The Sound of Settling

Прошлой ночью Клаус проспал два часа, и только часть из них из-за работы. Он был в таком состоянии духа, что ему удалось эффективно сделать все, что нужно было закончить. Вот только после этого, даже не выпив ни капли кофе, ему все равно не удалось уснуть. Друг. Кэролайн называла его другом. Он не знает, чего именно ожидал, и почему это слово вдруг заставило его почувствовать себя так неловко. Как еще она могла его назвать? Он должен быть благодарен ей даже за то, что она относится к нему с таким уважением, потому что из него обычно выходит чертовски паршивый друг. Клаус даже не знал, что сегодня ее день рождения. То, что она видит в нем друга, свидетельствует о ее добром сердце и нраве. Клаус вел себя не более чем как постоянный клиент, как и многие другие. Может быть, Кэролайн считает их всех друзьями. Может быть, она даже Элайджу называет другом. Почему это слово так сильно давит на него? Почему это его так беспокоит? Не сумев перестать ворочаться в постели со всеми этими богомерзкими мыслями, грохочущими в его подсознании, Клаус встал и пошел в свою студию. Он не знал, что хочет сделать, пока не сел со своим блокнотом и карандашом и не начал рисовать. Это было бессмысленное занятие, попытка выпустить пар, но прежде, чем он успел осознать это, его взгляд уставился на тонкие линии лица Кэролайн. В этом мире не так уж много вещей, в которых Клаус мог бы по-настоящему преуспеть. Одно из немногих исключений — искусство. Он довольно опытный художник. Клаус экспериментировал почти со всем, балуясь несколькими стилями и темами, но то, чем он всегда был по-настоящему увлечён — это рисование людей. Видите ли, это иронично, потому что он ненавидит людей, но в этом-то и заключается истинная красота. Люди раздражают, бесят, и их невозможно контролировать, но когда он фиксирует их на бумаге, они становятся его. Клаус считает, что лучший способ понять кого-то — это нарисовать его. Тогда он улавливает то, что в них выделяется, это его личный способ перевести то, что он чувствует и видит. Это удобно для мыслей, эмоций и впечатлений, которые часто слишком сложны для обработки вспыльчивой головой Клауса. Вероятно, поэтому он предпочитает в качестве своих натурщиков тех людей, которые на самом деле интригуют или забавляют его. Люди, которые что-то значат. В детстве он постоянно рисовал своих братьев и сестер. Сидя в углу дома, скрытый от посторонних глаз, Клаус рисовал их, когда они этого не знали. Элайджа и Кол, конечно, но больше всего Ребекка. Было непросто уловить движение ее длинных волос, то, какой выразительной и открытой она была. Стоицизм Элайджи и дерзость Кола требовали гораздо менее утонченных навыков. Он с самого раннего возраста знал, что хочет поступить в художественную школу. Но Майкл, конечно же, даже слышать об этом не хотел. Это был, пожалуй, один из самых судьбоносных разговоров в его жизни, и длился он меньше пяти минут. — Как ты собираешься платить за художественную школу? — спросил Майкл. — В самом деле, как ты думаешь, сможешь ли ты вообще ходить в школу, если тебе придется работать, чтобы заработать себе на жизнь? Если, конечно, не хочешь спать на улице. Может, ты и сын подлого подрядчика, но ты носишь мое имя, и я не позволю тебе опозорить его своим искусством. Ты можешь либо поступить, как твои братья, и попытаться доказать, что достоин крыши над головой и еды, которую я кладу тебе на тарелку, либо ты точно знаешь, где находится дверь. В шестнадцать лет Клаус мало что мог сделать. Мысль о том, что он останется один, потеряет Элайджу, Ребекку и Кола, пугала его больше, чем ненависть Майкла — к ней он