Демоны дарят сердца

Юнги не помнит, как добрался до дома. Не помнит, как сходил в душ и переоделся. Как стал наводить порядок в доме он тоже не помнит. Помнит только обожженные тлеющей сигаретой пальцы, которую он продолжал держать, пытаясь переварить слова Намджуна. Именно сигарета привела его в чувства. Точнее сказать — выдернула из раздумий. От боли он не стал материться, решил не ругаться, он принял ее как должное. Словно так и нужно — ему должно быть больно. Пусть лучше ощущается что-то физическое, чем то, что режет в душе, и что облегчить не выйдет никаким способом. И долгим думам Мин придаваться не стал то ли от шока, то ли от смирения — он еще не определился. А теперь за монотонной работой в виде уборки он прячется от действительности. Можно было бы соврать, сказав, что просто пришло время убраться и привести квартиру в приличный вид, но из бардака только стаканы на всех поверхностях и выкуренные сигареты в них. Юнги не просто выкидывает окурки и моет кружки, он драит всю квартиру. Вымывает каждую щель, каждый угол. Отодвигает шкаф, чтобы вымести и вычистить под ним пол. Подлетает к самому потолку и до блеска натирает глянцевое покрытие. А потом летит в комнату, и на глаза попадается она. Камера над кроватью. В следующий момент демон оказывается прямо перед ней и замирает всего на одну секунду. Через мгновение он с размаху бьет по камере, слабые крепления не выдерживают и отправляют ее прямиком в дверной косяк. Зачем? А затем, что при виде нее у Юнги перед глазами все завертелось, а из глубины души к горлу прикатил тошнотворный ком. Затем, что Юнги невероятно злится. Не на Чимина. На себя.

***

Силы покинули тело еще там, в кабинете, после разговора с Намджуном, но Мину показалось этого мало, поэтому до капли старался выжать себя весь день, то передвигая мебель, то по сто раз натирая до блеска пол. Хочется закончиться, лишиться разума, рассудка и пасть в небытие, но пока он падает лишь на кровать, устремляя взгляд на пустые крепления, что парой часов ранее держали объектив. В ту секунду, когда крылатый сшибал ее, он поймал момент слабости. В остальное время усиленно абстрагировался от собственных мыслей, ведь иначе рассудка он бы действительно лишился. Кровать невероятно мягкая, но такая холодная, обдуваемая сквозняком, бессовестно залезшем в окно и наводящим в комнате Мина собственные порядки. Порядки в этой квартире наводятся весь день, а вот в сердце Юнги никто прибраться не хочет. Пак оставил после себя много хлама, который несчастный орган жизнеобеспечения трепетно хранит и лелеет. Юнги считает это таким неправильным, а себя слишком глупым. Сам тянул кота за хвост, сам так долго не решался делать шаг. Чувствовал ли Пак то же самое? Чувствовал ли хотя бы что-то отдаленно похожее на то, что испытывает сейчас хранитель? Конечно, испытывал. Юнги несколько раз гулял по дебрям человеческой души, которые изнутри резали, беспощадно ранили человека. Да не дебри эти его ранили, а Юнги. Вот тебе и ответ. Получай, испытай сполна.

