Демоны дарят сердца

— Если ты мне снишься, ангел, то обними меня, — во сне нет границ, во сне позволено все. Юнги бредить начинает, он уже совсем не видит черту, отделяющую его от реальности. На какой стороне Чимин — на стороне воображения или действительности? Пожалуйста, пускай на стороне воображения, ведь пустые фантазии не могут причинить вреда. Не желая понимать, что Пак ему не снится, крылатый тянет парня за руку, заставляя завалиться прямо на его горячую от болезни грудь. Чимин не сопротивляется, хотя не особенно рад происходящему. Конечно, в глубине души, скорее всего, загорается искорка трепета и надежды, но осознание, что демон находится в полудреме и практически не соображает, тушит этот слабый огонь, не позволяя ему набрать сил и превратиться в настоящее пламя. Чимин упирается в грудь демона, приподнимается и смотрит в сонные глаза, которые слабо закатываются. — Ты причиняешь мне боль. Я не твой сон, в котором ты можешь воплотить свои фантазии. Я даже не понимаю, почему в твоих фантазиях ты просишь обнять тебя, а не раздеться и сделать тебе приятно. Что происходит в твоей душе? Я бы так хотел ее изучить, — в разуме гуляет туман и образ Чимина. Откуда взяться там Паку? Почему Юнги представляет его даже тогда, когда избранный находится рядом? Наверное, потому что парень продолжает разговаривать, и его голос пробирается в голову. Тяжесть человеческого тела не позволяет дышать полной грудью и ровно. Только ли из-за тяжести дыхание затруднено? — Ты до безумия меня пугаешь, — губы разъезжаются в легкой улыбке, слова еле-еле удается произнести. Глаза с трудом получается открыть, чтобы посмотреть на парня. — Но почему я не могу перестать думать о тебе после того разговора? Вопрос мучает весь день, и крылатый ссылается на демонический долг. Он обязан заботиться о состоянии своего человека, а его человек чувствует себя отвратительно. В этом и кроется причина беспокойства, других вариантов не дано. Так ведь? — Потому что ты заботишься обо мне. Ты же мой хранитель, — столько расстройства Юнги давно не слышал ни в чьем голосе. Пак скатывается с него и укладывается рядом. Между ними несколько ничтожных сантиметров, которые кажутся такими лишними. Из открытого окна начинает веять холодом, мурашки обнимают обнаженный торс, отчего Юнги тоже поворачивается на бок и обнимает себя руками. Теперь их лица настолько близко, что можно ощутить на себе чужое дыхание. Продолжается это всего мгновение, а потом Чимин садится на месте и тянется к одеялу, укрывая демона до самого подбородка. Сегодняшней ночью он хранитель Мина. — Ты с ума меня сводишь, — тихо шепчет Пак, прикладываясь обратно так же близко. Нет, еще ближе. — Я же говорил, что тебе лучше поехать домой, — одеяло не согревает, оно кажется бесполезной тряпкой, которая неприятно трется о кожу. — Не твоя болезнь, а ты. Меня сводят с ума чувства к тебе. — Тогда просто выброси их. — Насколько нужно быть напуганным, чтобы говорить такое? — Чимин шепчет, и шепот убаюкивает. Юнги закрывает глаза, но в сон старается не приваливаться. — Я бы тебя поцеловал, если бы мог. Утром ты сочтешь все происходящее сейчас сном, — произносит тихо-тихо, словно не уверен, что хочет, чтобы слова были услушаны. — Что тебя останавливает? — Юнги не думает, язык работает без него и выбрасывает первый вопрос, который вертится. — Твой выбор. Я уважаю твой выбор. Возможно, сказывается воздействие болезни, а, возможно, чувства и правда не подводят Юнги — между ними что-то изменилось, и изменения произошли слишком неожиданно и незаметно. Совсем недавно Чимин стелился, умоляя наплевать на принцип и взять его, а Юнги был непреклонен, ведь секс незамедлительно вызвал бы привязанность. А теперь Чимин уважает его решение, хотя, оказывается, испытывает не только сексуальное влечение, но и более глубокие чувства. Но как быть с новым ощущением? Раньше Юнги боялся спать с Паком, потому что не хотел иметь к нему чувств. Но что, если что-то могло возникнуть и без близости? — Очень холодно, — сквозняк позволяет себе все больше вольностей, словно комната принадлежит ему. — Сейчас закрою окно. — Нет, — как только избранный собирается встать, Юнги за руку затаскивает его к себе под одеяло и слишком резким движением оказывается сверху. Настолько резким, что начинает кружиться голова. — Не делай глупостей, — нижняя губа человека слегка дрожит, рот приоткрыт. Пак от внезапного порыва широко раскрывает глаза и упирается ладонями в чужую грудь. — Что мне сделать, чтобы ты не страдал? Ты из головы у меня не выходишь, потому что я не могу позаботиться о тебе, — держаться на предплечье трудно. Юнги удивляется, откуда у него вообще силы берутся, чтобы продолжать нависать над парнем, а не рухнуть на его хрупкое тело. Лица находятся на опасном друг от друга расстоянии, и Мин полностью избавляется от него, утыкаясь лбом в бледную шею. — Чимин, я такой дурак. Я только провоцирую тебя, — ведет носом по кадыку и тычется в подбородок. Провоцирует обоих. Они на раз-два друг друга заводят, а дурман в нечестивой голове не позволяет остановиться. Чимин только больше подставляется, давая доступ к светлой коже. Такой светлой, что сквозь нее можно разглядеть венки. — Юн… — даже через туманную призму демон слышит нестабильное дыхание. Но чье оно — его или Чимина? — Прошу… — Пак не знает, чего конкретно просит. Ему хочется, чтобы демон продолжал. Но в то же время хочет, чтобы он прекратил. — Сколько раз я тебя просил не называть меня так? — ладонь хранителя падает на сильно выступающую тазовую косточку и слабо сжимает, отчего тело парня снизу дергается. Холод больше не ощущается, ведь огонек, заигравший в обоих, разогревает. Человеческие пальцы осторожно вцепляются в него подушечками, отчего ступают мурашки. Как же кружится голова. Все ощущается слишком нереальным. — Ты мне снишься? Пожалуйста, скажи, что ты мне всего лишь снишься, — полупрозрачная кожа шеи скоро покраснеет от обжигающего дыхания. Юнги хочет, чтобы Чимин был сном, тогда он сможет позволить себе то, чего ни за что в жизни не сделает в реальности. — Почему ты хочешь, чтобы я был лишь сном? — подушечки пальцев осторожно поднимаются на его плечо и еле ощутимо сжимают. Буря, ураган, вихрь. Можно дать любое название происходящему внутри демона, и все равно точно ни одно земное слово не сможет это описать. Что творится у него в голове? Почему после новости о смерти Теи и избранной Руби Юнги в разы комфортнее рядом с Чимином? Чувствовал бы он то же самое, не пригласи Хосок его сюда без его ведома? Вряд ли. И сам он с ним связался бы тоже вряд ли. Но Пак здесь, прямо под ним. Практически не дышит и осторожно гладит его пальцами. Юнги поднимает на него глаза и пытается рассмотреть лицо в темноте. — Если бы ты был сном, я бы всю ночь тебя целовал. В полной тишине, нарушаемой лишь двумя нестабильными сердечными ритмами, Юнги улавливает тихий выдох, который очередными мурашками проходится по спине, задевая самую сущность — крылья. Они невольно раскрываются, одаривая демона вторым выдохом. — Я не твой сон. Твои слова и действия правда меня ранят. Ты представить себе не можешь, как я мечтаю коснуться твоих губ, — пальцы невесомо ведут по нижней губе, отчего выдыхает теперь Юнги. — Я до безумия хочу ощутить тебя всего. — Я могу себе это представить. Я