уже привык. Его таланты были сведены к простому хобби. Вчера вечером, однако, это помогло ему придумать подарок для Кэролайн. Он долго и напряженно думал, что бы ей подарить, в голову приходило множество идей — браслет? Платье? Современная эспрессо-машина? Ничто из этого не казалось достаточно оригинальным или особенным. Тогда он решил дать ей возможность заглянуть в свой собственный разум, в то, как он видит ее. Однако дарить кому-то то, что ты сделал сам, всегда очень рискованно. Это не то, что ей нужно, и не то, что она сознательно любит, и есть некоторая самонадеянность в том, чтобы ожидать, что это понравится ей, как платье или драгоценности. Это всего лишь рисунок. К тому времени, когда Клаус добирается до кафе на следующее утро, он уже начинает сомневаться в своем выборе. Может, ему все-таки стоило купить браслет? Он медлит на улице, глядя на бархатную коробочку с шелковой лентой сверху. Ну и черт с ним. Во всяком случае, он уже здесь. Если ей это не нравится, он, по крайней мере, хоть чему-то научится. В следующий раз купит что-нибудь с чертовым бриллиантом. Энзо стоит один за прилавком, закрыв глаза и покачиваясь. Когда над дверью звенит звонок, все его лицо морщится от боли, прежде чем он открывает глаза, испуская глубокий, измученный вздох, смотря на Клауса. — Тяжелая ночь, приятель? — спрашивает он. — Заткнись, — угрюмо ворчит Энзо. — Кэролайн! — он вздрагивает от собственного крика. Кэролайн, спотыкаясь, выходит из кухни, выглядя такой же похмельной, как и сам Энзо. Клаус впервые видит ее не такой отдохнувшей и энергичной. — Привет, — тихо говорит она, изображая легкую улыбку, которая, вероятно, даётся ей с большим трудом. — Я не думала, что увижу тебя сегодня утром. — А почему бы и нет? — Не знаю, то, как ты ушел вчера вечером… Она замолкает, бросая на него взгляд из-под густых ресниц, а Клаус чувствует укол вины за то, каким грубым, должно быть, показался его поспешный уход вчера, но все равно улыбается ей, стараясь скрыть смущение. — У меня действительно было много работы. Она пожимает плечами, ничего не поделаешь. — Клаус, как обычно? — Всегда. — Сейчас будет. Он неловко переминается с ноги на ногу, дожидаясь, пока она приготовит ему кофе, и сжимает в руках бархатный футляр. — Вот, держи, — говорит она, протягивая ему чашку. — Тебе следует принять Аспирин, — предлагает Клаус. — Да ты что! По-твоему, до этого еще никто не додумался, гений? — отрывается от кассы Энзо. — Лорензо сегодня ужасно похож на меня. Мне это не нравится. Кэролайн качает головой, потом с сожалением морщит нос. — Просто не обращай на него внимания, — пауза, и она смотрит на него, ожидая, что он скажет что-нибудь, но потом снова кротко улыбается, когда собеседник продолжает неловко молчать. — Ну, тогда всего хорошего. — Хм, прежде чем я уйду, — выпаливает он, кладя коробочку на стойку. Кэролайн смотрит на нее, потом на него, приоткрыв от удивления рот. — Это что? — Просто так. На твой день рождения, я имею в виду. Прости, что не знал. — Клаус, ты не должен был этого делать. — Я хотел. Улыбка, которая украшает ее лицо, определённо стоила той бессонной ночи, которую он потратил на рисование её портрета. — Спасибо, — говорит она. Какое-то мгновение они не двигаются, а потом Клаус понимает, что не хочет быть здесь, когда она увидит подарок. Нравится ей это или нет, он предпочел бы узнать в другой раз. Вряд ли Клаус сможет перенести её реакцию. — Надеюсь, тебе понравится, — говорит он, уже разворачиваясь и устремляясь к двери. — Клаус, — зовет она. — Приятного тебе дня, Кэролайн. И запихни еще один Аспирин в глотку этому тупице. С этими словами он ушел.

