Демоны дарят сердца

Когда кислород напрочь отказывается добираться до легких, когда в глазах темнеет от бега, когда крылья волочатся по полу и собирают пыль, когда Юнги стоит напротив знакомого подъезда, он понимает, что не готов. Не готов увидеть Чимина. Одно лишь сообщение, полученное полчаса назад, всколыхнуло сознание и заставило немедля выскочить из дома и поймать такси. С такси, конечно, ничего не вышло — Юнги вызвал машину, а та слишком долго ехала. Ждать не хотелось, не было сил и желания. Было необходимо сорваться и бежать, только бы не тратить ни мгновения на пустую ерунду. И Юнги действительно побежал, не щадя ни слабую дыхалку, ни непривыкшие к большой активности ноги. А потом взмыл в воздух, рассекая крыльями странную ночь. Почему странную? Да потому что он не мог предположить, что Чимин попросит его прийти.

***

Небольшие комнаты словно еще больше уменьшаются в размерах, стоит только Паку пойти по ним по десятому кругу. Нигде места не находится, нигде не выходит присесть и взять себя в руки. Физически, вообще-то, он старается держаться, приобняв себя за плечи, а вот эмоционально никак не получается. Разговор с Тимом не выходит из головы, информация перевернула многое, наверное, даже очень, поэтому пока что осознание собственных действий приходит не сразу. И не сразу Чимин понимает, как берет мобильник и пишет: От кого: Чимин Ты не мог бы сейчас прийти?

***

Мог бы. Юнги вообще что угодно для Чимина согласен сделать, стоит Паку только попросить. Кто-то сочтет неправильным, странным, зависимым, и Юнги согласится. С Чимином он именно таким и стал. Вот только что из всего этого считается неправильным? Дал свободу и время человеку, чтобы тот пришел в себя? Решил посадить за решетку собственную мать, очевидно, способную на убийство? Прилетел к Чимину по первому зову?

***

Полнолуние всегда красиво. Да и безлунное ночное небо не обделено изяществом. Уродливым не назовешь и утренние облака. Хосок вообще любит природу, оттого и сидит в нем страсть к путешествиям — где только не бываешь, чего только не видишь, и многие вещи такие диковинные, что запомнить бы на всю оставшуюся жизнь. Жизнь, полную ярких впечатлений. Жизнь, насыщенную счастьем. Жизнь с большой семьей. Именно о ней Хосок и думает, сидя на кухне без единого источника света, помимо луны. Не о жизни — о семье. О ребенке. Своих родителей Хосок уважает и обожает, считает обязательным раз в несколько месяцев навещать их. Младшая сестра частенько прилетает из Венеции, а старший брат по возможности приезжает на праздники. Семья Чонов большая, и родители Хосока до счастливых слез горды за детей и внуков. Да, младшая сестренка обзавелась недавно второй дочкой, а братец ждет первенца. Пол малыша решено раскрыть на гендер-пати, и Хосок с нетерпением ждет, когда же узнает о новом члене их семьи. А еще в эту семью входит Сокджин. С самого их с Хосоком рождения, на самом деле. Мальчишки ни на шаг не отходили друг от друга все детство. Родители все твердили о крепкой, почти братской, дружбе. И не сразу им удалось принять то, что дети, оба парня, однажды были обнаружены на кухне за поцелуем. В ту ночь, кстати говоря, состоялся их первый несмелый поцелуй, что был нещадно потревожен матерью Сокджина, зашедшей за стаканом воды. Госпожа Ким не устроила сцен, не начала ругань. Даже ничего не сказала по делу. Только унесла пустой стакан обратно и заперлась в комнате. На следующий день состоялось собрание. Суд, если быть точнее. И судили двоих парней, подозреваемых в гомосексуализме. Со стороны обвинения выступала бабушка Сокджина и отец Хосока. Ярыми адвокатами стали сестра Чона, удачно заехавшая на рождество, и дедушка Джина. Остальные придерживались, скорее, нейтралитета. Сказано было множество слов, приведено множество глупых, как казалось демону и избранному, аргументов, и вот, наконец-то, оглашение вердикта. Виновны. Сыновья — геи. Виновны, но не осуждены.

