Демоны дарят сердца

Когда ладони забираются под одежду, когда дыхание окончательно перестает функционировать, когда перед глазами плывет и на силуэте в темноте сфокусироваться все труднее, все выходит из-под контроля. Сдерживающие узды уже давно пора было разнести к чертям собачьим, дав волю душам, которые по-отдельности больше не представляют свое существование. Все выходит из-под контроля, когда Чимин, сидя на Юнги и прижавшись своим лбом к его, начинает слабо покачиваться бедрами. — Ты так близко, — на грани сумасшествия демонический язык еле поворачивается. Пальцы Юнги держат худые, но оттого не менее мягкие бока, а сам Мин медленно, но верно сходит с ума. — Я тебя чувствую, — Пак отлипает от чужого лба и смотрит полуприкрытым взглядом, заполненным туманностью. Человек снова ведет бедрами, давая понять, что именно он чувствует. Темные стены спальни, луна, бесстыдно подглядывающая в окно, демоническое перо в маленькой вазочке на тумбе у кровати — все становятся слушателями учащенных дыханий и сбитых сердцебиений. Юнги кажется, что его собственное намеревается проломить ребра, только чтобы скорее встретиться с человеческим. — Можно снять с тебя футболку? — Чимин нервничает, и волнение волей-неволей передается и демону, хотя у Юнги и своего хоть отбавляй. Он смотрит на Чимина и лишь кивает, давая разрешения на любые действия. И Пак берет края вещи и тянет вверх, принимая от Юнги помощь. Стоит только поймать взгляд Чимина, с трепетом и неким восхищением упершимся в его слабый пресс, в его грудь, как Юнги проделывает тоже самое и с человеческой футболкой — стаскивает ее, обнажая бледное тело и кидая за спину. — Ты такой маленький в моих руках, — с превеликой нежностью отмечает Юнги, когда его большие ладони ведут по Чиминовой груди, обрисовывают его ребра и гладят живот. А когда пальцем случайно задевают сосок, избранный мычит и чуть подается вперед, отчего вновь создается трение внизу. — И такой чувствительный. Чимин улыбается и снова двигается, совсем слабо, но хорошо ощутимо. Юнги прекрасно все чувствует, замечательно все ощущает и молча жалуется на давящую боль, причиняемую джинсами. — Когда вернешь мне должок? — перед глазами мешанина из чувств из-за того, что Чимин специально слабо процарапывает ноготками дорожки на шее. — Какой должок? — будь сейчас больше адекватности, больше рассудка, Чимин бы, может быть, и понял, но не тогда, когда одна рука крылатого копошится в волосах у него на затылке, чуть-чуть сжимая у корней, а вторая держит его бедро у самой кромки коротких домашних шорт. — Опять забыл, — наигранная обида, а в отместку снова оттягивает волосы, замечая, как покусанные человеческие губы от такого немо приоткрываются. — Я насчитал больше падающих звезд.

***

Серость комнаты угнетает и вовсе не своей мрачной обстановкой, а, скорее, пустотой и железным холодом. Металлический стол отзеркаливает освещение, он же и лязгается холодными наручниками, надежно сковывающими женские запястья. В допросной висит тишина, хотя вопросов так много. Не находится сил озвучить хоть один. — Даже ничего не скажешь? — голос уже не кажется родным. — Зачем? — Не думала, что ты станешь тем, из-за кого меня поймают, — ухмыляется, словно ведет непонятную игру, в которой одерживает превосходство. — Рассчитывала, что ты поймешь меня и прикроешь. — Прикрою?! Ты в своем уме? Он твой сын! Ты хотела убить его избранного. Ты всерьез решила, что я стану покрывать преступницу? — Я всерьез решила, что ты станешь прикрывать любимую жену, — не отступает и, кажется, ни наручники, ни следователи за зеркалом Гезелла ее не смущают. Мужчина горько усмехается. Так все и закончится — его действительно любимую жену отведут в камеру для дальнейшего расследования. Точнее — для суда — мать Юнги не стала отрицать содеянного, лишь озвучила детские отговорки нездравомыслящего человека. — Зачем? Скажи мне — зачем? Чимин не заслужил такого. Никто такого не заслужил! — Юнги тоже не заслужил смерти. А никчемный мальчишка не удержит в своих слабых ручонках сердце моего сына!

