The Sound of Settling

Дело вот в чем. Клаус нетерпеливый человек. Он делает своей жизненной миссией всегда идти в погоню. Будь то в бизнесе или в своей, по общему признанию, бесплодной личной жизни, он может быть очень грубым. Несколько раз за последние полтора года он выходил на улицу, пытаясь успокоиться и выпустить пар более физическим способом. В девяти случаях из десяти это срабатывает. С Кэролайн, однако, все по-другому. Конечно, его влекло к ней с самого начала. Он не хочет просто смотреть на нее из-за прилавка и думать о ней, как о недосягаемой музе. Он хочет прикоснуться к ней, почувствовать ее, ощутить вкус ее восхитительных губ, отметить все долины и равнины ее тела. Она красивая, опьяняющая женщина, а он всего лишь мужчина. Но что-то в ней всегда заставляло его задуматься, заставляло быть крайне осторожным. Он подумал, что, может быть, это потому, что если они переспят и все испортится, как это случалось чаще всего, то ему придется перестать показываться в Мистик-кафе и снова довольствоваться дешевым кофе. Или, может быть, это было потому, что они стали чем-то вроде друзей, прежде чем что-то действительно произошло, что делало более прямой подход к вовлечению другого рода опасным и определенно более неловким. В конце концов, им будет что терять. Что-то большее, чем просто отличный кофе. А может, она ему просто нравилась, по-настоящему нравилась, и он не хотел все испортить. Может быть, Клаус предпочел бы быть с ней на расстоянии, чем не быть вообще. Может быть, он не хотел портить все это добро и свет своим гнилым анти-мидасовым прикосновением. Однако, увидев, как она выскочила из его кабинета, Клаус понял, что больше всего он боялся именно этой сцены. Кэролайн отвернулась от него, разбив его, казалось бы, давно мёртвое сердце. Осознание своих чувств к ней пришло так, как будто он запустит бумеранг вдаль, наблюдая, как тот улетает, поворачивается назад и все равно ударяет Клауса по голове. Он отрицал это так долго, как только мог, желал, чтобы оно исчезло, пытался задушить эти чувства. Но они были слишком сильны, сильнее даже тщательно построенного Клаусом безразличия. Каждый раз, когда он пытался обмануть кого-то из своих родственников или даже самого себя, то чувствовал этот укол внутри себя, то, что просто отказывалось уходить и хотело напомнить ему, что всё ещё было там, сопротивлялось, выживало. Клаус был абсолютно уверен, что Кэролайн чувствует если не то же самое, то что-то очень близкое. Она была уверена, что не оттолкнет его, если он сделает первый шаг. И прошлой ночью… То, как она смотрела на него, как держала… Может быть, он давно не практиковался, может быть, даже торопился, но не мог же он так плохо все понять. Не с учетом того, как долго они ждали. И все же она по-прежнему убегала от него. Клаус всю ночь напролет сводит себя с ума. Когда он засыпает на пару часов, то продолжает беспокоиться, но уже во сне. Когда зазвонил будильник, напряжение в груди не ослабло. К тому времени, как он добирается до «Мистик кафе», Клаус уже не просто волнуется, он на самом деле нервничает. Сердце бешено колотится, ладони потеют, а сам Майклсон нервно переминается с ноги на ногу. Клаус никогда так не нервничал, поэтому даже не представляет, как с этим справиться. Все становится только хуже, когда вместо нее он находит за прилавком сонного Энзо. — Доброе утро, — ворчит Сент-Джон, но когда поднимает голову и видит, что это Клаус, его глаза вспыхивают. — А где Кэролайн? — Она придет позже, — коротко отвечает он. — Почему? — Я не допрашиваю своего босса. Что тебе надо? — Она заболела? Энзо раздраженно выдыхает. — Какую часть из того, что я не знаю, что с ней, не понимает твоя тупая голова? — Почему бы тебе не пойти к черту? — рявкает Клаус. Не может быть совпадением, что предрасположенность Энзо к нему, никогда не отличавшаяся особой силой, пошла на спад примерно в то же самое время, когда Кэролайн стала крайне странной. Разница в том, что Клаус не относится к нему с таким же уважением, как к ней, поэтому Энзо и не получит такого же вежливого обращения. — Хочешь повторить это еще раз, приятель? — Энзо скрипит зубами, крепко стиснув челюсти. — С удовольствием: пошёл. к чёрту. Еще раз, с чувством? — взгляд