинится, в этом нет ничего постыдного, нет слабости. Тэхен неспеша подходит к дивану, шаркая тапочками по дереву, и садится на край, потирая пальцами подбородок, задумчиво задерживается на воображаемой точке в стене. — Терпел все гнусные пытки, лишь бы с ней ничего не произошло, а сейчас вы говорите, что она провела дни вдали от меня точно так же? — Нет, я заботилась! — поднимает руку Сона, как прилежная ученица, в попытках разбавить и унять затянувшееся фантазирование Кима. — Во время войны не бывает иначе, — Хелли присаживается на колени, накрывая ладонь парня своей, — Цербер был готов на все, чтобы тебя найти, даже пленить. На первый взгляд все выглядело именно так и факты на лицо, просто Сара схитрила. Он убил одного из своих близких и Сару, отомстив за тебя, за меня. Не это ли настоящий достойный поступок? — заглядывает в ореховые глаза, Ким смягчается, шмыгнув носом. Грехи главы перед ним отмолены, из уст Хелли звучит иначе, убедительно. — Все равно отметелю, — бурчит под нос, а Чон слабо хлопает бестиария по плечу, его взрывной характер даёт о себе знать, на его месте тоже не спустил бы с рук, любимая женщина, её нужно защищать, достойно уважения, но пускай не забывается. — Что в Унтагане творится? — включает телевизор, желая переключиться, благодарность и ненависть к главе спутываются в тугой клубок, решает не зацикливаться, пока он еле ходячий, вопрос окончательно не закрыть. Ведущая гордо с улыбкой вещает, уговаривает сохранять спокойствие, нахваливая оборону страны, навешивая заученный текст доверчивым отчаявшимся гражданам. Ким скептически клацает каналы, где показывают ровным счётом идентичные вещи, только лица со счастливых на грустные меняются. — Словно ничего и не изменилось, — тянется указательным пальцем выключить скучный телевизор, как Чон останавливает его протянутой рукой, резко обернувшись к ранее не привлекающему внимание экрану. «В столице активно проводят массовое голосование, используя подручные средства в виде тканей, картона и красок. Опустевшие улицы заполоняют зашторенные плакатами окна и разукрашенные граффити стены, призывающие власть остепениться. Важную роль сыграло заявление Цербера о национальном голосовании о казни представителя власти, чиновника Кан Сонвона. Несмотря на лишение связи граждане решают донести свой законный голос террористам». На дисплее мелькают кадры с центральной улицы, ранее нетронутые отшпаклеванные идеальные стены изрисованы красными крестами, чёрными мордами адских псов, как основу используется логотип клана, свежая краска из баллончиков подтекает, но Чон отчётливо считывает единственное повторяющиеся по всему периметру свободного огромного холста слово. — Казнить, — ухмыляется Чонгук, произнося одними губами. План сработал, народ ополчился, их решение ясно как белый день. Восстание стало не просто захватом территории террористами, посланники вышли на новую ступень — общепризнанная власть. — Что-то можешь, — бурчит под нос консильери, вспоминая лидера митинга, имени девушки уже не вспомнит, её решительность вышла за рамки мирного митинга. Хорошая работа. — Консильери, кажется, у нас есть результат голосования, не так ли? — весело оборачивается брюнет, складывая руки на груди. — Пора отправить нашему врагу последнее послание. — Есть, — Намджун коротко кивает, поднимаясь на ноги, лидер пошёл на риск и он окупился, несмотря на скептицизм блондина, его вера в осведомлённые общество помогла победить в последнем сражении перед финальной битвой, чиновник остался без какой-либо поддержки, на лживых обещаниях далеко заехать не удалось. — Глава, я пойду с ним, — оживляется Ким, старается звучать