***

— Вот и не забыл, — в самое ухо шепот, в самое сердце слова. Слабые движение, а уже приносят наслаждение уровня рая. Чимин поднимается и вновь опускается очень медленно, и с каждым касанием вся одежда проклинается. Хочется больше, хочется ближе, чтобы кожа к коже, душа к душе. Еще не секс — только имитация, а мир вокруг приходит в движение, вращается на немыслимых оборотах, с каждым кругом снося крышу сильнее. — Готовься, чертенок, — демон хрипит, словно выбрался из преисподней, слабо закусывает изгиб белой шеи, а потом, держась за невероятно мягкие ягодицы, вжимает человека в себя сильнее. — Я собираюсь тебя поцеловать. Ждать больше нечего. Когда человеческий взгляд сталкивается с демоническим, когда самые последние оковы с громким треском опадают с сердец, тогда двое теряются друг в друге. Никто не становится первым, но одновременно с этим оба становятся инициаторами — без лишних слов, без прежних страхов оба кидаются вперед. В это мгновение времени будто не существует. Мира вокруг не существует. Теперь весь мир заключен в одном. И этот мир жадно его целует. Если к любви добавить щепотку страсти, то будет горячо, но если бросить целую горсть, то разразится пожар. Пожар, которого не нужно бояться, такой огонь лишь по-хорошему сводит с ума, подпитывает тела и скрепляет узы. Чимин вдруг стонет, стоит только языкам соприкоснуться. Юнги уже и не знает, от чего его кроет больше — от того, что он, наконец, свободно изучает покусанные губы или от того, как человек прижимается к нему, тянет за волосы и продолжает нисколько не стеснительно двигаться на его напряжении. Приятные ощущение вкупе с болью доводят до тошноты, тихое поскуливание Пака оглушает и заставляет абстрагироваться от любых других звуков, просит сосредоточиться лишь на одном. Если кислород вдруг кому-то и необходим, то точно не этим двоим, потому что дышать с этого момента они будут лишь друг другом. Человеческие пальцы хватают волосы хранителя, тянут то ближе, то, наоборот, от себя. Юнги не держит себя, он держит мягкое тело парня на нем, и его крылья сами по себе распахиваются, случайно что-то роняя с тумбы. До упавших вещей нет дела, а вот оперение заставляет Пака внутреннее затрепетать (казалось бы, куда сильнее?) и резче присесть на демона. — Думаю, я могу кончить от одного лишь поцелуя и твоих крыльев, — отрываться от губ совсем не хочется, но Чимин чувствует невероятнейшее счастье, оттого начинает улыбаться. — Хочешь проверить? — улыбается и Мин, чувствуя, как оба дрожат. — Не сегодня. И новое сплетение языков, новый танец теней. Луна хочет подсмотреть, но выдает себя серебристым свечением, которое обволакивает двоих, слишком увлеченных друг другом, чтобы заметить кого-то или что-то еще. Слишком поглощены происходящим, чтобы до слуха дошел мобильный рингтон.