Энзо становится прямо-таки убийственным. — Сегодня утром я итак чувствую себя не слишком милосердным, а ты не помогаешь. Я просто хочу знать, что с Кэролайн все в порядке. Энзо смотрит на него с бесстрастным выражением. — Я не уверен, что с ней все в порядке, — говорит он медленно, отрывисто, голосом, пропитанным снисходительностью. — Звонок был коротким, и мой мозг все еще спал. Я очень надеюсь, что с ней все хорошо, потому что точно знаю, что она приходила к тебе вчера вечером. Мне также все равно, в каком ты настроении, и у меня есть работа. Так что ты можешь либо сделать заказ, либо уйти, — а потом, помолчав, добавляет: — И ты платишь, придурок. Клаус неохотно покупает кофе у Энзо, потому что очень нуждается в нем (стук в голове начался сегодня раньше обычного). Это не то же самое, что у Кэролайн, не на милю, но достаточно близко, чтобы Клаус мог, по крайней мере, проглотить свою гордость и все же заплатить за кофе. Не без того, чтобы прошипеть очень мелкое: «Хорошего дня, придурок», прежде чем уйти. Это самый непродуктивный день Клауса за всю его жизнь, и к тому времени, как наступает вечер, он чувствует себя больным бездельником. Его попытки отвлечься контрактами, прецедентами и нервирующими переписками по электронной почте с треском проваливаются. На протяжении всех встреч и звонков, когда Кол расхаживает по кабинету с чередой возмутительных и слегка оскорбительных провокаций, он думает о Кэролайн. Поэтому, когда наступает 7 часов, он бросает всё. Сегодня Клаус ничего не сделает. Он упаковывает ноутбук, надевает пальто и выходит на улицу, решительными шагами направляясь в «Мистик Кафе». Удивительно, что у него вообще ясный ум, учитывая, что все, что ему пришлось пережить днем — это пара доз ядовитого растворимого кофе Джошуа, который едва его поддерживал. Кэролайн держит поднос под мышкой, погруженная в разговор с двумя девушками, постоянными посетительницами, как и Клаус, но имена которых он так и не удосужился узнать. Она выглядит совершенно спокойной, здоровой, как всегда. Когда она, наконец, замечает его, ее улыбка становится горькой, вся ее непринужденная поза внезапно становится жестче. Это ударяет Клауса ниже пояса, и он чувствует, что его собственная решимость колеблется. Не то чтобы он уже не знал, но, увидев подтверждение, только усугубляет ситуацию. Он и есть проблема. — Привет, — коротко говорит она. Вместо того чтобы подойти к нему, как обычно, Кэролайн занимает свое место за прилавком. Бариста и ее клиент, между которыми выросла невидимая стена профессионализма. — Хочешь латте? Ты же знаешь, что я ничего тебе не продам с четырьмя порциями… — Мне нужно с тобой поговорить, — выпаливает он. — Если у тебя найдется минутка. Кэролайн испускает сокрушенный вздох, как будто надеялась избежать разговора. — Да, хорошо. Конечно. Она делает ему знак следовать за ней на кухню и тычет Энзо в плечо, когда проходит мимо. — Ты можешь немного последить? Рот Энзо кривится, когда он видит Клауса прямо за ее спиной. — Что он тут… — Не начинай, — обрывает она его протест, толкая дверь и жестом приглашая Клауса войти первым. Прежде чем ответить, он бросает на собеседника испепеляющий взгляд. — Просто следи за кафе, я сейчас вернусь. — Что это было? — спрашивает Клаус, когда дверь за ней закрывается, и на кухне остаются только они. Кэролайн лишь пожимает плечами и тут же начинает ходить по комнате, словно ей есть чем заняться: роется в шкафах, вынимает ингредиенты и раскладывает их на островке из нержавеющей стали посреди комнаты. — Ничего особенного. — Он вел себя как настоящий придурок. Причём только со мной. — Не обращай внимания на Энзо, он всегда ведет себя как идиот, — она достает мешок с мукой, бросает на него быстрый взгляд и продолжает двигаться. — Ты хотел поговорить? — Что ты делаешь? — Проверяю, есть ли у меня все необходимое для завтрашней утренней порции черничных кексов и бананового хлеба. Я слушаю. Клаус кладет портфель, глубоко вздыхает и расправляет плечи. — Все было… Неловко вчера вечером. Я просто хотел… Тебе обязательно делать это прямо сейчас? — огрызается он, когда Кэролайн начинает стучать кастрюлями. Она виновато поджимает губы, ставит сковородки и подходит ближе, хотя между ними все еще