напористо и убедительно, Цербер одаривает кудрявого строгим недовольным взглядом, не желая банально озвучивать причины очевидного отказа. — До скорого, — блондин попутно набирает Юнги, покидая окрестности дома через входную дверь. Попутчика ждать не придётся, Тэхен останется здесь, вопреки ярому желанию поучаствовать. — Цербер, — улыбчиво обращается Сона, пряча руки за спину, пальцы борются кто сильнее сожмёт остальные, волнение подшатывает уверенность. — На минутку, — косится в сторону заднего двора, где ни единой живой души. Чонгук молча становится на ноги, девушка очень быстро соскучилась по нему, что не может не радовать. Парочка присаживается у подножья одного из дальних деревьев, Сона предпочла расположиться напротив, несмотря на предложения погреть ягодицами мужские бёдра. Выжидающий задорный взгляд подначивает, призывает озвучить причину уединения, блондинка терзает губы зубами, ковыряя траву указательным пальцем, трудно до потери пульса, слов правильных не подобрать, безумно волнуется, опасается негативной реакции. Чонгук все ещё не сказал ни единого слова о любви, о том, что конкретно испытывает к ней, полной уверенности принятия нет, брюнет может разозлиться, потерять контроль. Единственный шанс признаться, пока Цербер не отправился на войну, не погрузился в сражения с головой, одному Богу известно, вернётся ли он домой живым. Казалось, удалось накопить смелость, заучить подобранную речь, прогнать текст до идеала, все ночные старания испаряются вмиг, в реальности язык не поворачивается и звука издать. — Так нетерпелива? — играет бровями, проводит тыльной стороной ладони по гладенькой ноге, полагая, что Сона флиртует, возжелала остаться наедине после хороших новостей, порадовать ещё раз за день, начало утра выдалось страстным и утомительным, от одних мыслей твердеет в штанах, его цветочек возбуждает пуще прежнего с каждым днём. Забирается длинными пальцами под подол шорт, продираясь к внутренней стороне бедра. — Чонгук, — вздыхает Кан, немного отсаживаясь, рука парня благополучно соскальзывает обратно ближе к коленке. Длинные ресницы плавно опускаются вниз, пухлые губы превращаются в скупую полосу, выдаёт смятение как на ладони. Чон откидывается спиной на ствол дерева, задумчиво пялится на красивое побледневшее лицо, мечется в предрассудках, поспешил с выводами, бестия не в духе. — Я должна кое в чем признаться, — шумно сглатывает, внутри сердце по рёбрам тарабанит, кости до ноющей боли крутит, горло от собственного голоса вот-вот разорвётся, сознание теряя. Тело брюнета оперативно напрягается, пальцы в нежную кожу впиваются, ногтями полосуют, темные омуты чернеют, даже не услышав причины гневом наливаются, ненависть к сюрпризам разрушает былой нейтральный настрой. Настоятельно молчит, не моргая, полностью на блондинке сосредотачивается, каждую незначительную эмоцию поймать, ни одного движения лицевых мышц не упустить. — Я беременна, — хрипло шепчет, трупно замирая, аквамарины застывают в пустом взгляде, страх переполняет, вбивает глубоко в землю, заживо хоронит. — Что? — хмуро сводит густые брови, и не надеясь, что послышалось, слух у главы отменный, профессиональный музыкант позавидует. — Как давно? — нервно облизывает губы, наклоняясь к девушке ближе, сцепляет руки в замок, глаза сужаются в недовольном прищуре. Шок настигает постепенно, вовремя берет себя в руки, прогоняя вариации лишения проблемы. — Кто знает об этом? — продолжает напористо допрашивать, бесится, ведь Сона молчит с каменным лицом, опущенным к земле. — Мисс Дан предоставила мне тест, пара недель, та ночь на ферме… — срок небольшой, месяца не прошло, новая жизнь только