Демоны дарят сердца

Пустота и одиночество — это то, что раньше было дорого и ценно в большой и просторной квартире. А сейчас эти просторы кажутся бескрайними и ненужными, они берут в тиски и в то же время бросают в бесконечный океан, где на сотни километров в любую сторону — безмолвие и одиночество. Еле-еле удается из спальни добраться до кухни, только бы выпить стакан воды. Вода — это единственное питание в последние дни. Юнги не стал топиться в градусах и табак покупать не стал. Он просто на паузу поставил свое существование и заперся в родном доме, который некогда яростно оберегал от чужого присутствия. Теперь пустота стреляет по вискам. По сто раз на дню из телефона доносится сначала истошный вопль помощи, а потом тихое признание в любви. «Пожалуйста, помоги мне, Юн!» «Я люблю тебя!» «Юн, я люблю тебя» «Пожалуйста, помоги мне» «Юн, я люблю тебя» Мобильник сжимается до хруста, и демон громко плачет, прижимаясь щекой к холодному кухонному полу. Ему бы выдрать из себя клочок боли, который сконцентрировался везде и нигде одновременно, но он не может. Не хочет, потому что заслужил это чувствовать. Он заслужил мучения, потому что Чимин долго страдал там, задыхаясь в дыму, и спас его вовсе не его хранитель. Да, Мин корит себя за опоздание, хоть все и закончилось удачно. Не дает себе напиться именно поэтому — чтобы ни на секунду не облегчать свои страдания. Хочется, вроде бы, осчастливиться оттого, что Чимин вообще жив, что теперь он свободно дышит, и что он в физическом порядке, но Юнги никак не разрешает себе. Не получится быть счастливым, ведь Чимин теперь хуже загнанного зверька. Безусловно, Мин благодарен судьбе, на которую он все же будет сетовать до конца дней, за то, что сохранила жизнь избранному, но успокоиться и с легкой душой продолжать жить дальше он просто не сможет. Не без Чимина.

***

Утром следующего дня Юнги посещал полицейский участок для дачи показаний. Он рассказал все, что только мог, о своей матери, припомнил и ее проступки, но все это было лишь предысторией к главным событиям. Юнги поведал в деталях план женщины «купить» его жизнь у собственного избранного, но оказалось, что Пак и сам поделился этой историей. Хранитель лишь дважды все подтвердил. После подтвердил и историю Чимина, прятавшегося за ларьком, а потом нервно принимающего его мать в демоническом доме. Мин не скупился на обвинения и угрозы. Даже казалось, что его уверенность в причастности матери невольно передалась и на следователя. С Чимином следователь говорил днем ранее, ему это сказали в участке. Со слов человека машина просто заблокировалась и загорелась. Звучит слишком фантастически, но Юнги нисколько не сомневается в правдивости. К тому же, улики с места происшествия показали, что возгорание в самом деле не было случайным. Ни отпечатков, ни других вещественных доказательств пока не было обнаружено, но обвинения Мина и опасения Пака приняли во внимание. А Юнги никакие улики не нужны, чтобы обвинить в содеянном родную мать и быть в этом на двести процентов уверенным. Только последние крупицы здравого смысла останавливают от визита к ней в гости. Что-то Юнги подсказывает, что если он ее увидит, то в живых не оставит.