***

Шесть широких шагов в длину, пять широких в ширину. Восемь коротких в длину, семь коротких в ширину. Чимин уверен, что теперь с точностью и в разных вариациях (в разных размерах шагов) может предоставить параметры своих комнат. Были бы крылья, то и высоту, наверное, измерил, но с этим бы повременить. Вот придет Юнги и поможет. Стоп-стоп. Глупости, Пак надумывает ерунду об измерениях, а потом нервно от них усмехается. Юнги, конечно, вот-вот придет, но не для целей измерения площади его квартиры. Чимин не в себе и замкнут внутри одновременно. Попроси кто-то описать это состояние, он бы не сумел. Слишком много всего чувствует, слишком о многом думает и слишком переживает. Переживает, потому что как в бреду написал сообщение. Переживает, потому что совершенно не представляет зачем позвал демона. Что ему говорить? А нужно ли? Кому?

***

Перед носом дверь, которую Юнги изучил за долгие несколько дней, которую обливал слезами. Требуется немало усилий, чтобы заставить себя вдохнуть. Еще несколько минут назад, стоя у подъезда, он жадно проглатывал огромные порции кислорода, а теперь не может и жалкую каплю получить. Боится. Разве может не бояться? Юнги не знает зачем, но переходит на чужую волну чувств. Наверное, хочет быть хотя бы отдаленно подготовленным к тому, что случится дальше. Ведь вариантов развития событий предостаточно, он успел их прокрутить, кажется, все за время, пока добирался сюда. Мелькали и положительные исходы событий, где они с Чимином все же смогут преодолеть свои страхи и решатся на поцелуй. И эти концовки привлекали куда больше, чем те, в которых Чимин холодным голосом сообщал, что в жизни друг друга они теперь нежеланные гости. На лестничной площадке жарко, словно Мин стоит перед вратами ада. Возможно, так и есть. Если Чимин все-таки примет решение порвать с ним, то эта квартира и эти двери поистине станут адскими. Юнги просто этого не вынесет. И чем дольше он здесь стоит, потопляемый собственными мучительными думами, тем хуже становится. Крылатый промаргивается и сосредотачивается на чужих эмоциях, и в следующее мгновение все вокруг начинает кружиться, вращаться, словно его привязали к центрифуге и включили самую высокую скорость. Эмоции сменяются с немыслимой скоростью, сложно выловить хотя бы одну, чтобы понять ее. Юнги в шоке, потому что он не понимает, что Чимин чувствует. Перед глазами точно такая же нечеткая каша из картинок, и они мелькают яркими вспышками. Он резко выскакивает из человеческих ощущений и так же резко долбится в дверь. Обратного пути нет. Все решится сейчас.

***

Да, семья у Хосока довольно большая, и он всегда был этому рад. Но в последний, кажется, год, возможно, чуть меньше, в голове засела мысль. Они с Сокджином множество раз обсуждали пополнение и со временем обязательно его планировали. Только не определили четкого срока. И вот однажды Хосок проснулся, как обычно, раньше мужа, долго-долго смотрел на его чуть нахмуренный от беспокойного сна лоб, немного сведенные брови, и понял, что он готов. Что он хочет малыша, которого они с Сокджином будут задаривать теплом и любовью. А этого добра у них навалом — они не перестают повторять друг другу о своей искренней любви. Одних слов мало, они убеждают и действиями. Сомнений в том, что ребенок может недополучить родительской ласки, просто не существует. Не в их случае. В то утро он не сказал Киму о проснувшихся желаниях. Не сказал и в следующее, да и вообще, тянул практически год. Без причины и не от страха. Скорее, из логических соображений. Хотел морально испытать себя, убедиться, что все действительно так, как будет лучше для ребенка. Ну, и дал им с супругом еще немного времени, чтобы насладиться только друг другом. Хосок уверен, что его желание лишь крепчает с каждым новым днем, с каждым новым влюбленным взглядом Джина, с каждым долгим поцелуем. И теперь очень хочется, чтобы теплящаяся в нем нежность отдавалась не только любимому демону, но и их маленькому продолжению. Человек сидит долгую половину ночи у окна, разглядывая еле заметные созвездия. Наверное, где-то там, далеко-далеко, у каждого есть своя звездочка. Возможно, где-нибудь уже сияет созвездие из трех звезд — Сокджин, Хосок и их дите.