зародилась в ней, что ни на шутку пугает, привязывает к брюнету навсегда, кровь мешает, уровень контакта на пике, и с волнением не совладать. Никак не примет тот факт, что частичку Чонгука в себе носит, машинально прикасается к животу ладонью, будто крохотное сердце сумеет почувствовать. — Дерьмо, — гневно ругается, проводит по лицу широкой ладонью, обдумывая последующий шаг решения проблемы. Беременная девушка не входила в его планы, война на носу, растет маленькая опаснейшая угроза, которую оперативно придётся предотвратить, ребёнок — огромный изъян, слабое место в обороне. Чонгуку не нужны дети, не сейчас, абсолютно не вовремя. — Я решу этот вопрос, ты обязана была сказать мне сразу, найти доктора в данный период почти нереально, зачем тянула? — перебрасывает агрессию на девушку, грудной рык срывается с уст, максимально тугое положение. — Ты погубишь его? — небесные глаза покрываются пеленой, от одной мысли, что ребёнка не станет, дурно, плод их тёплой связи исчезнет, умрет, так и не увидев солнечного света. Как отец может осознанно безжалостно уничтожить свою кровинку? — Срок маленький, это все ещё просто оплодотворенный маленький шарик, он ничего не почувствует, абсолютно, — бесцветно объясняет Чонгук и поднимается на ноги, нельзя терять ни минуты, нужно отыскать гинеколога любым доступным способом. — Ш-шарик? — запинается, опечалено ухмыльнувшись, хуже быть не может. Цербер не предаёт свои отвратительные привычки, холоден не только ко взрослым людям, но и к собственному дитя, не испытывает ни капли сожаления или же радости, не чувствует абсолютно ничего. Нет никакой чертовой любви, Чонгук любит только себя и безграничное эго победителя. На что только возлагала надежды? На счастливое лицо напротив и радостные возгласы? Как наивно, глупо. Жалеет, что рассказала, необдуманно нарекла ребёнка на погибель. — Ты охренел?! — подскакивает на ноги, с дуру толкая брюнета в грудь. — Закрой рот, не смей орать на меня! — утробно угрожающе рычит, предупредительно тыча в блондинку указательным пальцем, поклялся, что не ударит ее больше никогда, не сможет причинить физическую боль вновь. — Иди в спальню, не смей никому говорить об этом, поняла? Быстро! — Пошёл к черту, ублюдок! — отвешивает хлёсткую пощечину, роняя одинокую горькую слезу, сдержаться от рычаний не удалось, сердце рвётся в ошмётки, неистово болит обжигающей болью, все яркие чувства к Чону меркнут, туман влюблённости рассеивается, полюбить монстра — начать копать могилу. Место удара покраснело, запылало алым оттенком, четко проглядываются пальцы на загорелой коже, немного опухшим объёмным следом. — Прекрати! Ты понятия не имеешь в каком я положении сейчас, нельзя полагаться только на знаки судьбы. Помолись, как обычно это делаешь, может тогда спишу твой поступок! — грубо хватает за плечи, добротно тряхнув хрупким телом словно марионеткой. Не хотел так поступать с ней, расстраивать, возвращаться к началу с угрозами, но выбора нет, Сона придётся принять его решение, покорно смириться. Неприятно видеть дорогую сердцу девушку разбитой, сделает все, чтобы вернуть красивую счастливую улыбку, вернёт все на круги своя, когда этому ночному кошмару придёт конец. — Не прикасайся ко мне! Не волнуйся, буду проклинать тебя до тех пор, пока не взойдёт Луна! — выбравшись с цепкого хвата, убегает, на ходу с силой вытирает солёные дорожки со щёк. Чонгук пожалеет о содеянном, подавится одиночеством. — Дерьмо, дерьмо! — яростно кричит, возводя голову к небу, их отношения рушатся подобно карточному домику, все старания на пути к податливой, нежной Сона стираются с лица земли, Чон благополучно вернулся к началу