***

Не очень большая, но пахнущая родными ароматами квартира, с распростертыми объятиями приняла обратно. И это, на самом-то деле, стало единственным лучиком, которому удалось добраться до потухшего сознания. Чимин сбежал с больницы, стоило только Хосоку принести вещи. Он было даже и правда сорвался на бег, наплевав на кровоточащий ожог, но Ким вовремя его догнал и собирался усадить в машину. Вот только Чимин наотрез отказался добираться транспортом. Хосок буквально хлопнул себя по лбу за оплошность, извинился больше сотни раз и отправился с Чимином пешком, поддерживая друга под руку и позволяя время от времени подпираться плечом. Они останавливались на каждой скамейке, чтобы Чимин перевел дыхание и убедил Кима, что еще чуть-чуть потерпит. Всю дорогу тот жестко хромал, а Хосок тихо ронял незаметные слезы, потому что не мог найти выхода из ситуации. До квартиры идти всего-ничего, но перевязанная ступня под конец их похода совсем разошлась и повторно истекла кровью. Хосок дал себе обещание, что обязательно что-нибудь придумает, только бы облегчить чужие страдания. Ким не только проводил его, но и остался на ночь, ссылаясь на возможное появление сильного шока. Но шока либо не было вовсе, либо Чимин до сих пор в нем пребывает уже пятые сутки. Тот пожар словно не салон авто прожег, а что-то внутри него. Что-то важное и очень значимое. А на месте пепла посеял гадкие семена страха, которые бы вырвать с корешками, не позволяя разрастись, да не выходит. Точнее сказать, Пак пока и не пытается. Только поддается происходящему в нем. Хосок уехал следующим вечером, а Чимин мысленно попросил у Сокджина прощение за то, что в тот день не только нервы у его мужа украл, но и самого мужа. Через день пришел следователь с вопросами. Чимин, если честно, сам себе не понимает. С одной стороны, хочется вылить все эмоции, что нахлынули в момент ужаса, хочется рассказать все то, что мелькало перед глазами и в голове, выдать бы все подробности и подмеченные детали. Но вот с другой стороны образовалась какая-то заглушка, что просит закрыть рот, закрыть сердце, и не позволять никому влезать в это. Вот только полицейский был очень настойчив и убедителен, легко расположил к себе, так что Чимин даже немного расслабился. Он смог рассказать и о заклинивших дверях, и о странном запахе, что еще с вечера был обнаружен, и о странной, из ниоткуда взявшейся искре, которая и развернула все буйство. Взрослый демон подтвердил, что возгорание не было случайным, и кто-то тщательно его подготовил. Не совсем умело, потому что состав жидкости для розжига не был настолько убедительным, чтобы заставить полыхать целый автомобиль, но вот его количество и небрежное распыление сыграло в обратную сторону. Все пошло, видимо, не по плану, так что оказалось большим везением, что жильцы дома увидели дым и вытащили отключившегося человека. Следователь сказал, что у виновного не было цели убить. Лишь только напугать. Чимин про себя усмехается этому, ведь запугать его вышло на все сто. Даже на двести. Чимин теперь страшится за свою жизнь.

***

Восемь вечера. Солнце прощается, напоследок приобнимая за плечи несмелыми лучами. Но этого тепла нисколько не хватает, чтобы отогреть заледеневшее сердце. Юнги пятый день подряд приходит к чужой двери и пятый день подряд сидит на лестничной площадке, уперевшись спиной в отштукатуренную стену. Толстовку вновь придется отстирывать, как и штаны, но это волнует так ничтожно мало. Точнее, не волнует нисколько. Единственное, что важно — человеческие чувства, которые, пусть и слабо, но все же просачиваются сквозь запертую дверь. Постучать Юнги не смеет. Там, в больнице, стоило ему только шагнуть к убегающему Паку, как тот развернулся и слезно умолял оставить его на время одного. Сердце знатно кольнуло, что даже ноги подкосились. Благо, у Сокджина в кабинете было успокоительное, и он моментально отпоил друга. Киму удалось убедить не лететь за ним и правда дать немного пространства. Успокаивало то, что с ним пошел Хосок. Эти двое смогли наладить контакт, смогли почувствовать друг в друге опору, так что Юнги не последовал зову своей души. Все, что он позволяет себе — приходить к чужой двери, молча садиться и настраиваться на его волну. И что там происходит — полнейший ужас. Горят старые оставшиеся заросли, но в пепел не превращаются. Они будто напитываются пожаром, приобретают новые силы, чтобы продолжать душить изнутри своего хозяина. Горят бабочки. Горят, но не умирают. Лишь жалостливо и беспомощно колыхаются, теряя свое волшебство и перламутровый оттенок. Все это ощущается даже сильнее, чем должно быть, учитывая преграду в виде двери. Если Юнги чувствует такое лишь на расстоянии, то даже страшно представить, какого самому Чимину. На пол оседают соленые капли, срывающиеся с щек и подбородка без единого звука. Сил хватает только на то, чтобы добраться сюда, доползти до нужной двери и уткнуться в нее носом. Большего не позволено.