в шаге от того, чтобы не сорваться, — медленно за подбородок приподнимает выше Чиминову голову, а большим пальцем слегка оттягивает нижнюю губу. Крыша едет окончательно, потому что необъяснимое творится в эту секунду. Там, в операционной, Юнги чуть ли не поклялся себе, что в сторону Пака даже не посмотрит. Он был готов распрощаться с ним и постараться даже не пересекаться, чтобы уберечь свою жизнь. Но почему сейчас он снова позволяет себе играть с огнем? И что это за огонь такой новый, который не в чужое тело подталкивает вгрызться, как было раньше, а с нежностью зацеловать каждый миллиметр кожи? Что за ерунда происходит? Внизу живота ощущается подступающее напряжение. Неудивительно, для них двоих это уже стало нормальным явлением. Мин держаться не в силах, в его голове туман разгуливает и разгоняет все здравые мысли. Осторожно приблизившись к шее, Юнги размыкает зубы и в миллиметре от линии челюсти замирает, прислушиваясь к чужому дыханию. А Чимин не дышит, он ждет того, что будет дальше. — Прошу тебя… — шепчет тихо и хватается за руку, которая продолжает держать его подбородок. — Мне остановиться? — но демон не останавливается, а, наоборот, делает крохотный шаг к опасной границе. Осторожно прикусывает изгиб подбородка и тянет кожу. — Да, прошу, остановись, — новый выдох обнимает слух и дарит легкую дрожь. От чужих пальцев, скользящих по плечу, летят искорки. — На утро ты будешь жалеть. Пожалуйста, не нужно. Избранный просит, потому что сам прервать крылатого просто не в состоянии. Ему не под силу отпрянуть от аккуратного укуса, он только еще больше поддается. Не под силу оттолкнуть нависающего над ним демона, потому что хочет быть прижатым к постели весом его тела. Как только мрак и болезнь рассеются, жалеть будут оба. Чимин, потому что оказался не способен остановить происходящее, тем самым нарушая принцип демона. Мин, потому что сам закрыл глаза и кинулся в бездну, наплевав на свое самое главное правило. Сколько нужно иметь выдержки, чтобы ходить по лезвию так долго, не позволяя себе ни уйти на безопасное расстояние, ни броситься вперед? Демонические губы вновь касаются подбородка. На этот раз Юнги не кусает, он оставляет самый настоящий поцелуй. Он впервые касается поцелуем Чиминова тела. — Так нельзя, — дыхание даже не пытается казаться нормальным. Чимин произносит это и сильно прикусывает губу. Так бывает всегда, когда он переживает, и это слишком заводит. — Всякий раз, когда ты касаешься меня губами, граница размывается. Граница уже давно пропала из поля зрения. Она до сих пор существует, просто они упустили ее из виду, и теперь каждый их шаг словно на минном поле. Одно лишнее движение — и подорвет обоих. Сон, смешанный с действительностью и приправленный заболевшим разумом, не дает прекратить. Юнги оставляет второй поцелуй на шее. — Что же ты со мной делаешь, чертенок? — пробрался в самую голову, в сердце и что-то неведомое Мину там вытворяет. Толкает демона вперед, не позволяет оторваться. — Лучше бы это и правда было сном, Юнги, потому что во снах я могу ощутить тебя целиком, — Чимин отводит за подбородок голову крылатого, который собирался в третий раз коснуться его опасным способом. Внимательно смотрит в темные от ночи и возбуждения глаза. — Твой организм слаб и не ведает, что творит. Я прекрасно знаю, как ты сильно желаешь меня. Но тебе интересно лишь мое тело, когда мне нужна еще и твоя душа. И я знаю, как сильно ты не хочешь привязываться ко мне, поэтому я не позволю нашей страсти утянуть тебя в неизбежное. Просто не хочу, чтобы появившиеся после этого чувства были вызваны привязанностью. Я бы хотел, чтобы ты смог влюбиться в меня сам, по своей воле и желанию. Видно, что неприятно человеку это не столько говорить, сколько осознавать. Невероятных усилий ему стоит, чтобы отстраниться от крылатого, упереться ладонями во влажную от болезненного и возбужденного жара грудь и начать отталкивать его подальше от своего лица. Юнги ощущает, как ниточка желания между ними вытягивается, а затем и вовсе рвется, когда приходится отпрянуть и с громким выдохом упасть рядом. — Это я должен заботиться о тебе и твоих чувствах. — Ты боишься, что я не смогу тебя любить всю жизнь. Любовь на взаимном уважении строится, мы должны быть вместе по собственному желанию, а не по воле устроенной системы и глупых законов. Влюбить тебя в себя таким способом — неуважение к тебе. Мог ли Мин подумать всего несколько недель назад, что Чимин, который обычно всеми силами старался соблазнить его и заставить покинуть безопасную зону, сейчас говорит такие вещи и сам отстраняется от желаемого? Определенно нет. Мог ли он подумать, что Чимин будет испытывать к нему нечто большее, чем простое сексуальное влечение? Возможно, ведь Пак неоднократно оказывал знаки внимания, но все они списывались на манипуляции и попытки испытать демона своим нутром. От того, что Чимин идет против своего желания, внутри снова жмется и екает. Сердце, похоже, решило, что это довольно приятно, когда о твоих интересах заботятся, и начало снова замирать. — Ты ведь прощался со мной? Там, у клуба. — В каком-то роде. Я собирался оборвать с тобой связи. Конечно, мы бы все равно пересекались, от этого не уйдешь. Но нарочно я больше не хотел с тобой видеться. Это становится тяжелее с каждым разом. Для нас обоих. — Я — твой хранитель, а ты — самый неуклюжий человек из всех, кого я знаю. Мы бы все равно с тобой встречались часто. Глаза шарят по потолку, словно на нем можно увидеть жизнь без их встреч, без их обжиманий в любое удобное и неудобное время, без их видеозвонков и отправки сообщений не самого приличного содержания. Все это трогает не так сильно, как представление о том, что Чимин больше никогда с трепетом и детским восторгом не взглянет на его крылья. Это не так тревожит, как отсутствие бережных касаний. Не так пугает, как потеря взгляда, в котором таится пропасть. — Тогда я бы очень постарался не попадать в неприятности, — избранный поворачивает голову и словно ждет того же. Приходится вырваться из раздумий и посмотреть в ответ. Темнота ночи затягивает Чиминов образ, словно хочет отобрать его у демона. — Тогда почему ты сейчас здесь? — Хосок попросил о помощи. Знаешь, мы на мальчишнике с ним хорошо пообщались, он оказался классным парнем, так что я бы согласился ему помочь, даже если бы дело не было связанно с тобой, — слабая ухмылка рисуется, словно Чимин правда рад знакомству с Чоном и готов прийти ему на помощь в любой момент. Они пересекались и раньше, но никогда до этого тесно не общались. — Так ты здесь из-за Хосока, а не из-за меня? — притворная обида. Возбуждение отступило, и гадкий холодок снова решил подобраться к коже, отчего демон повернулся на бок и обнял себя руками. — Я здесь только ради тебя, — серьезность в голосе не позволяет сомневаться. Фраза сказана даже как будто с вызовом. — Я закрою окно. Идея хорошая. — Ложись спать, тебе нужно отдохнуть, — избранный идет к выходу и топчется в дверях. — Я буду в гостиной. Позови меня, если что-то понадобится. И больше, ни слова не говоря и не позволяя ответить, уходит прочь. Окно закрыто, а в комнате все еще холодно. Особенным морозом веет от места, где меньше минуты назад лежал человек, глядя на него. Чего-то теперь не хватает то ли в комнате, то ли в душе.