пути, застревая в рутине злости и сожалений. Чувствует, что теряет её, отдаляется, стоит избавиться от ребёнка как можно скорее, пока не стало слишком поздно. *** Сона меряет шагами коридор, не отходя от двери спальни Тэхена, за которой фен шумит долгие десять минут. Все мужчины в доме расположись в кабинете Цербера, обсуждая последующие ходы в войне, что закончится совсем скоро, смерть в спину дышит, итог сражения положит новую жизнь в Унтагане, либо обезглавит всех, кто оказался на стороне посланников. Гибель преследует Сона повсюду, терпение на исходе, ещё одного родного человека отказывается терять, есть шанс спасти, не примет отказ от ребёнка как приговор, никогда. Чонгуку не подвластно ее тело, только она вправе решать как поступить. Шум по ту сторону прекращается, несколько приглушённых шагов и дверь отворяется, Хелл удивленно ахает, увидев неожиданную гостью на пороге, Кан шикает на брюнетку, без разрешения входит в помещение, закрывая дверь на щелчок. — У меня мало времени, слушай внимательно, — говорит быстро, уверенно, достаточно доходчиво, Хелли молча кивает, полагая, что глупые вопросы не уместны. — Мне нужны ключи от машины Тэхена, прямо сейчас. — Ты хочешь сбежать? Рехнулась? — Хелли не хочет принимать в побеге никакого участия, больше ни дня в подвале, ни дня без Тэхена, никогда. — Ты мне должна, помнишь? — напоминает о сделке, пришло время журналистке платить по счетам. — Скажи почему бежишь, — Хелли лезет в тумбочку у кровати, зная, где именно любимый прячет ключи, между ними полное доверие, чувствует, что совершает огромную ошибку, предаёт их связь, подставляет. Притворяется, что ищет, нарочно толкая пальцами ключи вглубь выдвижной полки. — Я беременна, Цербер убьёт ребёнка, возможно завтра, не могу этого допустить. Прошу, дай мне чертовы ключи, — нервозно топчется на месте, старается не зарыдать вновь, не передумать. Чонгук ей нужен, она нужна ему, её побег навсегда вычеркнет темные омуты из памяти, брюнет останется только образом в голове, воспоминанием. — Если откажешь, то я не дам тебе жизни в этом доме, — переходит на угрозы, теряя надежду получить ключ к свободе убеждениями. — Я отвлеку охрану, ты знаешь, где спрятаться? — Хелли от услышанного млеет, обязана помочь, ребёнок ни в чем не виноват, Сона так же не должна переживать огромную потерю. — Дом, где раньше жила, восточная улица, номер девяносто три, ключи под правым вторым горшочком цветов, там есть деньги, запомнила? — сует в трясущиеся руки ключи и сверху накрывает своей, поддерживающе сжимая. — Да, — сорванным голосом отвечает Кан, принимая тёплые прощальные объятия. — Спасибо, не признавайся, что помогла, солги, что я украла ключи, — чувственно чмокает девушку в лоб и тихо выходит в коридор, Хелли бежит следом, на ходу придумывая вескую причину для охраны покинуть пост. — Во время сходки все должны находиться в горячей точке, охрану особняка усилить, Тэхен, доверяю защиту девочек тебе, произойти может что угодно, будь готов, — раздаёт указания Цербер, отпивая немного виски из холодного стакана, парни на диване молча кивают, одновременно закуривая. Чонгук бросает взгляд на яркую Луну в окне, тут же вспоминает слова Сона о проклятиях, должно быть устала от рыданий и глубоко спит, истерики выматывают, особенно переменчивых, беременных женщин. Хочет поскорее закончить сбор и обнять её, искоренить метание бомб между ними. Нутро призывает опустить взгляд, Чон машинально ступает вперёд, окинув взглядом пустой двор. — Какого хера? — удивленно шепчет, замечая медленное движение ворот, ограда плавно открывается. — Какого хера?! — осматривается детальнее, ни одного бойца по