***

— Кто признался? — руки крупно дрожат. И можно было бы списать мандраж на тот темп, с которым Юнги сорвался с работы и примчался в участок, но ведь дело вовсе не в нем. — Квон Су. Он пришел утром и сознался в поджоге, — интонация следователя спокойна, отчего хочется беситься. Никто не должен быть спокоен, пока виновные не будут наказаны. Вот только почему виновник не имеет имени его матери, Мин понять не может. — Но я уверен, что в этом замешана моя мать, — у Юнги на этот счет свои мысли, и их он считает единственными верными. — Так и есть, господин Мин, Квон подтвердил, что госпожа Мин настоятельно просила его об одной маленькой услуге. Именно по ее указке все и было подстроено. — О такой маленькой, что она чуть не стала роковой для человека, — Юнги чувствует, что тело вот-вот покроется чешуей, а сам он обратится в змея, горящего желанием вонзить ядовитые клыки в каждого причастного. И первой в списке числится кровная родственница, от которой уж очень давно хочется отречься. — Вашей матери не оказалось дома, когда мы приехали с арестом. Мы связались с ее супругом, и он ни сном, ни духом ничего не знает. — И вы поверили? Нет, вы серьезно поверили?! — перспектива превратиться в хладнокровного хищника привлекает все больше. Будь у Юнги такая возможность, он бы непременно ей воспользовался. — Разумеется, он будет ее покрывать. — Господин с минуты на минуту будет доставлен в отделение для допроса. Он не стал ничего отрицать и без пререканий согласился дать показания. Просторный и светлый кабинет создан с надеждой стать маленьким островком спокойствия и умиротворения в участке, полном реальных и потенциальных убийц, воров и других незаконопослушных граждан. Крылатый в форме, судя по его расслабленному лицу и удобной позе, именно так себя и чувствует — спокойно. А вот Юнги борется со внутренним ураганом. Пазлы смогли сойтись и предоставить полную картину — Чимин прятался от его матери за ларьком, но она, похоже, его заметила. Именно поэтому внезапно и нагрянула с визитом. Юнги ведь сразу почувствовал неладное, едкое чувство еще тогда насторожило его, но он и не понял, что все может быть настолько серьезным. Ее визит был для прояснения обстановки. Один только вопрос об их связи должен был ударить по красной кнопке с надписью «ВНИМАНИЕ! ОПАСНО!», но он этого не сделал. Да, сомнения посеял и вновь напряг, но Юнги даже не предпринял попыток обезопасить избранного. И что теперь? Теперь Чимин в ужасе.

***

На допрос Юнги не пустили, хотя он гневно клялся выкинуть из окна каждого, кто посмеет ему помешать. Разумеется, ему помешали, а он так и не исполнил свои угрозы. Только остался в коридоре, яростно наматывая шаги. На телефон приходит сообщение, когда крылатый в очередной раз вышагивает мимо автомата с кофе. От кого: Хосок Физически он в порядке. Эмоционально — нет Только демонические пальцы сжимают от злости смартфон, как следом раздается звук нового уведомления. От кого: Хосок Он боится, Юнги. До безумия боится твоей матери. Это нормально, потому что он практически задохнулся от дыма. Но он все еще к тебе тянется. Я думаю, что ты уже можешь попробовать с ним поговорить. Задохнулся от дыма? Нет, они оба прекрасно понимают, что Пак мог сгореть заживо, и это звучит куда ужаснее, чем удушение. Хосок упорно избегает слов «пожар», «огонь» и других подобных огненных синонимов, и Юнги его понимает. Не будь он так зол и отчаянно настроен покарать свою мать, то всеми бы силами постарался заставить не только себя отпустить это, но и Чимина. Но дело ведь не просто в случайном пожаре, жертвой которого невольно оказался Пак, загвоздка в умышленном причинении вреда. Да еще и ни кем-то неизвестным, а вновь той, кто уже однажды поломала Юнги. Хотела сломать и Чимина. Глаза невольно вновь и вновь пробегают по двум последним предложениям, давая трещины в леднике, в которое Юнги превратил свое сердце. Только раньше этот ледник спасал сердце от Пака, лишь бы тот до него не добрался, а теперь оберегает от необдуманных поступков, храня в своих оковах напоминание о том, что ничего путного не выйдет, если демон сорвется и совершит ошибку. Крылатый и не замечает, как замирает на месте, перечитывая сообщение. Не замечает также и открывшейся двери, из-за которой выходит следователь. — Господин Мин, — громко окликает демон в форме, так что Юнги за секунду возвращается из своих дум. — Можно Вас?