***

Когда Сора была младше, они с девчонками частенько устраивали ночевки с чипсами и газировкой, заплетали друг другу косы и безжалостно обстригали кукол, мечтая стать стилистами. В подростковом возрасте интересы изменились, и на девичники допускалась лишь здоровая пища и сплетни об ухажерах. А потом, когда жизнь раскидала подруг по разным городам и выдала замуж, такие посиделки вовсе достигли своего минимума. И Сора не может жаловаться на количество друзей, хотя их относительно немного, но все равно душа легла к одной крылатой, с которой по случайности захотелось сблизиться. Руби не была особенно интересна, когда ей рассказывали об избранной демона. Не собиралась тесно общаться и тогда, когда говорила с собственной крылатой, только бы безумства прекратились. И когда девчонка Руби умерла, а сама демоница балансировала на краю могилы, Сора испытывала исключительно жалость. А потом Руби стойко приняла судьбу и окончательно смирилась со своим уходом. Она успокаивала Намджуна, раздавала жизненно необходимые советы всем, кто в них нуждался, и даже не намекала на то, что ей самой нужна поддержка. Наверное, именно ее решительность, ее храбрость проникли в сердце девушки и помогли взглянуть на крылатую под другим углом. Сора перестала воспринимать ее как ту, кого нужно жалеть из-за скорой кончины. Стало просто приятно проводить вместе время, болтать о незначительной ерунде и о всемирных вещах. И чем больше они проводили времени вместе, тем больше теплых чувств друг к другу обнаруживалось. — Что ты почувствовала тогда? — Грязь, — голос спокоен, как и взгляд, хотя и устремлен в пустоту, словно в который раз рассматривает картинки того вечера. — Я как будто знала, что рано или поздно такое случится. — Зачем ты поехала к ней в тот вечер? — Она все же моя избранная. Я была уже на грани того, чтобы оставить ее, но от предназначения так легко не отвертишься. Фиолетовый свет ночника плавно сменяется синим, тихая лирическая песня на фоне переходит в совсем грустную, а Сора поворачивается на бок, чтобы посмотреть на подругу. — Она предложила мне сок, я и выпила, — продолжает Руби. — Удивилась даже, что она не настаивала на выпивке. А потом у меня поплыло перед глазами, и в следующую секунду я очнулась рядом с ней. Когда уже все произошло. Историю связи Руби со своей избранной Сора уже знала косвенно — Намджун рассказывал. Но сегодня ночь откровений, и они решили делиться самыми болезненными, самыми счастливыми и переломными моментами жизней. — Утром я проснулась от перепадов температуры и сильного тремора, — снова копается в памяти. — Меня так колошматило, что я сразу поняла причину. И я… просто ничего не сделала. Я осталась дома. И если не знать всех подробностей, то смело можно бы заявить, что Руби стала примером плохого хранителя. Но кто обвинит, если детали все же известны? Никто. — Тебя нельзя винить в этом, — человек слабо улыбается. Это все, что она может сделать. — Плохо, наверное, что я даже не жалею об этом. Сора не берется судить ни ситуацию, ни хранительницу, но она точно может сказать, что не считает Руби виноватой. Крылатая осознавала, что из-за произошедшего, из-за возникшей связи, ее девчонка проложит ей прямую тропинку в гроб. И все равно решилась. Насколько отчаялась она, что пошла на такое? Но мир, похоже, точно так же не считает ее виновной, он в подарок одарил ее самой настоящей свободой и сохранил жизнь.

***

Острый язык по полупрозрачной шее. Как бы красиво смотрелись краснеющие следы на белоснежной коже. Юнги хочет ставить метки зубами, сильно засасывать губами, чтобы видеть плоды своей любви, но в то же время одергивает себя и не позволяет пятнать такого красивого, такого чистого избранного. Сбитое дыхание у самого уха и тихий, почти неуловимый скулеж не разрешают отвлекаться на посторонние звуки. И только когда дисплей загорается в пятый, наверное, раз, привлекая короткими световыми вспышками внимание, они замечают телефон. — Юн, — шепот на грани потери сознания. Чимин оттягивает его за волосы, заставляя отлепиться от шеи и посмотреть на себя. — Юн, ответь на звонок. — Плевать я хотел на него, — подается вперед, желая захватить губы, которые, как давно и хотел, увлажнил своим языком, но Чимин уворачивается. Лениво, нехотя, но проворно. — Сейчас очень поздно. Не думаю, что стали бы звонить без веской причины в такое время. Прав оказывается Пак, потому что когда Юнги берет телефон и видит имя абонента, в солнечном сплетении начинает нервно засасывать, а пальцы еще больше подрагивать. Но уже не из-за возбуждения. — Алло? Здравствуйте, — совсем не смело, будто это не Юнги в последнюю их встречу угрожал и почти кидался с кулаками. — Юнги, здравствуй. Ты извини, что разбудил. В прошлый раз мы условились, что я позвоню тебе незамедлительно, если появятся новости о твоей матери, — голос мужчины на том конце трубки напряжен. Он устал, вымотался и, кажется, очень расстроен. — Я не спал, все в порядке, — Юнги бы и сейчас злился, как тогда, но в тот день они разошлись мирно. Несмотря на то, что женщина в бегах, ее супруг обещал помочь добиться справедливости. И Юнги доверился, поверил. Опрометчиво или нет, пока он вникнуть не может. — Ее задержали. Прямо сейчас она в участке. Наверное, все окна и двери в квартире вдруг замуровали, чтобы перекрыть доступ кислорода. Иначе не объяснить резкую нехватку воздуха. Демон легко перехватывает за талию до сих пор сидящего на нем Пака, перекладывает его на кровать, а сам поднимается и мельтешит по комнате. — Я сейчас приеду, — на это Чимин тоже вскакивает и хочет было остановить хранителя, но тот умело обходит его и продолжает беспокойное движение, измеряя шагами комнату. — Нет, сейчас бесполезно. Утром тебя и Чимина вызовут на допрос. Вы сможете подъехать? Мин все же тормозит и смотрит на беспокойного человека, что слишком жалобно заглядывается на него. Испугался. Юнги приходится подойти, взять его руку и любовно поцеловать тыльную сторону ладони, чтобы дать понять, что все в порядке. Все налаживается. — Да, конечно.