периметру, все посты пусты. Бросает стакан прямо на пол, разбивая в дребезги, брызги алкоголя липнут к кроссовкам, подшатывают равновесие, несётся в коридор, рывком отворяя дверь нараспашку. Бестиарии быстро переглядываются и наспех тушат сигареты в хрустальной пепельнице, не отставая от главы в беспричинном забеге. Тэхену трудно нестись галопом, но обязанности никто не отменял, слабости нет места в чрезвычайных ситуациях. У Чонгука кровь в жилах стынет, почти спрыгивает с лестницы, пропуская последние ступеньки, свет фар в окне напрочь выбивает адекватность из чернявой головы. Вылетает из особняка, дыша шумно как бык, фантомный огонь выпускает, опаляя ноздри. Дезертир оказался жителем дома, угроза куда опаснее вооружённого отряда. В тонированном окне бумера без усилий разглядел знакомый профиль, белёсые волосы собраны в пучок, ждёт, пока ворота откроются хотя бы наполовину. Время замирает, боль предательства и агония бьют по сердцу, сжигают брюнета заживо, оставляя только серый невесомый пепел. Только машина начинает движение, заведённый Чон срывается с места, получая лошадиную дозу адреналина в силу страха потери, она не уедет, Сона не может оставить его одного, ей не сбежать. Тормозит у дверцы водителя, нервно дёргая ручку, преграда прочно заблокирована. Переполошенная Кан шокировано оборачивается на звук, испуганно таращится на одичавшего дьявола во плоти, Чонгук в исступлённой ярости, бесконтрольный, обезумевший. — Закрой чертовы ворота! — кричит выбежавшему следом консильери, блондин молниеносно понимает происходящее, несётся к будке охранника, счёт идёт на секунды. Чонгук со всей дикой агрессией заносит кулак и впечатывает в стекло, нещадно разбивая преграду, Сона успевает прикрыть голову рукой, несколько летящих осколков все же режут щеку и шею до мелких капель крови на коже. Режущая боль в костяшках ничто, по сравнению с муками, что ломают ребра, разрывающееся на части сердце блокирует другие источники болезненных ощущений. Ураган настиг быстро и внезапно, уничтожает все живое на пути, никому не выбраться, не спастись. В панике вжимает педаль газа в пол, срываясь с места, это конец, все кончено, разрушено, Чон ее убьёт собственными голыми руками. — Сона! — яростно кричит вслед автомобилю, в попытках догнать беглянку. Блондинка панически бегает глазами по закрывающимся воротам, вжимает педаль газа сильнее по новой, решая снести ограду к чертовой матери, по обе стороны медали ждёт кончина, стоит попытаться, использовать единственный шанс стать свободной, спасти дитя. Неутихающая боль утраты в обмен на волю, спасение их душ, Кан готова рискнуть всем, поставить на кон наиболее весомое — ее любовь. — Стой! Нет! — шокировано кричит консильери, бездумно выбегает из будки охранника и гранитной статуей становится перед воротами, надеясь, что вопреки стараниям улизнуть, чистая душа не позволит его задавить, не станет убивать. У Намджуна пролетает вся жизнь перед глазами, дальний свет фар ослепляет, рык мощного мотора оглушает, ноги будто приросли к полу, про себя умоляет девушку за рулём остановиться. Цербер каждого в землю втрамбует, если блондинке удастся уехать, утратит последнюю каплю терпения, мощный удерживающий якорь, что останавливает злой ненасытный ум от стадии безумного уничтожения. Сона не имеет права подрывать доверие, не имеет права разбивать главе сердце, что только недавно начало живо биться. Звучит пронзающий свист шин, нос бумера легко касается коленей Кима, горячий воздух из капота обжигает ноги сквозь джинсы. Намджун упирается руками в автомобиль, часто дыша, обошлось, рано гореть в аду, бес нужен здесь, живым. Сона начинает