***

Чимин извиняется перед Сокджином в тысячный раз, и каждый раз — мысленно. Хосок срывается с работы, только бы убедиться, что все в порядке и ни в чем нет нужды. После смены приезжает вновь и остается до поздней ночи. Ждет, когда Чимин уснет. Сидит возле него, позволяя держать себя за руку и тихо мочить ее слезами. Ничего не спрашивает, ничего не говорит. Даже будучи человеком, а не демоном, ощущает чужую внутреннюю борьбу. Чимин рано или поздно заговорит, захочет обсудить пожар и Юнги, а пока он делает все, только бы Хосок не переживал слишком сильно. Но Хосок все равно медленно рассыпается, выходя за дверь.

***

— Юнги, послушай… — Нет, это ты меня будешь слушать! Можешь даже не заикаться о том, что ты со своими связями вытащишь из этого дерьма свою жену, оставив ее чистой и непричастной. Так не выйдет. Я придушу и ее, и тебя, и любого, кто вздумает вмешаться, — наверное, не следует разбрасываться угрозами, когда через зеркало Гезелла внимательно наблюдают полицейские. А Юнги все равно это делает. Будь его воля, он бы вцепился в того, ради кого однажды бросили на произвол дикой судьбы его любимого отца. — Твоя мама вчера вечером собрала вещи и ушла, — посягательства на его жизнь не кажутся взрослому демону устрашающими. По крайней мере, его уравновешенность выбивает из-под Юнги твердую почву, заставляя захлебываться агрессией. — Твою мать, у вас не выйдет прятать и покрывать ее вечно! — Юнги удивляется, как лишь за одну брошенную фразу та самая уравновешенность вдруг трескается, словно Мин попал в какую-то невидимую точку. Попал точно в цель и чем-то задел мужчину. — Послушай ты меня, наконец, — допрашиваемый тоже вскакивает и мечущимися во взгляде молниями заставляет Юнги заткнуться. — Вчера она сказала, что едет в офис и вернется поздно. Я насторожился, потому что с чего на ночь глядя вызывать начальство на работу? Ведь вызвали только ее, меня нет. Я заморочился, но не сильно, признаю. Уснул, так ничего не подозревая. Утром меня разбудил очень настойчивый гость — он так долбился в дверь, что я перепугался. Это оказался Квон Су, и он искал твою мать, которая, к слову, так и не вернулась. Квон был очень дерганый и потрепанный. И он рассказал, что собирается сюда, чтобы сдать их план. Ее план, который он реализовал в жизнь. Юнги оседает на стул, тупо вгрызаясь глазами в темный стол. По голове, вроде бы не бьют, а она вдруг тяжелеет и раскалывается, словно рубанули острейшим топором. Что он чувствует? Понятия не имеет. Верит ли? Не понимает. — Я не поверил ему, потому что не мог осознать, что моя прекрасная жена способна на такое. А потом мне позвонил следователь, и тогда… — он заминается и тоже садится. Юнги поднимает взгляд и видит, как мужчина прижимает ладони к лицу. Не плачет, нет. Как будто в охапку сгребает осознание и принятие, стараясь выдать все свои чувства. Кажется, что ему действительно сложно осмыслить все происходящее. — Юнги, я не собираюсь ее покрывать. Я хочу сделать все, чтобы она понесла наказание.