***

Сна или не было вовсе, или Юнги его забыл, а в голове перекати-поле. Тишина, нарушаемая лишь собственным тяжелым сопением, нагоняет тоску. Под утро заложило нос, так что демон готов был на стену лезть. На любую стену, но только в пределах этой комнаты. За ее черты оказалось выходить страшно, ведь там Чимин, которого снова не хочется видеть. Снова ощущается страх и необъяснимое притупленное чувство, которому до сих пор сложно дать название. Юнги знает, что, выйди он отсюда, то все полетело бы коту под хвост. Ближайшие несколько часов он бы точно не отпустил Чимина от себя. Сам не знает, чем бы они занимались — да, ему голову сносит от того, как Пак стонет, и он в мечтах своих видит его под собой. А с другой стороны, глубоко теплится желание в охапку сгрести избранного и прижаться, чтобы впитывать грудью его тепло. Недопустим ни один, ни другой вариант, все закончится плохо. Именно поэтому Юнги продолжает валяться в кровати, хотя проснулся больше часа назад. Но его покой все же нарушает беззвучно открывшаяся дверь. — Как ты? — в руках Хосока чашка, из которой он отпаивал демона вчера чаем. Когда Чон садится на край кровати, а посуду ставит на тумбу рядом, Юнги понимает, что и чай тот же. Хосок вообще очень любит чай, он всегда выбирает нетипичные вкусы. Кажется, у них дома можно найти самые необычные и ароматные виды. Всякий раз, когда он приходит в гости, его угощают чем-то новым. — Нос заложен. Где Чимин? — есть ли опасность столкнуться с ним? — Давно ушел, — опасности нет, и это внезапно печалит. — Расскажешь? — Что рассказать? — Сам не знаю, чего жду, — человек заваливается на кровать, перебираясь через Мина и устраиваясь рядом. — Он влюблен в тебя, но я знаю, что ты не можешь так просто переступить через себя. Вы ведь оба загоняетесь, а как вам помочь — никто из вас не рассказывает. — Я не загоняюсь, — что это еще за бред? Просто много размышляет и думает о нем. Но уж точно не загоняется. — У тебя нос не дышит. Ты мог первым делом спросить у меня назальные капли, а ты спросил про Чимина. — Он прощался со мной у клуба, хотел разорвать связи. Я думаю, что он больше не придет. — Он придет. Юнги, он влюблен и знает, что тебе нужна поддержка из-за случившегося с Руби. Мы все знаем, что у тебя из-за этого всплывают самые главные страхи и болезненные воспоминания. — Но он не влюблен. Он мне сам сказал. Как он может быть влюблен, если я ничего к нему не испытываю? — Это любовь должна быть обоюдной, взаимной, а для влюбленности достаточно одного. И один из вас точно влюблен. — Чего ты такое говоришь? — словно кто-то щиплет за щеки, и они начинают краснеть. Юнги даже отвернуться приходится, чтобы Чон этого не заметил. — Он заходил к тебе, пока ты спал, и я видел, как он смотрел на тебя спящего. Видел, как он сел на колени возле кровати и сидел не меньше десяти минут, борясь с желанием лечь с тобой рядом и потеряться в твоих объятиях. Юнги, я не демон и не могу прочитать его чувства, но даже своим невооруженным человеческим взглядом вижу, как он справляется с собой, чтобы не нарушить границ. Вот только если раньше граница у вас была одна общая, состоящая целиком и полностью из страсти, то теперь она выстроена лишь тобой. И Чимин принимает твое решение. Да, Чимин и сам говорил, что выбор Юнги для него важен. И не просто так он ночью собрал всю свою человеческую волю в кулак и отпрянул от него. Кто знает, куда бы демон зашел, если бы Чимин не прервал их. А ведь еще совсем недавно Пак готов был сделать все, чтобы ощутить демона внутри себя. Он, по большому счету, не особо переживал о самом важном принципе крылатого. Да, он о нем знал и в какой-то мере уважал, но его желание было в сотни раз сильнее. И лишь Мин всегда стоял на своем и не позволял им обоим насытиться друг другом. Но этой ночью все произошло наоборот. Представить сложно — переступил бы Юнги через себя или нет, но то, что его разум путал действительность с мечтами — очевидный факт. Он мог просто оступиться. — Расскажи мне, — замирает не только сердце, но и тело. Юнги к кровати прилипает, тычется взглядом в потолок и не двигается. Спрашивать Хосока о подобном неловко. — Каково тебе любить своего демона? Неужели ты никогда не думал о том, что можешь его разлюбить? — Честно? Не думал. Мне не представляется, что существует какая-то другая жизнь, где Сокджина не будет рядом. Не только ведь он отдал мне свое сердце. Я тоже вручил ему свое, — тело демона задеревенело, но боковым зрением он видит, что Хосок загрузился и тоже залип. — Знаешь, для тебя это кажется непонятным и страшным только из-за случая с твоим отцом. Нет, конечно, каждый, кто решает связать себя в таком плане со своим избранным, всегда задумывается о подобном и, очевидно, опасается. Но у тебя паническая боязнь повторить его судьбу, и эта боязнь не позволяет тебе взглянуть на другие пары, любовь которых может послужить прекрасным примером. Юнги, это жизнь, предугадать невозможно. Можно лишь обнажить сердце и броситься в пропасть. — Ты предлагаешь мне броситься? В эту пропасть по имени Чимин? — Не могу я тебе такое предлагать, это должно быть исключительно твоим решением. Я просто пытаюсь объяснить тебе, что случаются не только плохие вещи. В мире миллионы книг, миллионы песен написаны о счастливой любви человека и хранителя, а живым примером таких отношений могут служить его друзья. Сокджин, кажется, даже не колебался, когда шел на этот шаг. Разумеется, в своем человеке он был уверен на все сто — они всю жизнь вместе, каждый день плечом к плечу, душа в душу. Они словно решили, что другие варианты даже рассматривать не будут. Вместе с рождения и до самого конца. Юнги с Чимином тоже вместе с рождения. Вообще-то, человек и демон рождаются в один день. Но это совсем не значит, что им необходимо контактировать, здесь у каждого есть выбор. Выбора нет лишь в том, что крылатому всегда будет необходимо быть рядом, когда избранному потребуется помощь. А Мин с Паком из тех, кто с детства были рядом. Они не стали лучшими друзьями, не были друг у друга единственными, нет. Всего лишь время от времени хорошо проводили время вместе, и это продолжается и по сей день. Каждый живет своей жизнью, зная, что в любой момент может набрать нужный номер. В какой момент и кто первый поджег между ними спичку, понять сложно. Будто по воле спонтанности оба напились в «Invite Me», оказались зажатыми в танцующей толпе, ощутили сбившееся дыхание друг друга и внезапно накатившее напряжение тел. Никто специально не шел