***

— Что насчет вас? — Нас? — Тебя и моего брата, конечно, — слабо тычет в плечо и ухмыляется. — Когда мне ждать племянников? — Руби! Ты в своем уме? — Сора даже подскакивает с места, и резко обнимает подушку, а потом прячет в ней лицо. — Ты так стесняешься, когда разговор заходит о Джуне, — Руби откровенно смеется и садится напротив. Хочет выдернуть у девушки ее щит, но та стойко его защищает и продолжает прятаться. — Я даже не знала, что ты умеешь смущаться, пока не увидела химию между вами. — Руби, прекрати! — Ну скажи мне, что у вас хотя бы все складывается, — не унимается, хочет знать, что ее брат по-настоящему счастлив. Но это и так видно по явным изменениям в поведении Кима — как только они с Сорой сошлись, демон расцвел и засиял. — Все складывается! — убеждает человек и, наконец, отлепляет подушку от лица. — Но не заикайся о детях, мы еще даже не целовались. — Ты такая врушка, подружка! — Ладно, мы целовались. Но на этом все! — Эй, не обманывай меня! — Да я говорю правду. Мы пока только целуемся. — Обязательно дай мне знать, когда перейдете на новый уровень. — Какая же ты любопытная! Или просто извращенка. Ну-ка, признавайся!

***

Висит тишина и беспокойство, но нервы напряжены лишь у человека из-за неизвестного ночного звонка, выдернувшего их из океана кайфа. Юнги держит ладонь парня, что значительно меньше в размерах его собственной, и вновь умиляется с Чимина. Еще минуту назад Пак без стыда доводил обоих до оргазма прямо в одежде, а теперь несмело смотрит в глаза и дрожит то ли от холода, то ли от тревоги. — Юн, что такое? — Чимин внимательно смотрит как демон завершает вызов и параллельно с этим вновь целует его руку. Приятно, скрывать нечего. Но звонок посреди ночи настораживает. — Иди ко мне, — сердце хочет рваться на части от радости, от любви. Юнги тянет Пака на себя, чтобы поймать в объятия. — Что такое? — не унимается. Позволяет обнять, но расслабиться не может, даже несмотря на успокаивающие поглаживания по спине и затылку. — У нас с тобой совсем скоро все будет замечательно, — острый запах окрашивания перебивает естественный аромат парня и заглушает гель для душа, но Юнги все равно вдыхает поглубже, чтобы Чимин въелся даже в легкие. — Я не понимаю, — Юнги не интригует, нет, просто слишком доволен и счастлив, что котом готов мурчать на ухо избранному. — Кто тебе звонил? — Мою мать задержали, Чим, — гладит по чернильной макушке, успокаивает. — Она больше не посмеет обидеть тебя. Дрожь в теле прекращается, человеческое дыхание тоже, но лишь на единственное мгновение, потому что в следующую секунду Чимин вновь начинает трястись, и теперь уже сам прижимается к демонической груди. Слезы сами по себе катятся и мочат голую грудь Мина. — Ты чего? — всхлипы совсем тихие, но то ничем не лучше. Чимин и без того истощен из-за накрывшей недавно истерики. — Давай приляжем? У Пака выходит лишь слабо кивнуть, а с места сдвинуться не получается. Хочется только липнуть телом к демоническому торсу, окольцовывать его шею руками и жадно дышать, красть чужой воздух. Тогда Юнги подхватывает парня под коленями и сам относит на кровать, осторожно укладывая, как самое хрупкое в этой жизни. Укрывает одеялом, а сам прикладывается рядом. — Я останусь сегодня с тобой? — Лучше останься со мной навсегда.