***

Хосок обещал истерику, он знал, что рано или поздно накроет, вышибет твердую почву из-под ног и украдет из атмосферы кислород, заставляя легкие беспомощно сворачиваться. Предполагал, что это будет рано и при нем. Не столько предполагал, сколько надеялся. Психология, конечно, не совсем по его части, но в университете очень любил это направление. Он бы помог Чимину справиться, случись срыв при нем. И сам Чимин молча надеялся, что произойдет это в присутствии друга. Да, он сдерживался, да, как будто откладывал. Но не искал определенный срок, не искал другого зрителя для своих слов, вовсе нет. Просто теперь, когда дверь распахнулась, и демон перешагнул порог, Пак чувствует, что начинает задыхаться. Юнги готовился, честно, морально настраивался и убеждал себя, что постарается принять любое решение избранного. Он отступит, он отпустит Чимина, если тот захочет уйти. Он подарит ему свое сердце, если тот захочет остаться. Юнги правда старался держать себя в руках, но эти самые руки опустились, стоило встретиться взглядом с человеком. На секунду крылатый подвисает, потому что… ошибся квартирой? Но быть такого не может, нужный этаж, нужную дверь он выучил наизусть. Да и вот они, бездонно-космические глаза, смотрят, не отрываются, как будто гипнотизируют и, кажется, даже затягивают. Поглощают точно так, как было прежде? Действительно ли так? Не кажется ли ему? Бездна не толкает от себя? — Твои волосы, — осторожно произносит Мин, но с места дальше двигаться не решается, оставляет между ними метры. — Тебе нравится? Чимин выглядит потерянным. Он несколько раз моргает, словно слова крылатого доходят не сразу, а потом краем глаза замечает в зеркале собственное отражение и ведет пятерней по черным, почти смоляным волосам. — Не то чтобы нравится, — смущается, опускает глаза. Тоже не подходит ближе. Юнги бегает взглядом по спадающим на глаза темным прядям, которые еще совсем недавно были белоснежными. Когда Чимин покрасился? Хочется спросить, узнать еще о новых событиях, но демон не разрешает себе. Вряд ли человек позвал хвастаться прической. Дыхание, похоже, тот еще предатель, потому что никак не удается совладать с ним, никак не поддается контролю. Все, что получается делать — рвано глотать и выплевывать воздух, стараясь делать это как можно тише, аккуратно. Только бы другой не увидел обнаженный страх. — Думаю, выглядит неплохо, — продолжает Пак. Юнги смотрит и видит в человеке маленькое хрупкое растение, которое испытало на себе жестокость. А теперь следы этих зверств скрываются за белыми бинтами на предплечье и лодыжке. — Но я решил, что это каким-то образом, хотя бы от малой части, скроет меня от твоей матери. Глупо? Теперь теряется Юнги. Сказать, что это глупо, у него не повернется язык. Любая попытка ухватиться, сберечь свою жизнь не может быть глупой. — Нет, — совсем тихо, но уверенно, чтобы у Чимина не было сомнений. — Я не считаю, что это глупо. Отчаянно. Да, наверное, отчаянно, но не глупо. — Ну, это не единственная причина. Я подумал, что хочу перемен. Тим предложил сделать ремонт, но к таким колоссальным изменениям я не готов. Люблю это место таким, какое оно есть. — Тим? — Да, он приходил сегодня. Ты разве не знал? — не упрек, нет. Но время от времени казалось, что Ли действительно навестил его лишь по просьбе демона. — Нет, я почти не говорил с ним в последние дни. Разве что о работе. — Понятно.