к этому, но с того самого вечера обоих кроет. А теперь еще Чимина, похоже, и вовсе заклинило на нем. Хосок не стал бы обманывать, говоря о том, что видел его утром, сидящим возле кровати. Хосок самый проницательный из всех его друзей, он может первым заметить малейшие изменения в поведении, во взгляде, и ему для этого даже не нужно обладать никаким даром. Наверное, Чимин и правда влюбляется. Чимин уже влюблен. — Что с Намджуном? — чем больше размышления растекаются по голове, тем больше она начинает болеть. Возможно, это из-за простуды, объявившейся ночью, но все же давать лишнюю нагрузку на организм очень не хочется. — Разбит, — по-другому быть и не могло. — Но, как я и говорил, он не винит Джина. — А как ты? — Хосок держится молодцом, но Юнги знает, что он крайне близко все воспринимает, и событие точно подкосило его очень сильно. — Я бы точно расклеился, если бы Джину сейчас не было хуже, чем мне, — краем глаза ловит ухмылку. — Мы вчера приехали к Намджуну, а его не оказалось дома. Джин запаниковал, поддался эмоциям. Я бы тоже поддался, но сначала решил проверить квартиру Руби. Именно там он и оказался. И Сора была с ними. Не так я представлял себе знакомство с ней, конечно. Ким, наверное, уже сотню раз успел проклясть себя за то, что пообещал познакомить Хосока с Руби. Даже страшно представить, какие мысли крутились в голове, пока на операционном столе лежали остатки пережеванной девушки. Сокджин боялся за друга, который мог потерять сестру. Боялся за возлюбленного, который из-за своей восприимчивости мог потерять рассудок. Но Хосок, к счастью, остался в здравом уме. Хотя это лишь потому, что теперь необходимо сохранить на плечах голову Джина, которая стремительно съезжает. — Там, у Руби дома, висит нездоровая атмосфера. Сокджин к порогу примерз, когда мы только зашли. Он думал, что все гневные проклятья, которые только существуют, будут обращены к нему. Но никто — ни Руби, ни Намджун не обвинил его. Ему полегче даже стало, он с ними на ночь остался. Наверное, скоро вернется, но, я уверен, потом снова поедет туда. Теперь и он от Руби не отойдет. До последнего вздоха. — Сколько ей осталось? — прекрасно знает, что этот момент всегда наступает неожиданно и не имеет определенной длительности. Демон просто отключится и больше не придет в себя. Но словно этим вопросом он может оттянуть неизбежное. В ответ парень лишь плечами жмет и поворачивается на бок, устремляясь глазами в крылатого. — Если бы избранная осталась жива, у Руби все равно было бы мало шансов на долгую и счастливую жизнь. Ее девчонка вряд ли бы смогла полюбить. Вероятность могла, конечно, быть, но очень призрачная. Тупиковая ситуация. И ведь правда. Поступок избранной объяснить тяжело, она была потерянным человеком. К сожалению, мир не устроен так, что каждый человек — замечательный и готовый мирно сосуществовать со своим хранителем. Кому-то чуждо сожаление, понимание, чужие чувства. Неясно, чего своей выходкой девушка собиралась добиться, но вряд ли чего-то хорошего. Тем не менее Намджун бы глотку ей порвал, но заставил полюбить Руби, только чтобы сердце сестры еще долго билось. Но это жестокая жизнь, где обстоятельства очень часто не зависят от чьих-то желаний. — Можно долго и упорно избегать прекрасных чувств, заполняя себя страхом, а можно кинуться в неизвестность и дать себе шанс обрести счастье. Хосок говорит уже не о Руби, но пояснения Юнги и не нужны. Но как быть, если неизвестность тоже пугает?

***

К вечеру комфортная температура тела сменилась очередным жаром, чередующимся с ознобом. К слабости добавилась еще и головная боль, пригвоздившая к постели. Хосок привез его домой несколько часов назад, и с тех самых пор Юнги не выбирается из-под одеяла даже для того, чтобы прикрыть окно. Холод бегает не только по коже, но даже по венам, иногда постукивая в сердце. А сердце подкидывает ночные воспоминания или фантазии, с которыми Юнги как раз пытается разобраться. Чимин и правда был ночью рядом, он и правда не позволил им поддаться страсти. «Но тебе интересно лишь мое тело, когда мне нужна еще и твоя душа». Фраза колоколом бьет по вискам, и рокот так же, как и холодок, добирается до неприступного сердца, которое становится все менее неприступным с каждой встречей с Чимином. Да, Юнги хочет Чиминово тело, безумно хочет. Безумно — это в прямом смысле. У него просто голову сносит, когда Пак рядом с ним, Мин желает ощутить его приятную дрожь, он мечтает услышать дыхание Пака, сбивающееся от толчков внутри него. Как же хочется увидеть эти плюшевые губы, которые покраснели бы от удовольствия и частых поцелуев и которые Чимин бы прикусывал, когда Юнги смотрел на него взглядом, полным похоти. Но помимо дикого желания, вызванного исключительно страстью, присутствует что-то новое, чего раньше Юнги в себе не замечал. Он теперь не просто хочет заняться с избранным крышесносным сексом, от которого сядет голос и потеряется рассудок, он хочет сделать так, чтобы его человек испытал самое большое удовольствие в жизни. Юнги двигался бы в том темпе и с той силой, которая была бы комфорта избранному. Он бы крыльями прикрыл их влажные тела и позволил человеку хвататься за них, зарываться носом, с силой тянуть за перья, если во время оргазма тому это будет необходимо. Теперь он хочет удовлетворить не собственное желание, он хочет позволить Чимину насладиться собой. В одеяльное укрытие пробирается тихий рингтон мобильника, валяющегося где-то на столе. Юнги так и приходится встать, чтобы отыскать источник противно режущего мозги звука. Но он мгновенно перестает размышлять о боли, когда глаза на экране читают имя абонента. — Алло, — голос по-предательски срывается, и Юнги звучит как девчонка, которая весь день ждала звонка от парня. — Как ты себя чувствуешь? — а вот голос на том проводе спокоен, словно Чимин готовился и успокаивался, прежде чем набрать нужный номер. — Ты пил таблетки? — Все хорошо, таблетки пил, — и то, и другое — ложь. Хосок перед выходом оставил на кухне лекарства, но Юнги благополучно забыл о них, а дома ничего нужного не оказалось. Отправляться в аптеку, само собой, дело не из приятных, так что Мин просто завалился в кровать и попытался полечиться сном. Но даже это сделать не удалось, ведь простуда ни на секунду не давала о себе забыть. — Ты врешь? — нотки недоверия в трубке. — Да, — сдается слишком быстро, сопротивляться нет желания. — Если хочешь, я могу… — Хочу. — Прийти? Я могу прийти, если хочешь. — Приходи. Я хочу сказать кое-что.