безустанно обнадёжено рыдать, обнимая руль обеими руками, если бы консильери не выбежал, если бы позволил, свобода была так близко, на расстоянии вытянутой руки. — Вылазь, стерва! — Чонгук достигает цели, рывком отворяя дверцу, почти срывая с креплений, хватает Кан за руку, с силой вытаскивая из машины. — Смотри мне в глаза, смотри! — с напором обхватывает пальцами подбородок, принуждая выполнить приказ. Перед глазами плывет, но четкие, гневные бездонные глаза обгладывают кости, ломают ребра, подпитывают ощущение приближающейся смерти. — Как ты могла?! Почему?! Отвечай! — голос грубее обычного, демонический, нечеловеческий, осаживает Сона пуще прежнего, не оставляет ни долю сомнений, Цербер не содержится. — Если хочешь убить моего ребёнка, тебе придётся сделать это естественным способом — вместе со мной, — шепчет, стискивая челюсти от боли, окровавленные подушечки пальцев парня почти рвут кожу на подбородке, доходят до прочной кости. — Я заберу его, а ты будешь жить дальше, зная, что тот, кого ты любишь, конченная бесчувственная тварь, — утробно рычит в лицо, натягивая мерзкую отторгающую холодную улыбку. В нем говорит обида, боль предательства, нависший несокрушимый страх потерять Сона заслонил истинные настоящие чувства, она попросту отказалась от него, вынудила сойти с ума от гнева, обезуметь. — Почувствуй, — прислонив широкую руку к животу, использует последние попытки пробудить в нем тёплые чувства. — Он там, он уже живой, твой маленький мальчик, говорят, зачастую дети заимствуют у отцов цвет глаз, твои бездонные, прекрасные, как целая звёздная система. Мой мир в твоих глазах, Чонгук, так почему же ты решил отобрать у нас наше счастье? — с надеждой глядит в любимые глаза, такие чужие, необузданные, брюнет как незнакомец, не реагирующий на откровенные чувственные речи. — Прекрати, — одёргивает руку, сжимая в кулак, накручивает, что правда почувствовал сердцебиение, мотнув головой, выбрасывает дурацкие мысли восвояси. — Просидишь в комнате до тех пор, пока не выпущу, больше никакой свободы даже внутри особняка. — Лжец, ты хоть что-то ко мне испытываешь? Так хотел моей покорности, что лгал буквально обо всем? Нуждаешься во мне? Ищи другое место где можешь пристроить свой член, ко мне ты больше никогда не прикоснешься! Получишь меня только мертвой, гавнюк! — Следи за языком, не заставляй запирать в подвале, — предупредительно цедит сквозь зубы, отпуская девичий подбородок. Похоронить бы предательницу живьём, под высотными деревьями сакуры, где ей самое место. Глава не заикается даже о смертельном наказании, Сона примет идею за альтернативу, не станет опираться, согласится, скандал не учинит, окончательно от него откажется, в её аду куда лучше, нежели на сухой увядающей земле, рядом с ним. Поспешным решениям не поддастся, это его женщина, пускай озлобленная, отчуждённая, разорвать готов от ярости, но не отпустить, никогда. — Где угодно, лишь бы подальше от тебя! — нервозно стирает ладошкой капли крови, размазывая по лицу мазками, кровь сочиться не перестала, но раны заботят Кан в последнюю очередь. — Ты нам не нужен! — последней фразой сражает брюнета наповал, лишая возможности бросить очередную угрозу в ответ, Чона пронзает фантомный паралич, сковывает движения, дыхание спирает, до колкой боли в груди, до лавы по венам, каждая клеточка полыхает, адским мукам предаёт. Небесные глаза смотрят с ненавистью, презрением, нежные лепестки цветка покрываются толстой коркой льда, не подступиться, не растопить. Гневный взор марионов меняется на рассеянный, не удаётся скрыть наплыв пронзительной горести, Сона ведь единственная девушка в мире, кто видел в нем