***

Семейный выходной оказывается разбит, когда Сокджину с утра приходит сообщение от Мина. Казалось бы, можно дать друзьям самим с этим разобраться, можно и не говорить мужу об этом, но разве Джин может? Разве это правильно, что они проваляются весь день в постели, в то время как Юнги с Чимином будут торчать в полицейском участке, пока решается дело о поджоге? Сокджин любит Хосока и мечтает о беззаботном времени с ним, но также он является очень хорошим другом, который мчит уже через двадцать минут после смс в участок.

***

— Тэхен? Темноволосый демон вырастает перед носом слишком неожиданно для Чимина, поэтому он удивляется громче положенного. — Привет, Пак, — вид крылатого невозмутим, как, впрочем, и всегда. — Как себя чувствуешь? — Нормально? Да, думаю, что нормально, — а вот вообще не нормально. Его знобит, почти физически трясет, а еще он невероятно переживает, потому что на допрос первым ушел Юнги. Мина как будто отняли, забрали навсегда у Чимина. Именно так он и ощущает, а на деле прошло не более пяти минут с того момента, как хранитель скрылся за светлой дверью темного кабинета. О чем Юнги спрашивают, он может догадаться, но изо всех сил старается раньше времени себя не накручивать, только бы не рассыпаться песком прямо здесь, посреди коридора. Но не накручивать — слишком просто сказано, а на деле же выходит тяжело держаться, тяжело без демонического плеча рядом. — Джин и Хо уже здесь? — интересуется Тэхен и садится рядом. — Я не знаю, — Чимин растерян, потому что… Кимы тоже должны быть здесь? — Точнее, нет, их здесь нет. Только я и Юнги. — Странно, Джин написал мне полчаса назад, что они уже выехали. Чонгук не сможет приехать, он только прилетел в Кванджу. — Но это ничего, — слишком быстро и взбудоражено кивает человек. — Вам всем вообще не стоило приезжать, все в порядке. — Где в порядке, Пак? — толкает слабо в плечо и старается заглянуть в бегающие глаза. — Сидишь тут один, почти не дышишь. А если отключишься с перепугу? — Кто отключится? — сбоку подлетает запыхавшийся Хосок, а позади него почти не торопясь идет Сокджин. — Чимин, где твои повязки? А о повязках он и забыл совсем и теперь готовится получать по своей забывчивой макушке сразу от двух докторов. Перед сном он выпутался из бинтов и в полудреме убедил засыпающего рядом демона, что так и нужно — ночью раны должны дышать. А с утра никто и не вспомнил о том, что ожоги нужно обработать и помазать. Так и пришли сюда, почти ничего друг другу не говоря. Ночью Чимин просто вырубился, иначе и не скажешь. Помнит лишь то, как Юнги положил его на кровать, попросил остаться на ночь. И помнит, как он попросил демона остаться с ним навсегда… Больше ничего не помнит. Только тело до сих пор ощущает мнимые прикосновения горячего тела и желанные объятия. — Я забыл о них, прости. — Извиняйся перед собой, — Сокджин, наконец, подходит и говорит почти так же спокойно, как и Тэхен. Возможно, Чимин улавливает нотки раздражения, но это только возможно. Ему могло и показаться. — По приезде домой попроси Юнги помочь с перевязкой. — Да, хорошо, — опять усердно кивает и смотрит в сторону открывшейся двери.