***

Кое-что. Что еще за кое-что? Он собирается сказать Чимину нечто важное, которое точно изменит их отношения. И вот теперь, когда в дверь постучали, Юнги на размякших ногах приближается к выходу. — Привет, — на лестничной площадке он, его человек. Стоит в своем огромном худи с натянутыми до самых пальцев рукавами и большим капюшоном, часто спадающим на глаза. — Я не знал, каких именно лекарств у тебя нет, поэтому купил сразу все. Единственное лекарство, которое может помочь, сейчас от беспокойства кусает себя за губу. Мысль в голове возникает так неожиданно, что Мин даже в лице меняется и часто моргает, пытаясь отогнать от себя глупости. Он уходит с прохода, пропуская парня внутрь, а за Паком шлейфом тянется теплота. Наверное, Юнги ощущает новую выходку простуженного тела, а не призрачное тепло вошедшего человека. Парень останавливается посреди коридора, цепляется рукой в лямку рюкзака, висящего на одном плече, и медленно скользит глазами по всем предметам мебели, стараясь не встречаться взглядом с демоном. И Юнги застыл, чего-то ожидает, а кровь внутри так бурлит, что вот-вот через край побежит. — Сделать тебе чай? — тишину прерывает человек, наконец-то решаясь посмотреть на Юнги. — Нет. Я хочу лечь. И избранный с пониманием кивает в сторону спальни. Без лишних слов и движений оба перемещаются к кровати, так же неловко останавливаясь на противоположных концах. Теперь Юнги делает первый шаг и укладывается, пока Пак остается в стороне. — Хочешь лечь? — демон поворачивается на бок, умещаясь на одном краю, давая понять, что вторая половина предназначается человеку. — Можно? — Чимин неловко переминается с ноги на ногу, а его ладошка с силой продолжает сжимать лямку. Приклеился к ней, что ли? — Почему нет? — В прошлый раз, когда я был здесь, ты разозлился и прогнал меня, — человек сжался еще больше от неприятных воспоминаний или он всегда был таким крошечным? — Тогда было… другое, — определенно точно другое. Но Пак не спешит расстаться с рюкзаком и прилечь. — Я не брал другую одежду, а в уличной как-то некомфортно залезать в постель. — Я дам свою. В прошлый раз на мальчишнике демон уже давал Чимину свою футболку. Она так и осталась у избранного, и Юнги вспомнил об этом только сейчас. Крылатый быстро поднимается с кровати и идет к шкафу, где пытается отыскать что-то подходящее. Что-то самое удобное. — Большевато будет, — Мин оборачивается и чуть ли не носом врезается в незаметно подошедшего ближе Чимина. Он тянет черные пижамные штаны, в которых холодными ночами любит сидеть в уютном пледе, и белую футболку. — Спасибо, — слабо улыбается и трясущимися ладошками забирает одежду. Рюкзак спадает и тянет руку вниз. — Чего ты с ним таскаешься? — сам не замечает, как подходит к Чимину сомнительно близко, тянет руку к сумке и забирает. — Лекарства, — человеческий голосок немного охрип, наверно, от волнения, поэтому прозвучал тихо. — Там есть стеклянные баночки, не разбей. — Хорошо. Я оставлю его здесь, — протягивает и ставит на комод, даже не делая шага, чтобы дотянуться. — Переодевайся, и давай ляжем. — Хорошо, — Пак смотрит темными глазами, которые широко раскрыты. Мелкий Чимин и эти огромные глаза сочетают в себе нечто, не позволяющее Юнги отойти от него. Даже отвернуться не получается, чтобы не смущать его за переодеванием. Но Чимин тоже не торопится сдвигаться с места. Стоит как вкопанный, уставился своими глазами, распереживался и опять до красноты прикусил обсохшую кожу на нижней губе. И никто пошевелиться не может. Первым общий ступор покидает Мин, опуская ладони на края Чиминовой толстовки. Осторожно тянет ткань вверх, обнажая сначала бледный живот, затем грудь. Пак не противится, поднимает руки и позволяет снять с себя одежду. Без этой огромной кофты он кажется в сотню раз крохотнее. Прижимает к животу вещи Мина и все так же смотрит на него. А Юнги понять не может, как это произошло. Как вышло, что руки сами собой дернулись к нему. Как получается, что он до сих пор смотрит в глаза, хотя ниже выступают острые ключицы, а еще ниже — красивая талия и небольшой пресс. Залип Юнги именно в глазах его, не отпускают они из своего плена. Мин снова тянется, забирает футболку, в которую избранный вцепился как в спасательный круг. Старается не разрывать зрительный контакт, расправляет вещь и осторожно натягивает Чимину на голову. Тот подставляет поочередно руки, позволяя себя одеть. Футболка и правда велика, висит на нем еще сильнее, чем толстовка. Но почему-то это кажется таким… правильным. — Ты хотел сказать мне что-то. Кое-что? — одни губы издают еле уловимый звук. Опять это дурацкое кое-что. Но Юнги и правда собирался сказать важные вещи. Сколько находится в нем воли, чтобы вырваться из оков темных глаз Пака, Юнги не знает, но он усиленно моргает, разрывая контакт и делая несколько шагов назад. Всеми силами приходится не поднимать головы, пока ступает к кровати и садится на край, устремляя взор в окно, за которым к вечеру успокаивается городская жизнь. Он слышит, как за спиной человек стягивает с себя джинсы и надевает его штаны. Снова приходится сдерживаться и не оборачиваться. Как только Чимин заканчивает с переодеванием и забирается на постель, усаживаясь позади, Юнги находит в себе силы. — Я понял, что я слишком слабый, раз столько лет питаюсь одним лишь страхом, и как будто этот страх был не просто в форме боязни привязать себя к тебе. Как будто я боялся в тебя по-настоящему влюбиться, словно на подсознательном уровне знал, что это возможно. И я всеми своими немногочисленными силами пытался не допустить этого. Но, знаешь, Хосок прав — нельзя заставить себя чувствовать или не чувствовать. Я вынуждал себя бегать от этого, но, кажется, бегун из меня плохой. — Что ты хочешь сказать? — кажется, Чимин так сильно дрожит, что вибрации по кровати передаются и на демона. Или это его собственная дрожь? — Я хочу сказать, что после разговора у клуба я не могу не думать о тебе. А вчера, когда с Руби произошел этот ужас, я думал, что точно не захочу тебя видеть, лишь бы не допустить ничего лишнего. Но там, у Хосока и Сокджина дома, когда я открыл глаза и увидел тебя, мне показалось, что я просто места себе не найду, если тебя не будет рядом. Возможно, если бы Хосок тебя не позвал приглядеть за мной, все бы так и оказалось — я бы свел к минимуму наши встречи и даже разговоры. Но случилось, как случилось. И мне все еще страшно. Я не знаю, во что это выльется, но я точно знаю, что не хочу, чтобы тебя не было в моей жизни, — правда страшно, и дрожь, оказывается, не Чимина, а его. Мин ощущает, как по кровати кто-то осторожно приближается к нему и садится, осторожно касаясь руки. Только сейчас он понимает, что в кулаке сжимает одеяло, да еще и так сильно, что пальцы занемели. — Я буду рядом, если тебе это потребуется. И я буду далеко, если ты вдруг передумаешь и больше никогда не захочешь меня видеть, — маленькая ладошка накрывает Минову руку, которая значительно превосходит в размерах. Осторожно, но все же настойчиво пробирается между пальцев и сплетает их со своими. Это ощущается таким совершенным, что вновь пугает.