***

Клаус прижимает пальцы к векам, пытаясь прогнать головную боль, которая, как он чувствует, назревает в глубине черепа. Кто-то откашливается у двери, и он вздыхает, даже не глядя. — Отвали. — Извини, я не… Я просто пойду. Клаус вздрагивает при звуке голоса Кэролайн, его голова раскалывается, как гром, и он уже мысленно проклинает себя. В последнее время ему кажется, что он ничего не может с ней поделать. — Кэролайн, — она останавливается и оборачивается к нему с неловкой улыбкой на лице. — Прости меня, — говорит он. — Я думал, это кто-то другой. — Я могу вернуться в другой раз. Или, знаешь… Увидимся завтра. — Нет, — он отодвигается от стола и встает. После нескольких часов, проведенных в одном и том же положении, у него затекли ноги. — Пожалуйста, проходи. Кэролайн колеблется, немного шаркая у двери, прежде чем, наконец, робко шагнуть внутрь. Она принесла с собой бумажный пакет и кофейную чашку. — Это совершенно неуместно, да? Я ждала внизу, наверное, охранник решил, что я слишком нервничаю, потому что даже не знаю, где ты работаешь. — Извини за это. В прошлом у нас случались инциденты с посетителями. — Что за инциденты? — Ужасные разводы, отвратительные ссоры из-за опекунства, люди, у которых составляют завещания, и все такое. — Звучит забавно. — В семейном праве никогда не бывает скучно. Она хихикает, качая головой. — Во всяком случае, твой брат впустил меня. — Мой брат? — Кол. Клаус выгибает брови. Его младший брат никогда ничего не делает просто так; он, вероятно, использует это потом, чтобы высмеять Клауса, но… На этот раз оно того стоит. — Извини, это очень странно, да? Я имею в виду, что это твое рабочее место… Боже, что я делаю? Я просто… — Кэролайн, — останавливает он ее, указывая на диван в другом конце комнаты. — Я все время устраивал лагерь на твоем рабочем месте. — У меня кафе, Клаус. От тебя этого и ждут. — Не в этом дело. Поверь мне, твой визит — самое приятное событие за весь день. За всю неделю, если честно. Присаживайся. — Хорошо, — уступает она, опускаясь на диван. Она кажется странно нервной, даже напуганной. Прямая поза, пальцы слегка постукивают по коленям. Он не винит ее; у «Майклсон и сыновья» действительно ужасная атмосфера, а Кэролайн похожа на маленькое светлое пятнышко в этом море теней. — Хороший кабинет, — говорит она, оглядываясь. — Не обманывайся, любимая, — говорит он с кривой усмешкой, садясь на стул напротив нее. — Это скотобойня, в шкуре мечты, — просто говорит он, не желая тратить хорошее время в ее компании, обсуждая свои любовные/ненавистные связи с корпоративным правом. — Прошу прощения за свою грубость. Я подумал, что это Кол или один из моих бесполезных помощников. Я не привык к тому, что сюда иногда заходят обычные люди. — А кто сюда обычно приходит? — Адвокаты. Мы больше похожи на зверей. Кэролайн смеется, явно забавляясь его мрачным юмором. Только она понятия не имеет, насколько это правда. — Что это у тебя там? — он кивает головой в сторону бумажного пакета в ее руке. — Торт! — она слегка взмахивает пакетом в воздухе, прежде чем положить его на разделяющий их кофейный столик. — Вчера ты так ничего и не попробовал. А это латте. Соленая карамель, взбитые сливки, абрикосовый сироп — всего одна порция эспрессо, потому что для большего уже слишком поздно. Губы Клауса кривятся в улыбке. — Ты в последнее время много общалась с Элайджей? Говоришь в точности как он. — Элайджа очень мудрый человек. — Никогда не говори ему об этом, если не хочешь, чтобы его эго стало больше Нового Орлеана. Клаус первым берет кофе и делает большой глоток. Это не его четвертная порция «Клауса», но так же хорошо, как и все, что придумает Кэролайн. Даже легкого толчка кофеина в его венах достаточно, чтобы он расслабился, а напряженные мышцы внезапно размякли. Это заставляет его задуматься, есть ли магия в кофе вообще, или только особые рецепты Кэролайн делают с ним такое. — Не то чтобы я жалуюсь, спасибо, кстати. Но… Почему ты здесь? Ее улыбка дрогнула, когда она сунула руку в сумочку и вытащила маленький бархатный футляр, который он подарил ей сегодня утром, положив его на стол. — Это ты нарисовал? — спрашивает она. Он перевел взгляд с коробочки на нее. — Да. — Прямо своими собственными руками? — Ну, мой стиль требует, чтобы я скорее использовал ноги, — она хмурится, Клаус хихикает. — Да, своими руками. Точнее, правой рукой. Ерунда. — Ерунда?! — с