не только угрозу, смогла полюбить его таким, каков есть, со всеми садистскими наклонностями, непринятием, отдалённостью, принудила смягчиться, открыться, превратиться в зависимого. — Ты все равно моя, — произносит хрипло, бесцветно, пытается успокоиться, не переступить грань, не сделать ничего, о чем будет жалеть. Сона бегло смотрит за спину брюнета, встречается с пристальным осуждающим взглядом консильери, что с начала разговора наблюдал, с места не сдвинулся. Ким медленно машет головой со стороны в сторону, советуя промолчать, но Кан уже не до чужого сопереживания. — Больше нет, — сглатывает, замечая резкие изменения во взгляде напротив, Чонгук молниеносно стирает все эмоции с лица, вооружившись бесцветным, железным взором. — Тогда смотри, — ступает мимо, заставляя последовать глазами за широкой спиной. Цербер расслабленно подходит к одному из бойцов в шеренге, что виновато склонили головы, готовясь принять заслуженное наказание, мозолистая ладонь обхватывает рукоять пистолета в кобуре на поясе бестиария, с тихим лязгом вытаскивает из укрытия. — Знаешь, что происходит с теми, кто предаёт мое доверие? — обращается к Сона, смотря подчинённому прямо в глаза, парень смиренно опускает веки, не желая видеть главу наполовину разрезанным фокусом на дуло. Хладнокровный громкий выстрел бьет по ушам, четкая перезарядка наступает тут же, Чон молча продолжает путь вдоль шеренги, останавливаясь у нового первого, мертвые в счет не входят. — Отправьте меня в карцер, — умоляет боец, выбирая из двух зол меньшее. — Если выживешь — пожалуйста, — выпускает пулю у сердца, давая шанс побороться за жизнь, но не выжить, не избежит смерти никто, не сегодня. Как ни странно, чужая судьба зависит от настроения Чона, а оно полностью подвластно девушке с волосами оттенка пшеничного колоса, дрянное, напрочь отвратительное. — Молодец, — саркастирует консильери, и не пытаясь вмешаться в быструю казнь, лидера не остановит никто и ничто, глупые попытки. Надёжную охрану найти не просто, Сона одной фразой половину уничтожила, все пятеро в ногах брюнета тряпичными куклами валяются, тёплой кровью швы брусчатки заливают словно карьеры. — Думаешь, мне жалко убийц? — отчуждённо выгибает бровь Кан, складывая руки на груди. — Хочешь поиграть в нерушимую? Пожалуйста, но придерживайся легенды до конца. Пока жмёшь на тормоз — выдаёшь, что не очерствела, — ухмыляется, указывая рукой на входную дверь особняка, во дворе блондинка задержалась. — Было велено смотреть, не на меня, — саркастично цокает языком, пока Сона подобно осиновому листу трясётся от злости, обернуться не может, на тех, что за минуту полегли, смотреть невозможно, по ее милости больше ни шагу на твердой земле не сделают. — В дом! — приказывает глава генеральским тоном, со злостью бросая пистолет мертвецам в ноги, не полегчало, Сона все стоит к нему спиной, на ворота пялится, как одичалый волк, скучающий по свободе. Кан её больше не увидит, никогда. — Время, — покачивает головой блондин, хватая девушку за локоть, не сводя пристального взгляда с лидера, что возбужденно наблюдает за каждым движением у машины. Чон негативно не реагирует, на касания не скалится, но предупредительно прищуривается, невербально отдавая последний на сегодня приказ. — Как интересно, — Тэхен, ранее притащивший безголовую охрану, недовольно закуривает, бросая строгий, сканирующий взгляд в сторону окна кухни, где любопытная мордочка Хелли сверкнула. Беглянка, с гордо поднятой головой, медленно проходит мимо, опираясь напору консильери, нарочно затягивает эпичное возвращение. — Не стоило, — сухо констатирует факт, выдыхая сизый дым к навесу вверх. — Дело