***

Дом встречает обилием запахов и еле слышной медленной композицией, что доносится, кажется, с кухни. Сокджин совсем тихо, почти на цыпочках проходит внутрь, останавливаясь в дверном проеме и пребывая в небольшом шоке. Не то чтобы это удивительно — видеть мужа дома, — но в последние дни он засыпал и просыпался один. С Хосоком удавалось пересечься лишь на работе. И то лишь тогда, когда выпадала свободная минутка, и человек не убегал на помощь к Паку. — Вау, у Чимина сегодня будет пир? — Сокджин нисколько не язвит. Нет. Или чуть-чуть. Совсем немного. — Ох, — Хосок дергается, роняя венчик на столешницу и резко оборачиваясь на родной голос. — Ты до инфаркта меня доведешь. Демон виновато спешит к парню, смазано целует в щеку, как бы извиняясь за то, что испугал. А потом разглядывает стол с обилием блюд. И куда только наготовил для них лишь двоих? А для двоих ли? Или упрек с Чимином снова правдив? А Хосок не берет во внимание вопрос крылатого. Он прекрасно его услышал, но решил не отвечать. Сегодня есть кое-что более важное для обсуждения. Что-то, что он вынашивал уже довольно долго и решил объявить только сейчас. — Помой руки и садить, — командует человек, параллельно завершая последнее блюдо. Нервничает, да еще как сильно. Хотя изо всех сил держится, только бы хранитель не прочитал его чувства раньше времени. Страшного не произойдет. Просто не хочется. Сокджин выполняет молча, хотя очень тянет вновь съязвить. Не потому что он отвратительный муж, а потому что ему до боли обидно. Нет-нет, он очень понимающий, чуткий и все такое, но все же… — В каком ты сейчас настроении? — для кого-то вопрос посреди молчаливого ужина мог бы показаться странным, но только не для Сокджина, который слишком хорошо знает своего избранного. Тот спрашивает это всякий раз, когда хочет обсудить нечто важное. Интересуется, готов ли демон к серьезной теме. — В нейтральном, — а скорее ниже среднего, но крылатый чувствует крайнюю необходимость обговорить это прямо сейчас. Что бы там ни было. Не меньше пяти минут вновь длится безмолвный ужин. Джин изредка поднимает взгляд на супруга, который свой ни на миг не отрывает от тарелки. Хосок уже даже не ест, только нервно разрезает на мельчайшие кусочки курицу. На мгновение даже кажется, что вот-вот по волокнам ее разберет, а потом он вдруг откладывает столовые приборы и говорит тихо, но очень уверенно. — Я хочу ребенка.

***

Юнги не понимает. Нет, не так. Юнги все понимает, но заварившаяся в мозгах каша из информации не дает извилинам функционировать в привычном темпе. Мыслительные функции затормаживаются, взгляд размазано гуляет по кабинету и останавливается на мужчине напротив. — Я люблю твою маму, Юнги. Но я не могу закрыть глаза на то, что она хотела причинить кому-то вред. — Вы и правда не причастны к ее побегу? — Нет. Ты упомянул мои связи. Так вот, я действительно их применю. Но не для помощи ей, а для помощи следствию. Юнги вновь тихо плачет. И нужно бы сдержаться и хотя бы попытаться не выдавать эмоций перед чужими, но ему так глубоко плевать. Лишь хочется верить, что женщина ответит за все.

***

Чимин держится отлично. Пока рядом Хосок. Стоит Киму выйти за порог, как ноги в момент обмякают и перестают держать. Приходится упасть прямо в коридоре и изредка всхлипывать. Хосок говорит, что нужна истерика. Громкая, эмоциональная, возможно, с битьем посуды и киданием в стену вещей. Но ничего такого не происходит, а внутри себя Пак чувствует подвешенный камень. Точнее — неподъемную глыбу. И она, вроде бы, и в душе засела, но не давит мертвым грузом. Она словно просто-напросто перекрыла кислород и продолжает удерживать в напряженном состоянии. Хосок знает, что рано или поздно глыба сорвется и раздавит Чимина. Очень надеется, что произойдет это рано, потому что со временем вес ее только прибавится, а масштабы разрушения окажутся колоссальными. Чимин очень старается что-то делать, о чем-то постороннем думать, только бы не оставаться надолго в тишине. В безмолвии прячется демон, который раскрывает крылья, приглашая в свои объятия. А Чимин так рвется в них, так желает. Но железными цепями себя сдерживает. Любить своего демона смертельно опасно.

***

— Я хочу ребенка, — чуть тише повторяет Хосок, когда Сокджин не отвечает. А Джин молчит и через секунду, и через две минуты. Обдумывает, анализирует. А потом выдает: — Совершеннолетних нельзя усыновить, — в затянувшейся тишине голос демона звучит пугающе. Хосок хмурится и абсолютно не понимает ответа. — О чем ты? — Так погряз в заботе о Чимине, что решил его усыновить? — у Хосока внутри ком образуется, и он неверующим взглядом смотрит в тарелку с оставшимся ужином. — Чимин взрослый мальчик, мы не сможем его усыновить. — Согласен, — человек не поднимает глаз. Если посмотрит на мужа, то расплачется. — Чимин уже взрослый. Как и ты. Но насчет тебя я, видимо, ошибся. Человек совсем тихо встает из-за стола и так же тихо уходит в комнату. Сокджин — взрослый мужчина, а повел себя как ребенок. Хосок не понимает, почему его демон так отреагировал. До безумия обидно и хочется рыдать. Крылатый отодвигает тарелку и лбом стукается об стол. В голове проносится лишь одна фраза. «Какой же я дурак».