легким негодованием восклицает Кэролайн. — Клаус, это… Я не могу… Я имею в виду, не знаю… Ты действительно так меня видишь? — Это вопрос с подвохом? — Я не это имела в виду, — Кэролайн вздыхает, ее лицо искажается от разочарования, пока она ищет нужные слова. — Просто не знаю… То есть я смотрю на этот рисунок, и я… Красивая. Выгляжу, как… Муза или что-то в этом роде. Излучаю… — Свет, — предлагает он. Кэролайн застенчиво улыбается. — Не думаю, что когда-либо видела себя такой. — Ты не считаешь себя красивой? — Нет, не знаю. Только не так. Наверное, по-другому. — Кэролайн, — торжественно произносит Клаус. Он наклоняется вперед, ставит чашку и смотрит ей прямо в глаза. — Этот рисунок не передаёт тебя полностью. Он не захватывает твою сущность. Это слишком скромное изображение и, боюсь, я недостаточно талантлив, чтобы передать всё твоё очарование. Ты сильная, излучаешь энергию и жизнь. И ты… Самая красивая девушка, которую я когда-либо встречал. Взгляд, который бросает на него Кэролайн, заставляет Клауса почувствовать что-то потустороннее, ее глаза горят эмоцией, которую он не может назвать, не осмелится. Линия ее губ становится напряженной, как будто она пытается что-то сдержать. Внезапно ее глаза сияют ярче в слабом свете, и он понимает… — Это ты… Почему ты плачешь? — спрашивает он, смущенный и почти раздраженный. — Нет, — говорит она, вытирая слезы и убирая футляр в сумку. — Кэролайн… — Я веду себя глупо. — Почему ты плачешь? — спрашивает он снова, более настойчиво. — Потому что я счастлива. Она натягивает на лицо широкую улыбку, которая совсем не вяжется с болью в её глазах. Клаус чувствует укол вины, хотя и не может сказать, что сделал не так. — Ты не выглядишь счастливой, дорогая. — Я просто боюсь. Мне очень понравился подарок и я пришла сюда, чтобы поблагодарить тебя. — Не надо меня благодарить. — Конечно, знаю. А теперь мне пора. Кэролайн вскакивает, поправляя сумку на плече. Клаус вскакивает вместе с ней, пытаясь что-то сказать. — Пожалуйста, не надо. — Ты занят, я должна оставить тебя с твоей работой. — Кэролайн. — Клаус. Она бросает на него взгляд, в котором слышится тихая мольба остановиться. Он подчиняется, его плечи опускаются в поражении. Можно с уверенностью сказать, что всё произошло не так, как он ожидал. Клаус был готов к тому, что ей может просто не понравиться подарок, но что он заставит ее плакать? Кэролайн обходит кофейный столик и одним быстрым движением заключает его в объятия. Почти мгновенно руки Клауса крепко обхватывают ее за талию. Он зарывается лицом в ее волосы, вдыхая ее запах. От нее слабо пахнет молотыми кофейными зернами и чем-то более легким, сладким. Ваниль или абрикосы или летние дни под солнцем, когда он терялся в саду виллы, будучи ребенком. Его сердце колотится в грудной клетке, бум, бум, бум. И на мгновение Клаус беспокоится, что она может это почувствовать, может заметить, как он взволнован, просто находясь так близко к ней, просто чувствуя, как ее тело прижимается к его. На одно блестящее, совершенное мгновение мир перестает двигаться, часы перестают тикать, и все стихает. Они окутаны этим чувством покоя, завершенности, и впервые за многие года Клаус чувствует себя здоровым. Сбалансированным. Будто он уходит от бездны, а не бросается в нее головой вперед. Клаус почти боится думать об этом, позволять себе просто чувствовать; это слишком похоже на искушение судьбы. Ему приходится с трудом сдерживаться, чтобы не закричать, когда она отстраняется. — Спасибо за рисунок, — тихо говорит она. — Это самая удивительная вещь, которую мне когда-либо дарили. Клаус поднимает руку к ее лицу, обхватывает ладонью щеку, кончики его пальцев слегка касаются ее бархатной кожи. У Кэролайн перехватывает дыхание, напряжение сковывает мышцы, но она расслабляется в его прикосновении, как будто не может избежать этого. Его взгляд падает на изгиб ее губ, желание взрывается внутри него, как фейерверк. Воздух мерцает вокруг них, как пар, и Клаус вдруг осознает глубину своего желания, насколько сильны плохо скрываемые чувства, которые он питает к этой женщине уже несколько месяцев. И все же… Пространство между ними кажется странно нежным. Клаус наклоняется, чтобы поцеловать ее, наконец, попытаться избавиться от ноющего чувства на губах, но Кэролайн вырывается из его объятий, как будто ее обожгли. — Спокойной ночи, Клаус, — говорит она, выбегая за дверь.