не в нас, — неоднозначно отвечает Сона, перешагнув порог особняка. О беременности Ким понятия не имеет, расстояние расслышать суть перепалки не позволило, блондинка об этом прекрасно знает. Все их беды от лидера, каждого из них, это неизменно, Чонгук вынуждает страдать, нарекает на единую участь валяться в раскалённом масле сожалений. Тэхен все такой же, как и при первой встрече, но в нем появилось то, чего нет ни в одном из бойцов — настоящие яркие чувства, виною всему журналистка. Сона грустно усмехается своим мыслям, а ведь любовь мужчины видно, Цербер не прячется, невозможно скрыть то, чего никогда не существовало. — Напыхтелся? — Чонгук хамски выхватывает из ладони кудрявого сигарету, скуривая за одну тягу до четкой половины, не кашляя. Ничего не помогает унять волнение, будто земля из-под ног уходит, хаотично перебирает пальцами охладевший от ветра серебряный жетон, бестиарий ненароком замечает мандраж на татуированных пальцах, ошеломлённо приоткрывает рот, тихо выдыхая. Таким потерянным и разбитым видит главу впервые, он буквально растворяется в душащей агонии, старается держаться, ничего кроме труднозаметной детали взбудораженность не выдаёт. — Почти, — достаёт новую папиросу из пачки, самостоятельно поджигает, о солидарности не может быть и речи, Чону на все наплевать в данный момент, летящую ракету не оценит. Парни продолжают курить в мертвой тишине, кудрявый всеми фибрами ощущает нарастающее напряжение главы, его железный взор протаранивает деревянный пол, мышцы мужского тела напрягаются, как только в доме звучит приглушённый громкий грохот. Чонгук нечаянно ломает сигарету пополам, отчаявшись в идее покурить, нервно сжимает две ненужные половинки в кулаке, потушив ранее дымящийся табак. — Она ушиблась, ушиблась! — с криками бежит вниз по ступенькам мисс Дан, призывая Хелли метнуться наверх и помочь. Журналистка панически облизывает нижнюю, бросает короткий взгляд в сторону Кима и главы, никто ничего предпринимать не собирается, придётся останавливать озверевшую беременную самостоятельно. Глава молча подходит к входной двери и громко захлопывает снаружи, сильно сжимая дверную ручку, нельзя бросаться к ней, нельзя сдаться и как ошпаренный мчаться на помощь, Сона предала его, обязан сдержаться, переждать, не поддаваться порывам, охладеть. Тэхен на страх и риск подходит ближе и с напором отдирает чужую ладонь от дверной ручки, что со стороны, казалось, норовит вырваться вместе с винтами к чертовой матери. — Я не могу ее убить, — шепчет хрипло Цербер, грустно усмехаясь, будто признаётся в слабости и другу и себе. Сона может сотворить что угодно, все простит, съест и не подавится, примет как должное, а он продолжит как дурак ее расположения добиваться. Чонгуку наплевать даже на собственный эгоизм, самовлюблённость, ради неё падает на колени, до последнего готов унижаться, болью и кровью умоется, не отступит. — Представляешь? — спрашивает с не наигранным искренним удивлением, приподнимая густые брови, что за челкой смолённой прячутся. — Превратил её в бесстрашную на свою голову, раньше от одного моего вида тряслась как бродяжка под проливным дождём. — Если она тебя любит, зачем бежит? — выпаливает Ким, задавая очевидный неуместный вопрос, мысленно отвешивает себе знатную пощечину, наверняка отступая на шаг назад от непредсказуемого лидера. — Поэтому и бежит, — блондинка хочет сохранить его частичку в себе, любым возможным способом, пытается предотвратить непоправимое, любым возможным способом противостоять хладнокровному решению. Желание заполучить власть в стране заслоняет мягкотелость, жизнь за неприкосновенность, за отсутствие слабых мест.