***

Тихое копошение в углу комнаты прерывает и без того беспокойный сон. Юнги с усилием размыкает веки и пытается вглядеться в пустоту, чтобы понять, что происходит. Требуется не меньше минуты, чтобы вспомнить, что у него дома Пак, и он что-то пытается откопать в своем рюкзаке. — Ты шумишь, — неожиданно хриплым голосом произносит Мин и понимает, что горло болит. — Ищу жаропонижающее. Ты снова огненный, — темный силуэт приближается и залезает на кровать, устраиваясь рядом и смотря сверху-вниз. — Воду в чайник можно набрать из-под крана? Там фильтр, да? — Да, — отчего-то приятно становится. — Не засыпай. Я купил лимон, сейчас сделаю тебе чай. И нужно выпить таблетки. И не ждет ответа, просто соскакивает на пол и мелкими ногами семенит на выход. По пути путается в длинных штанинах и смешно спотыкается, чем вызывает демоническую улыбку. Засыпать больше и не хочется. Теперь хочется чай. С лимоном и Чимином. Копошение перебралось на кухню. Кажется, там орудует ураган с именем его избранного, иначе никак не обзовешь грохот, который происходит. Сначала громко набирает в чайник воды, потом будто специально открывает и захлопывает каждый ящик, а потом и вовсе что-то роняет. Демон не выдерживает и отрывает себя от нагретого места, отправляясь оценить масштабы разрушений. На удивление, все выглядит прилично. Кроме испуганного Чимина, который с беспокойством уставился на вошедшего демона. — Я пытался достать кружку, но шкафчики слишком высоко висят, поэтому я случайно уронил одну. Но она не разбилась. Вот, смотри, — тянет в доказательство действительно целую чашку, а Юнги плевать. Наверное, еще совсем недавно он бы голову постарался оторвать недоделанному крушителю, пожелал бы скинуть его из окна за то, что он решил разбудить его и предпринять попытки устроить погром. Но сейчас такого нет. Он просто смотрит на зажавшегося Чимина, который, похоже, ждет от него ругани. — Без разницы, — просто нет сил, чтобы ругаться. Или нет желания ругать перепуганного Чимина? Пак несмело ставит посуду на тумбу и открывает очередной ящик. — Где у тебя разделочная доска? Мне нужно нарезать лимон, — Мин кивает в нужном направлении и наблюдает, как Чимин идет туда. Внутри все жмется, и сердце начинает беситься, кровь по венам словно начинает течь в обратном направлении. Если бы Юнги не испытывал это чувство всякий раз, когда его избранному что-то угрожает, он бы подумал, что умирает. Но это ощущение может означать только одно — сейчас что-то произойдет. Человек подходит к ящику, встает на цыпочки и открывает дверцу. Демон в момент подлетает, но не успевает ничего сделать. С самой верхней полки падает деревянная разделочная доска и бьет Чимина прямо в бровь. Вообще-то, Юнги успевает даже ухватиться за Чиминову талию, но проворная доска впечаталась в лицо быстрее, чем он успел отдернуть его. И вот теперь, с испугом разворачивая человека к себе лицом, он видит разбитую бровь. — Я просто не мог понять, от чего нужно тебя защищать, — и правда, ведь кто мог додуматься, что опасность в его доме может поджидать на самых верхних полках, куда Чимин со своим невысоким ростом дотянуться не в состоянии? Что за бедовый парень? — Все нормально, — а по выпученным глазам и не скажешь. Он касается ушибленного места, и смотрит на выпачканную ладонь. — Но у меня кровь. — Вижу я, — внезапно Юнги замечает, что продолжает держать его за талию, словно готов опять в любой момент дернуть на себя, спрятать от новой опасности. — Сильно разбито? — опять тянется, но Мин останавливает его руку. — Пустяк. Сейчас обработаем, и все пройдет, — масштаб раны и правда невелик. — Испугался? — Не успел, — большие глаза продолжают бегать по его лицу, а кулак сжимает предплечье. И что это за глаза такие, в которых дна не видать? Какой глубины они, если Юнги с каждым разом погружается на пару сантиметров глубже? Можно ли утонуть в них? Ответа нет. Но оторваться точно затруднительно. Если бы не маленькая струйка крови, которая начинает сползать к веку, Юнги так и продолжал бы залипать. Но ему приходится отлепиться и подойти к другому шкафчику, чтобы достать аптечку, где практически не бывает никаких лекарств. Благо, перекись, ватка и йод находятся. — Не будет щипать, потому что это маленькая царапина, — возвращается к человеку и смачивает вату, готовясь обрабатывать. Но Чимин перехватывает ладонь, направляющуюся к его лицу и опять испуганно смотрит. — А если будет? — Не будет, я сказал, — отпихивает мелкую ручку и без разговоров прижимает перекись к царапине. Обрабатывает настойчиво, но осторожно, чтобы слишком сильно не давить на ушибленное место. И глаза упирает только в царапину, стараясь не опускать взгляд в человеческие, которые снова уставились на него. — Больно? — Нет. С перекисью покончено, осталось обработать йодом, и можно вернуться к чаепитию. Опускает ватную палочку в бутылек, а потом сразу же возвращается к брови. Как только йод попадает в рану, Чимин морщится и прикрывает глаза. Юнги чувствует, как Пак хватается за футболку на его животе и сжимает. — Теперь больно, — и зачем-то прикусывает сухую кожу на губе, словно это поможет облегчить боль. Слишком пухлые губы, которые Чимин слишком часто кусает. Крылатый продолжает мазать вокруг и начинает дуть, чтобы заглушить неприятные ощущения хотя бы немного. Теперь ладошка держится не за ткань, а ложится на его живот. Футболка не позволяет сполна ощутить чужое тепло, но все же Юнги его улавливает. — Готово, — дует последний раз и вместо того, чтобы пойти убрать все обратно в аптечку, Юнги бросает палку куда-то на стол и одним легким движением усаживает Чимина на кухонную тумбу, к которой он все время прижимался поясницей. — Почему ты такой неуклюжий? Как быстро усадил Пака, так быстро и сделал шаг назад, не позволяя ни одному из них опомниться испытать близость тел. Пусть лучше посидит на видном месте, пока еще куда-нибудь не влез и чего-нибудь не свалил. — Ладно еще, что я чашку уронил — было слишком высоко, и я до нее еле дотянулся. Но здесь я даже сделать ничего не успел. Только открыл дверцу, а эта сама на меня прыгнула, — берет в руки деревянную обидчицу и трясет так, что, кажется, она вот-вот разобьет вторую половину лица. — Подожди, я сам налью. Юнги уже тянется к чайнику, чтобы налить кипяток, но Чимин спрыгивает с места и пулей летит к нему, словно Мин самую важную миссию в их жизни собирается выполнить в одиночку. Но демон рукой преграждает путь, чтобы тот еще и в кипятке не обварился. Наливает воду в две кружки и добавляет заварку. — Я не буду чай, — заглядывает через широкое плечо. — Будешь. Иди режь лимон. Ты второй день со мной возишься, я удивлен, что ты до сих пор не заразился. — У меня крепкий иммунитет, — тыкается подбородком в руку, продолжающую преграждать ему путь, но быстро отстраняется, словно кипятку удалось до него добраться. Когда чай готов, а дольки лимона брошены в посуду, парни в неловкой тишине садятся за стол друг напротив друга. Но никто головы не поднимает, каждый уткнулся глазами в плавающий на поверхности цитрус и ложкой старается выпустить из него сок. — Так странно, — размешивая сахар, высказывает человек. — Странно, что хранитель я, а заботишься обо мне второй день ты? — И это тоже, — усмехается и поднимает глаза. Юнги в ответ на него смотрит, и несмелая электрическая волна бежит по спине. — Странно, что мы с тобой сейчас просто сидим и пьем чай. Без чего-то такого. Ну… ты понимаешь… Понимает. И тоже считает странным и необычным. Действительно, последние несколько лет их взаимодействия заключались в страстных обжиманиях и