остается расстояние, от которого у Клауса мурашки бегут по коже. — Извини, — говорит она. Он вздыхает. — Что происходит? — Я не понимаю, о чём… — Кэролайн, — обрывает он ее, но голос мягкий, почти умоляющий. Она смотрит на него, и он видит в Кэролайн то, что еще не раз не видел: печаль. — Мы больше не можем этого делать, Клаус. — Что делать? — Это, — она проводит рукой между ними. — Кларолайновская штука. Брови Клауса морщатся. — Кларолайн? — Так нас называют люди. — Какие люди? — Некоторые клиенты. Завсегдатаи. Они видят тебя здесь все время, видят, как мы разговариваем, видят твое имя на стенде… — она замолкает, пожимает плечами. — Они придумали это название. Я слышала, что идет спор. — Что за спор? — она бросает на него многозначительный взгляд. О, думает он. Люди делали ставки на то, когда они будут вместе. Твою ж… — Это, случайно, не была идея Кола? — Похоже, это по его части, — Кэролайн коротко улыбается, но улыбка быстро угасает. — Мы больше не можем кормить людей сплетнями. Я не могу, Клаус. Он делает шаг вперед. — А почему бы и нет? — Потому что, — говорит она, ее голос поднимается на октаву. — Мы бродим вокруг да около уже несколько месяцев. — Так давай больше не будем. — Мы не можем, — говорит она с решимостью, которая пронзает его насквозь. — Ты мой друг, и я хочу остаться друзьями, поэтому мы должны подвести черту. Клаус хмыкает. — Ну вот, опять ты бросаешь это слово, — рычит он. — А что плохого в том, чтобы быть друзьями? — Я не хочу быть просто друзьями, Кэролайн! Как ты ещё не поняла этого?! Что-то в ее глазах застывает, она наклоняет голову. — Как ты предлагаешь нам быть больше, чем просто друзьями, будучи в Нью-Йорке? Ее слова — выстрел в грудь, груз вины давит на него. Нью-Йорк. Он рассказал ей о переводе в тот вечер в баре. Он рассказал ей в красочных подробностях, как неустанно трудился над этим, как отчаянно хочет вырваться из безжалостной хватки отца, как вот уже больше года офис на Парк-авеню стал его единственной мечтой. Только это уже не так, давно не так, а он никогда… Вот дерьмо. — Так вот в чем дело? — спрашивает он, и голос его снова становится спокойным. — Это из-за Нью-Йорка? — Это касается всего. О нас с тобой и о том, чего мы хотим в жизни. Все это время мы флиртовали или — что бы мы там ни делали — и я думаю, что часть меня всегда думала, что это неизбежно случится. Это было похоже на вопрос «когда», а не «если». Но я понятия не имела, что причина, по которой ты все это время изнемогал, заключалась в том, что ты так отчаянно хотел убраться к черту из Нового Орлеана. Ее голос срывается в конце, те же слезы, которые он видел прошлой ночью, угрожают снова овладеть ею. И наконец Клаус понимает… Она бежала от него не потому, что не хотела его. Она бежала, потому что не думала, что сможет заполучить его. Клаус хочет дотянуться до нее, обнять и поцелуем прогнать боль, которой нет места внутри. Но боится, что она снова сбежит. Боится, что он не выдержит, если она это сделает. — Кэролайн… Ты должна понять. Я ненавижу свою жизнь здесь, я ненавижу своего отца. Я занимался этим задолго до того, как встретил тебя. — Я знаю. И именно поэтому я понимаю, что мы больше не можем этого делать. Я не могу притворяться, что не знаю, что ты хочешь уйти, и не могу просить тебя изменить свое решение, изменить свои планы, терпеть работу, которую ты ненавидишь. Друзья не заставляют тебя выбирать, — она тяжело сглатывает, ее губы дрожат, а лицо сжимается от горя. — Ты мне слишком нравишься, Клаус. Однажды, будь то через неделю, или через месяц, или через год, ты получишь перевод, а потом разобьешь мне сердце, а я не могу так поступить с собой, — она замолкает, судорожно вздыхая, словно готовясь к следующим словам. — А это значит, что ты и твои романтические рисунки должны оставить меня в покое. Клаус чувствует, как весь жар уходит из его тела. — На самом деле ты не это имеешь в виду, — говорит он слабым голосом, чувствуя неприятное покалывание в глазах. — Нет… Но я должна. Всю свою жизнь я умела обращаться с вещами только двумя способами. Либо контролировать, либо отпустить, — она поворачивается на каблуках. — Не ходи за мной, — говорит она прямо перед тем, как исчезнуть через заднюю дверь в темном переулке.