***

— Эй, Хо, — тихий заспанный голос появляется в проеме. — Ты чего здесь? Давно не спишь? — Часа четыре, — человек отодвигает чашку с допитым чаем и отворачивается от окна. Муж на его ответ округляет глаза. — Ты с ума сошел? Ты себя плохо чувствуешь? Почему не разбудил меня? — Джин поскорее подходит к избранному, присаживается перед ним на корточки и смотрит снизу вверх виноватым взглядом. — Прошу, прости меня. — За что ты извиняешься, глупый? — Хосок по-доброму улыбается и очерчивает пальцем демоническую бровь. Нет в нем никакой злобы и обиды. — За испорченный ужин и за Чимина, — честно признается крылатый. Хосоку не нужна способность, чтобы убедиться в искренности извинений. — Хорошо, прощаю, — кивает и опять рисует на чужом лице незамысловатые узоры с любовным посылом. — Вот так просто? — Сокджин удивляется, словно совершил нечто такое, что не заслуживает, казалось бы, прощения. Но вот оно, получено совершенно спокойно и так быстро. — Ты хотел, чтобы я злился дольше? — улыбается и треплет мужа по волосам, а тот кладет голову ему на колени и тычется носом в живот, словно… — Нет, — еле разборчиво отрицает крылатый, а потом меняет тему. — Я похож на безумного папочку, да? Словно у тебя в животе наш ребеночек, а я так и пытаюсь его услышать. Бум. И Хосока прорывает на слезы.

***

А вот как на слезы прорвало Чимина, Юнги не может понять. Вот Пак предложил пройти на кухню за чаем, вот они вместе двинулись, а потом человек вдруг замер прямо посреди коридора, отчего Юнги чуть не влепился в его спину, и слезно, почти во весь голос прокричал: — Она убьет меня за желание любить тебя?! Демон пугается, потому что голос избранного словно не ему принадлежит — слишком громкий, отрывистый, танцующий на обрыве истерики. Чимин так и стоит впереди, не оборачивается. Юнги мысленно отсчитывает до десяти, чтобы успокоить себя и не поддаться порыву спрятать Пака в крепких объятиях, которые вряд ли смогут открыться обратно. Нельзя. Чимин не просил. Чимин умолял оставить его, и Юнги уважает его желание. Глушит собственную боль. А ведь Хосок говорил, что Чимин словно пребывал все это время в затянувшемся шоке. Мин не знает существует ли такое и как проявляется, но теперь понимает, что срыва, о котором говорил Ким, до этого момента не было. Послужило ли прорыву дамбы эмоций его появление, Юнги тоже не знает, но он надеется, что это по крайней мере поможет человеку выбросить лишнее из себя. Хотя бы мизерную часть. Если бы только хранитель мог, он бы забрал всю его боль себе. — Я не знаю, — совсем тихо, на контрасте с кричащим голосом Пака, произносит крылатый. Он не видит человеческого лица, но может предположить, что тот на грани слез. — Почему, Юнги? — опять кричит, а потом корчится словно от боли. Когда мучительно больно, кажется, что если согнешься пополам, если постараешься слиться с полом и через вой попробуешь лишить себя страданий, то станет легче. Пак это и делает. Словно в замедленной съемке оседает на пол, скрючивается, как беззащитный росточек без влаги. Он лишь повторяет свой вопрос снова и снова, и картина складывается ужасающая. Человеческий крик наседает на уши, доползает до самых глубоких нитей души, беспощадно вытягивая их в тонкие-тонкие струны, способные разорваться в любой миг. Кажется, что еще один вскрик, и Юнги сам начнет вопить. — Юнги, почему?! — не унимается, кричит и начинает реветь, да так громко, что Юнги больше не может просто стоять в стороне. Да, он давал ему пространство, которое было вымолено в больнице. Да, он держался на расстоянии и не позволял себе больше, чем сидеть под дверью и изредка слышать шаги. Но теперь быть так далеко и так ничтожно близко одновременно — край его возможностей. От стен отражается крик, практически вопль. Чимин скребет ногтями пол, продолжает хвататься за живот, за грудь, словно боль разрывает его физически. А Юнги жутко видеть, мучительно слышать эти страдания. Свои собственные он откладывает подальше, текущие по лицу слезы игнорирует и садится позади Пака, обнимая его со спины. Обещал не влезать, клялся не нарушать человеческое желание. Но разве это позволительно — просто стоять в стороне и не сметь стараться физическим присутствием прогонять муки? Как можно не обнимать любимого человека, пока тот взрывается бомбой и скулит до ужаса болезненно? — Почему, скажи мне! — крупная дрожь сотрясает хрупкое человеческое тело. Небольшая ладонь прижимается ко рту, словно просит Чимина быть потише в ночной час, но у Пака не выходит. Получается только биться в судорогах, сильнее сжиматься пополам и захлебываться слезами. — Почему ваша семья так мне не доверяет? Юнги! Почему все думаете, что я не умею любить? Демоническое сердце, кажется, уже давно замерло. Оно словно чувствует, как тяжело приходится человеческому. Возможно, думает, что забирает у него всю энергию, продолжая функционировать в привычном ритме, поэтому и остановилось. Может быть, сердечку избранного так будет проще. Юнги отдал бы свое сердце Паку, только бы тому стало не так больно. — Я умею любить! Я так сильно люблю тебя, Юн! Почему ты не можешь в это поверить? Почему теперь твоя мать в это не верит?! Я просто хочу любить тебя. Почему я должен бояться, что за мою любовь мне выдерут сердце?! — Я тебе верю, — Юнги изо всех сил прижимает к груди барахтающегося человека, все крепче прижимается щекой к его спине и мочит ее слезами. Он не замечает, что практически не дышит из-за нестабильно бьющегося сердца. Что глаза ничего не видят из-за слез, он тоже не понимает. — Я готов вручить свою жизнь, потому что верю тебе, чертенок. Мин не пытается утихомирить, не пытается прекратить рыдания. Он запомнил слова Кима о том, что этот срыв жизненно необходим Чимину. И если вдруг Пак захочет крушить мебель, кидать в стену посуду, срывать обои или бить кому-то лицо, то Юнги подаст несколько табуреток, принесет кружки, подденет шпателем покрытие и подставит обе щеки. — Я просто хочу тебя любить, — с каждым новым словом тело напрягается все меньше. Истерика не щадит, высасывает силы с невообразимой скоростью, с каждой секундой выбираясь из измученного человека. От Пака остается лишь полупрозрачный силуэт, оболочка. Чимин больше не закрывает рот руками, но все еще сидит скрюченный. Юнги стискивает обмякшее и обессиленное тело, продолжает обнимать, но уже не прилагает усилий. — Тогда люби, — веки сильно сжимаются почти до бликов перед глазами. Голос неестественный, словно произносит молитву. — Не переставай меня любить, если сможешь. Я хочу любить тебя в ответ. — Да разве ты сможешь? Разве сможешь полюбить меня сам, по своему желанию? Не та любовь, которая последует за связью, а та, которая от чистого сердца. Сердце у Юнги чистое, в этом он не сомневается. Очищает от грязи, от негатива и всего дерьма любовь к Паку. Юнги уже полюбил сам, не по желанию устроенного мира. Юнги полюбил без связи. — Чимин, — крылатый выдыхает и говорит тихо-тихо, почти шепчет. О таком громко говорить не хочется. — Переспи со мной прямо сейчас.