бесконтактном сексуальном удовлетворении. В другое время они мало пересекались и практически не общались. Так что всякий раз, когда разговоры заходят о чем угодно, кроме секса, оба чувствуют неловкость. Никто более не решается разговаривать. Даже Мин, который большую часть времени чувствует себя крайне уверенным и смелым, рядом с избранным вновь ощущает, что и смелость, и уверенность дают слабину, словно возникает какая-то уязвимость. И эта уязвимость располагается на опасно близком от сердца расстоянии. — Спасибо за чай, — отодвигает бокал и поднимается места. Юнги тоже встает, да еще и так резко, что на секунду в глазах темнеет. Человек обходит стол и останавливается в нескольких сантиметрах, ощупывая ладонью лоб крылатого. — Выпей перед сном лекарства. Только не забудь, хорошо? — Ты уходишь? — можно ли назвать расстройством то, что чувствует крылатый? Возможно, когда-нибудь он сможет разобрать свои ощущения, сможет описать их и выразить, но пока сделать это затруднительно. Он просто чувствует… что-то. — Теперь у тебя есть таблетки, и я убедился, что ты выпил горячий чай. Да, я поеду домой. Сколько воли в этом невысоком ростом человечке, что он так просто разворачивается и выходит из кухни, направляясь за своим рюкзаком и одеждой? Сколько усилий он приложил, чтобы ни секундой дольше не задержаться глазами на лице, которое хочется разглядывать часами? Представить сложно. А Юнги так и остается стоять возле стола, не смея пойти следом. Если он зайдет в комнату, пока человек будет переодеваться, гормоны вновь устроят шоу. Чимин в два счета заводит его, одного взгляда достаточно, чтобы ощутить еле преодолимое желание. А эти губы, которые он постоянно грызет, чего только они стоят. Нет, идти сейчас за ним точно нельзя, Юнги просто не сдержится. А сделать это все же необходимо. И двух минут не проходит, как избранный вновь появляется в дверном проеме уже в своих вещах и с рюкзаком на плече, в который опять вцепился мелкими пальцами. — Давай прощаться, — натягивает капюшон толстовки и идет в сторону прихожей. Наконец-то, ноги Мина вырывают корни из паркета и позволяют последовать за ним. Нет, что-то определенно точно неспокойное творится в груди, преимущественно возле сердца. Вихрь, ураган, представляющий собой сочетание расстройства и радости одновременно. Радость вызвана уходом Пака, ведь если его не будет рядом, то и оставаться за чертой дозволенного будет куда легче. Но именно по этой же причине кружится и печаль. Нет желания, чтобы Чимин уходил сейчас. Нет, на ночь Юнги бы не хотел, чтобы парень остался, но сейчас он необходим. Хотя бы еще пару часов, пару минут. Пару мгновений. Когда крылатый появляется в коридоре, Чимин уже заканчивает натягивать второй кроссовок. Человек стоит на одной ноге и с усилием впихивает вторую в неподдающуюся обувь. Очень неустойчивое положение играет не в его пользу, поэтому Пак, в который раз сильно качнувшись, начинает терять равновесие, и Юнги в один шаг оказывается рядом и перехватывает его под локоть, оставляя на обоих ногах. Хватка оказывается такой крепкой, что человек даже шипит и морщится от неожиданности. — Ты мне руку оторвать хочешь? — хлопает ладонью по демонической руке, прося ослабить оковы. Мин слушается — ослабляет, но не выпускает. Неуловимое нечто, теплящееся в душе, не позволяет отпустить Чимина. Просто не хочет Юнги отрываться. Снизу на него смотрят два широко открытых глаза, иногда прикрываемые невесомыми ресницами. У Юнги мозг плывет, или Пак действительно моргает как в замедленной съемке? — Нужно было приложить лед к ушибу, — игнорирует вопрос и переводит взгляд с человеческих глаз на маленькую ранку возле брови. — Сделай это дома. Как пальцы тянутся к лицу Пака, демон не замечает. Он, еле касаясь, ведет подушечкой среднего по раненой брови, осторожно избегая больного места, а потом скользит по мягкой коже скулы. И точно все движения замедлились. Кажется, замедлился даже его сердечный ритм на несколько мгновений. Если Пак сейчас и дышит, то ни Юнги, ни сам Чимин этого не замечают. Парень замер и боится шевелиться, словно переживает, что спугнет что-то слишком значимое для него. Желание прочитать человеческие чувства подкатывает сиюсекундно, когда избранный заметно клонит голову навстречу касаниям. Юнги аккуратно кладет руку на человеческий подбородок, медленно поглаживая щеку, прикрывает глаза и настраивается на чужую волну. Бывать в зарослях и дебрях Юнги никогда не доводилось, так что эту вылазку в душу, напоминающую джунгли, можно считать первым разом. По сравнению с прошлым путешествием, здесь уже не так темно, но выглядит все гораздо запутаннее. Это внутренняя борьба, борьба с самим собой, со своими желаниями и здравым смыслом. Демон ощущает, как Пак сильно хочет поддаться ощущениям, подталкивающим его перейти черту, и как он изо всех сил противится этому. Противится, потому что думает теперь не только о своих желаниях, не только о том, как сильно хочет испытать демоническую плоть, но и о том, что в крылатом его интересует не только тело. Чимин не хочет причинять боль, не хочет, чтобы Юнги ради него жертвовал своим принципом (или, правильнее сказать, страхом). Он уважает его выбор. Подобно прошлому чтению Чиминовых ощущений, здесь вновь есть источник тепла. Но теперь он не один, они рассыпаны вокруг и освещают эти путаные ветви противоречия. Юнги касается этих шариков, и все тело обдает легким током, который устремляется будто специально в самое сердце. Трепет, приятное беспокойство, оттенки радости. Это все Юнги незаметно перенимает на себя, и где-то в душе теплится сладкое чувство от того, что в Чимине присутствует это. Выбираться совсем не хочется, но Юнги приходится это сделать. Перед собой он вновь видит глаза, больше похожие на пропасти, которые безжалостно засасывают, стоит только на секунду на них залипнуть. Теперь на его руке лежит и ладонь Чимина, который щекой жмется к ней. — Крылья, — полушепотом говорит он. Юнги не понимает. — Твои крылья. Становится понятно, что имеет в виду человек, когда он движением глаз указывает в сторону. Туда, где полукуполом вокруг них сложились иссиня-черные перья, занимая практически половину пространства прихожей. Чимин точно хочет их потрогать, по-другому и быть не может. Он не смотрит на них, продолжает вглядываться в глаза демона, словно тоже тонет в них, как и Юнги в его. Мин еще ближе сдвигает крылья, левым практически обнимая Пака. И тот тянется к оперению, проводя по нему с привычной осторожностью, из-за которой у Юнги вновь бегут мурашки. — Приложи лед к ушибу. Хорошо? — чуть выше приподнимает его подбородок. А глаза так и засасывают. Чимин так редко и так медленно моргает, позволяя крылатому залипнуть еще сильнее. Как выходит, что Юнги осторожно тянется губами к его брови — для обоих загадка. Но демон еле ощутимо касается ушиба и так же медленно прикрывает веки, утыкаясь своим лбом в Чиминов. — Не касайся меня губами. С каждым касанием мы подходим на шаг ближе к нашему пределу, а границы стираются, — полушепотом произносит Пак, и его дыхание щекочет кожу. Границу становится трудно разглядеть всякий раз, когда они вместе. Юнги будто слепнет. — Я пойду, — тихонько отстраняет от лица чужую руку и нарушает атмосферу трепета. Похоже, в Чимине в десятки раз больше самообладания. Мин складывает крылья и делает полшага назад, стараясь уцепить с собой кусочек бездны Чиминовых глаз. — Еще увидимся, — кивает осторожно и выходит за дверь. И все, дальше только тянущая пустота, которая буквально кричит о том, что только что что-то необходимое покинуло квартиру.