***

Утверждать, что у него развилась никотиновая зависимость, Юнги не берется. Он совсем недавно признался себе в другой зависимости под названием «Пак Чимин». И вот ломка преследует его не первый день, и даже не первую неделю. Зависим Юнги никогда и ни от чего не был, а тут вляпался по самые уши. Как бы там ни было, он чиркает спичкой, прикуривает и позволяет дыму вступить в свои законные владения. Легкие Мина, кажется, стали родным домом для никотина. Будет неверным сказать, что курение не помогает. Помогает, на долю секунды, но все же помогает. Когда на языке ощущается горечь, Юнги думает только о ней, забывая о сладости Пака. Зависимость — это всегда плохо. Особенно, если ты зависим от человека. Они с Чимином не занимались сексом, поэтому о прямой привязанности речи нет. Но факт, что Юнги стал нуждаться в собственном избранном, является фактом. И все, вроде бы, должно складываться именно так, как нужно, если бы Паку не надоело долгое ожидание. А Юнги прекрасно его понимает и нисколько не винит. Да, чувствует боль, разочарование, даже толику обиды, но ни в коем случае не обвиняет в том, что тот просто устал. Юнги и сам успел знатно измучиться за дни без Чимина, без его присутствия и теплого смеха. Но что ощущал Чимин, когда Юнги из раза в раз его отвергал, а потом зажимал в темных углах, позволяя чувствовать кожей возбужденное дыхание, не хочется даже представлять. Мин так много раз причинил человеку боль, что считает правильным, что Чимин решил начать думать лишь о своем благополучии. Вроде бы, ослабший организм даже начало клонить в сон, но внезапный стук в дверь заставляет демона подскочить на кровати и уставиться в сторону коридора. Тишина. Может, это он в сон так проваливается, и стук померещился? Но в дверь вновь стучат, и галлюцинациями обозвать это точно нельзя. Юнги подрывается, ожидая увидеть кого угодно… …кроме. — Уходи, — даже не успев до конца отворить дверь, Юнги стремится закрыть ее обратно, только бы не видеть незваного и нежеланного гостя. — Почему бы не проявить хотя бы каплю уважения к собственной матери? Можно войти? — женщина не проходит внутрь, но придерживает дверь рукой, не позволяя захлопнуться перед ее носом. — Ты лишилась его в тот день, когда оставила нас с отцом, — пропускает второй вопрос мимо ушей. — Я оставила только его, от тебя я не отказывалась. Презирать меня и вычеркнуть из своей жизни предпочел именно ты. — Ты пришла выяснять отношения? Скажу честно, я не вижу в этом нужды. — Я пришла говорить насчет Чимина, — Юнги даже подвисает, а через мгновение чувствует, как щеки начинают наливаться румянцем. И вовсе не от смущения, а от злости. — Похоже, что я имею желание вообще с тобой разговаривать? Тем более о Чимине. — Я лишь хотела тебе сказать, чтобы ты был осторожен и не забывал держаться от него подальше, — мать шагает вперед и оказывается перед самым лицом сына. — Ты начал курить? — О, ты можешь не переживать. Чимин уехал, так что на расстоянии мы точно держаться сумеем. — Я знаю. Он всегда был умным мальчиком, поэтому не пришлось долго уговаривать. — О чем ты говоришь? — слуховые галлюцинации могут же внезапно навестить его? Ведь могут? Или это прикол такой? Или Юнги просто все не так толкует? — Юнги, в наше время все можно купить. Считай, что я выкупила у Чимина твою жизнь. Ты и правда куришь, тебе нужно прекратить это. — О чем ты, мать твою, говоришь? — Мин делает шаг назад и сжимает кулаки до боли в пальцах. По подушечкам бежит ток не меньше двухсот двадцати вольт. — Я знала, что ты не послушаешь меня и будешь дальше сближаться с ним. Если и не по своему собственному желанию, так хотя бы чтобы насолить мне. А Чимину, оказалось, много и не надо — пять минут милой беседы и некоторая сумма на банковском счете, и все. Билет в один конец, и ни о каком Мин Юнги и речи нет. — Ты издеваешься? — верить в это сложно и нет никакого желания. В голове информация отказывается укладываться в аккуратные пазлы, демонстрируя адекватную картину. — Чимин оставил тебя. Представь, если бы вы связались, а потом перед ним кто-то повертел кошельком? Тебя бы уже не было на этом свете, — по губам скользит ухмылка, словно она упивается происходящим. Словно нет ничего плохого в том, что она отняла у сына то, в чем он нуждается. — Ты точно издеваешься, — рвется истерический смех непонимания и непринятия. — Ты — мой сын, и я, как любая мать, желаю тебе только лучшего. Но не с твоим избранным. Так будет правильно, поверь мне. И прекрати травиться сигаретами, от тебя ужасно пахнет. — Знаешь, что, мама. Не появляйся в моей жизни больше никогда. Пожалуйста. Зависимость — это всегда плохо. Особенно, если ты зависим от человека, готового променять тебя на деньги.