***

— Ты что говоришь такое? — Хосок отлепляет мужа от себя, заставляя посмотреть на него. А у самого по щекам ручьями бегут слезы. — Мне же позволено немного помечтать? — в самом деле мечтательно спрашивает крылатый. — Я ведь всего на минуточку представил, что нашу будущую красавицу выносил под сердцем ты. Это самое сердце после таких слов вытворяет немыслимые вещи — то замирает, то в диком танце кувыркается. О таком Хосок никогда не думал и даже представить не мог. — Так ты… — Конечно, Хо. Конечно я хочу ребенка. Я так хочу дочку, — Сокджин продолжает смотреть снизу вверх, а потом целует руки мужа. Поочередно уделяет внимание каждой выступающей косточке, каждой фаланге, каждому изгибу. — Сказать тебе секрет? — человек молча кивает. — У меня уже несколько месяцев из головы не выходит мысль о ребенке. Все не знал как тебе сказать. — Джин? — губы дрожат, но улыбаются. — Да? — демон выглядит радостным, смотрит таким взглядом, отчего Хосок понимает, что они оба по-настоящему счастливы. — Я если будет не дочка? — Я буду счастлив ничуть не меньше. — Джин? — Что, солнце? — Я люблю тебя. — Я знаю. И я люблю тебя тоже.

***

Тело в руках перестает дрожать, за секунду каменеет и выбирается из демонической хватки. Пак медленно разворачивается, и Юнги видит покрасневшее и опухшее лицо. — Ч-что? — нижняя губа, увлажненная водопадом слез, мелко дрожит. Чимин словно готовится повторно захлебнуться. — Я хочу переспать с тобой, потому что мне нужна связь между нами. Мне нужна связь, мне нужен ты. А жизнь, в которой не будет тебя, мне не нужна.