***

— Ты там жив вообще? Дозвониться до тебя не можем весь день, — обеспокоенный и запыхавшийся голос Сокджина на том конце провода решает даже не здороваться. — Я спал. Что случилось? — из-за яркого солнца, беспощадно пробравшегося в спальню и расположившегося рядом, хочется спрятаться в самый темный угол. — Свадьба завтра. Звоню, чтобы предупредить. — Ты шутишь? Как так вышло, что три месяца сократились до завтра? — Юнги даже на кровати резко присаживается. Сон как рукой сняло. — Мы хотим, чтобы Руби застала этот день. Никто не знает, когда ее сердце остановится, поэтому откладывать нельзя. — А как быть с банкетом, гостями и… — Да к черту это все. Гости все предупреждены. Конечно, с таким неожиданным поворотом многие отсеялись, но это неважно. Намджун на завтра закрывает клуб, мы будем там. — Он держится? — Нет. Поэтому всеми силами старается скрасить последние дни Руби любыми способами. Мне нужно отвезти костюм в химчистку. Ты предупрежден, так что будь готов. Новость огрела по самому затылку, чуть ли не до конца выбив остатки простуды. Юнги не из тех, кто выбирает подарки в самый последний момент, но нынешняя ситуация складывается именно так. До торжества было несколько месяцев, поэтому он особенно и не торопился и даже не накидывал идеи, но теперь, когда сроки сжались до критических, нужно срочно предпринимать какие-то меры. Вскакивая с кровати и на бегу натягивая футболку, он набирает нужный номер. — Чонгук! Чонгук, привет. Что вы с Тэхеном собираетесь парням дарить? — Чон в их компании обладает чуть ли не самым креативным умом, и от него всегда можно ожидать небанальных и интересных идей. Возможно, это связано с его детской наивностью и доброй душой, но факт остается фактом. — Деньги, конечно. Молодой семье деньги необходимы, — но сегодня его креативный ум точно подводит. — Чонгук, они почти пять лет вместе живут, а в отношениях и того больше. Их уже не назовешь молодой семьей. — Ничего не знаю, деньги — самый оптимальный подарок, — и это, вообще-то, факт. Но деньги Юнги собирался оставить на самый крайний случай. — На деньги можно купить новую мебель или технику. Или отложить на свадебное путешествие. — Чонгук! Ты абсолютно прав! До встречи, — Чон волей-неволей, но подкинул вариант. Бросив трубку, Мин бежит в душ, а потом пулей вылетает из дома.

***

Зал украшен мало, но очень красиво. Очевидно, стилистику выбирал Сокджин, ведь его тягу к минимализму ни с чем не спутаешь. Даже накрыт внушительный банкетный стол. С этим уже постарался Хосок. Людей, на удивление, много, помещение постепенно наполняется друзьями и родственниками обоих женихов. Юнги не успевает со всеми здороваться, но спасением становится отец Хосока, который заобнимал его практически до смерти, не давая возможности отвечать на приветствия. Наговорившись с родителями с обоих сторон, Мин решает присоединиться к друзьям. — Вот это мы солидные, — усаживается он к парням, которые так же одеты в стильные темные классические костюмы. — И не говори, — поддерживает Тэхен. — Видел Хосока или Джина? — Да. Наши некогда серьезные и сдержанные голубки заворковались и закрылись в гримерной полчаса назад, — обычно пара особенно выражено не демонстрирует свои отношения в общественных местах, но сегодня поддались счастью и позволили себе вольности. — А где Намджун? — Скоро должен приехать с Руби и Сорой, — особенно не вникая в вопрос, отвечает Чонгук и тянется губами к щеке своего демона. — Я собираюсь поймать букет жениха, когда его будут кидать. — Зачем? — Ким внимательно смотрит в лицо крылатого, попутно ослабляя тому галстук. Тэхену кажется, что парню тяжело дышать из-за него. — Как зачем? Вдруг тогда и мы с тобой когда-нибудь поженимся, — в голосочке читается явная надежда и легкая обида на то, что Тэхен не понял его задумку. — Но тебе необязательно ловить букет. Мы и так когда-нибудь поженимся. — Стоп-стоп-стоп, — прерывает пару третий демон. — Вы же сейчас не предложения друг другу делаете? — Кто кому делает предложение? — к столику подходит Намджун в утонченном белом костюме, с которым сливается его бледная нездоровая кожа, и две прекрасные дамы, такие же измученные горем, но в эту секунду отлично справляющиеся с трагедией. — Пока никто и никому, — решает ответить Чонгук, с обидой надувая щеки. В компанию вливается троица, все стараются вести себя естественно, словно среди них нет той, чья жизнь в любую секунду может прерваться. Юнги неловко себя чувствует, сидя рядом с Руби, которая широко улыбается и звонко смеется с нелепых шуток Чонгука. Он бы очень хотел иметь возможность пробраться в ее душу и понять чувства, которые сидят в ней. Очень хочется знать, какие эмоции она испытывает, зная, что вот-вот умрет. — Ты чего загрузился? — спокойствие Мина на фоне остальной оживленной группы не могло не остаться без внимания. Руби осторожно спрашивает, чтобы никто не услышал. — Тебя что-то беспокоит? Конечно беспокоит. Каково знать, что твой избранный тебя использовал в своих извращенных неописуемых целях? Каково знать, что твой человек уведет тебя с собой в могилу? Каково осознавать факт, что останься избранная жива, Руби все равно бы не выжила, ведь для продолжения жизни была бы необходима любовь девчонки? — Переживаешь из-за Чимина? — вот никак Юнги не мог ожидать, что крылатой будет известно о его загонах, но, видимо, девушка осведомлена. — Не переживай, мне недолго осталось. Я унесу это с собой. А дальше смех, который точно не назовешь истерическим. Это не смех отчаяния или непринятия. Это смирение. Скорее всего, осознание делает свою работу и помогает организму разрушаться, но внешне Руби старается держаться. Держится ради гостей, которые пришли не на чужие слезы смотреть, ради женихов, которые перенесли мероприятие, только чтобы она успела на него, ради своего брата, глаза которого до сих пор красные от слез. И даже ради Юнги, историю которого ей любезно поведали Сокджин с Намджуном. — Не знаю, выбрала бы я любовь со своим человеком, если бы у меня был кто-то достойный, но я знаю, что всю жизнь бегать невозможно. От длительных пробежек сердце может остановиться, а ему позволительно замирать только от любви и трепета, — Руби говорит тихо, чтобы слышал только Юнги. И демон каждое слово схватывает, словно они дают кислород, которого ужасно мало в помещении. — Я не знаю Чимина лично, но парни рассказали мне, что он замечательный. Выбор только за тобой, но просто знай, что если и существует некая другая сторона, на которую все отправляются после смерти, то я буду ждать и надеяться, что ты преодолеешь свой страх. Я буду рассчитывать, что Чимин поможет тебе избавиться от него. Если есть названия у эмоций, которые вертятся в эту секунду, то Юнги они неизвестны. Он абсолютно точно ощущает какое-то рвение, но к чему он рвется, понять затруднительно. Слова крылатой приободрили и вселили уверенность, дали надежду, что все может быть действительно хорошо. Наверное, Мин сегодня ожидал увидеть убитую скорой кончиной и мерзким поступком своей избранной девушку, но она оказалась даже живее него самого. Живее всех присутствующих. И пусть это только видимость, пусть только иллюзия для окружающих, Руби усиленно держится в этой маске, которая приободряет всех. — Юнги, иди к парням, — к столику подходит мать Сокджина. — Через пару минут будет регистрация, свидетелей попросили подойти. — Хорошо, сейчас буду, — приходится сначала проморгаться, чтобы вернуться к реальности и вспомнить, что сейчас начнется торжество, ради которого все собрались. Юнги с места поднимается, но уходить не торопится. — Чего сидите? Сказали же, что свидетелям нужно подойти. Кто из вас со стороны Хосока? — крутит головой от Чонгука к Намджуну, которые на мальчишнике яростно бились за это место. — Не я, — жмет плечами Ким. — И не я, — удивляется не только Юнги, но и все присутствующие. — Я со стороны Хосока, — все взгляды устремляются за спину Мина. Туда, откуда донесся знакомый человеческий голос.