***

Звонки Намджуна остались без ответа, как звонки и смс остальных друзей. Дверь Мин тоже никому не открыл, а приезжал к нему сначала Сокджин и долго стучался в дверь, а потом и Намджун. Видеть не хотелось никого, даже себя, поэтому Юнги в полной темноте передвигался по квартире без цели. Пытался забиться в любой, желательно самый дальний и пыльный угол. Но, вот незадача, всю пыль он выгреб парой часов ранее. А как вытащить пыль из души? Может ли быть правдой то, что сказала мать? Неужели Чимин действительно оказался тем, кто запросто может оставить свои чувства за пару сотен? Сотен же? Или Юнги оценили в пару десятков? Сколько же денег Чимину заплатили за то, чтобы он уехал? А зачем вообще было заставлять его уезжать? Разве он отказался бы просто-напросто не пересекаться с Юнги? Возможно, мать Мина позаботилась о человеке, ведь, узнай сын о такой выходке своего избранного, он бы точно захотел прикончить его. А Юнги не знает, чего хочет. Умереть? Слишком просто, хочется получить ответы. Страдать дальше? Это кажется бессмысленным. Все кажется бессмысленным.

***

Полупустой чемодан, рюкзак с самыми важными документами и пораненное сердце. До вылета полчаса, Чимин оттягивает момент, топчется на месте перед кофейным аппаратом, задерживая очередь. В кулаке сжимает телефон то ли с намерением раздавить, то ли в попытках не набрать чужой номер. Проклинает себя, мучает и заставляет поверить, что он поступает верно. Смотря через огромное окно аэропорта на самолет, который вот-вот унесет его подальше от этого города, он думает лишь о том, что это сто процентов правильное решение. Для всех. Телефон звонит, пуская вибрации сначала по руке, а потом по всему телу, ударяя метко в сердце, в открытые раны. — Алло, — Чимин ждал этого звонка. Всеми силами удерживал себя, чтобы не позвонить, но надеялся, что Юнги позвонит сам. И он это сделал. — Ты дома? Открой мне дверь, — Юнги на том конце явно еле держит себя в руках, Чимин слышит это по голосу, который он изо всех сил старается контролировать. — Я не дома, — люди в аэропорту суетятся, бегают кто куда. Но Чимин этого не слышит. Слышит лишь свое сердце и голос Мина в трубке. — Где ты? Я приеду. Мне нужно тебя увидеть, — Чимин присаживается на корточки напротив окна. Плевать, что вокруг люди могут смотреть странно. На всех плевать. Хочется хоть как-то облегчить боль в груди, которая стремительно увеличивается в масштабах. — Не нужно никуда приезжать, — он глубоко вдыхает, стараясь проглотить мерзкий ком. Щурит глаза и заталкивает слезы обратно. Сам удивляется, как удается не выдать свое состояние голосом. Так больно, что хочется кричать. — Твою мать, ты меня злишь. Думаешь, мне легко было приехать сюда? — Пак закрывает рот ладонью, чтобы не было слышно его плач. Садится прямо на пол и скручивается от боли. — Думаешь, мне было легко признаться даже себе в том, что… — Юнги, я не хочу больше думать о тебе. Просто не могу. Меня убивает недосказанность. Я не могу вечно ждать, когда ты решишься, — человек перебивает демона, не позволяя закончить предложение. Не нужно ему слышать признание, сердце этого просто не стерпит, разорвется на атомы и разлетится по планете. Чимину с невыносимым трудом удается сохранить в голосе нотки самообладания, когда, на самом деле, никакого самообладания больше нет. Существует лишь необъятная черная дыра в том месте, где когда-то была душа. Он не выдерживает, до глубоких следов кусает себя за тыльную сторону ладони, впивается прямо в кость и стойко переносит боль. Эти ощущения не сравнятся с той болью, которая жжет заживо изнутри. — Где ты? — голос холоден, но Пак уверен, что слышит биение чужого сердца, которое готово то ли замереть навсегда через секунду, то ли взорваться, подобно его собственному. Слезы текут и текут по щекам, заливают небесно-голубую ткань худи, оставляя уродливые мокрые пятна. С солью и влагой вытекает и душа. Пускай она выйдет до последней капли, потому что иначе Чимин просто не сможет перетерпеть, не сможет дождаться, когда раны затянутся. — Юн, я правда не хочу тебя видеть, — вспарывает брюхо, проламывает ребра. — Правда? — Правда. Звонок обрывается. Как и все в душе Чимина.