***

— Знаешь, почему ты здесь? Железный стол морозит руки. А точнее сказать — остужает. Было бы неплохо, конечно, остудить пыл, но Юнги благодарен хотя бы за холодные ладони. — Потому что мой любимый муж оказался предателем, очевидно, — всегда ли у нее были такие впалые глаза, Юнги не ответит, потому что последние их встречи проходили под пеленой злости, а несколько лет до этого они не виделись. Разве что у мамы были добрые горящие глаза, когда Юнги было лет десять. — Очень иронично, не так ли? Сначала ты стала предателем для собственного мужа, теперь так поступили с тобой. Эффект бумеранга, слышала, может? — Юнги откровенно доволен, но внутри бушует ураган такой силы, что удерживает лишь присутствие человека за стеной. — Но я не об этом. — Интересно, о чем же? — а взгляд совсем не заинтересованный, больше не горящий и, кажется, даже не счастливый. Чутка безумный — да, немного расстроенный — вероятно. Но не заинтересованный. — Хочешь знать, почему ты сидишь здесь, а не лежишь в заколоченном гробу? Хочешь знать, мама? — Удиви меня. — Ты до сих пор жива, потому что жив он. Я все еще не свернул тебе шею и не выбросил из окна лишь потому, что меня там ждет Чимин, которому я нужен. И который нужен мне. Если бы с ним что-то случилось… если бы он умер, то я клянусь, я бы убил тебя собственными руками прямо здесь. — Слишком громкие и жестокие слова. Не думала, что услышу их от любимого сына. — В тот день, когда папа закрыл глаза, у меня не осталось родителей. Ты мертва для меня с тех пор, как умер он. Ты — всего лишь оболочка, жалкая и навязчивая тень, которая напоминает о том, что когда-то у меня была счастливая семья. Но ты своими руками ее разрушила и даже не почувствовала. Ты даже не ощутила, что убила его. Ты не почувствовала, что сломала меня. Почти буквально Юнги был пропущен через мясорубку. Удивительно, как кости и суставы остались в целости. Пострадало лишь сердце и доверие к людям. Доверие к собственному избранному. — Но, знаешь, что я тебе скажу. У меня теперь есть семья. Я люблю Чимина и… я собираюсь связать нас. Юнги выдыхает, потому что все сказанное на одном дыхании словно оборвало невидимые нити, которые сдерживали тяжесть прошлого, которые держали когда-то страх. Но теперь все улетучится, пропадет, растворится и канет в небытие. Теперь Юнги с распростертыми объятиями собирается окунуться в любовь, собирается прыгнуть в бездну, не раскрывая крылья, и отдаться целиком Чимину. — Я вырастила глупого ребенка, — женщина качает головой и смотрит так разочарованно, словно Юнги расстроил не только ее, но и стал ошибкой целого мира. — Все, что я делала, было ради твоего блага. Этот парень погубит тебя, помяни мои слова. Юнги держался, правда, хранил с осторожностью все крупинки самообладания, но сейчас кажется, что если продолжить разговор дальше, то судить будут его. — Я с удовольствием помяну тебя.

***

— Он справится, просто дыши, — Мин дышит, реально вдыхает и выдыхает, но присутствия воздуха внутри себя не замечает. Намджун подпирает его покачивающееся из стороны в сторону тело плечом и разглядывает какую-то брошюру в светло-серых оттенках. — Я знаю, просто… Джун, — стоит ли рассказывать, если пока особенно ничего не произошло? А если бы и произошло, то нужно было бы? Что изменит или что даст? Ничего, наверное, разве что Юнги поделится радостью. — Джун, мы поцеловались. — Оу, сладкий будет рад, — Намджун молча уставляется на Юнги в то время как Тэхен радостно хлопает друга по плечу и копается в телефоне, набирая сообщение. — Чонгук с ума сойдет, когда узнает. — Я и сам чуть не сошел с ума, — сумасшедшими вихрями проносятся воспоминания, подушечки пальцев до сих пор ощущают разряды тока от прикосновений. Губы помнят, как ночью обнимались с обветренными человеческими. — Я так хочу сейчас оказаться с ним рядом и защитить. Ему там тяжело. Чимин хрупкий, ранимый, нежный, но нисколько не слабый. Да, у него есть слабости, что вполне нормально, но вот слабым Мин его не назовет. Тем не менее держать в своей руке его руку, заботливо гладить по спине, помогая нормализовать дыхание — вот, что хочет Юнги. Просто быть рядом, чтобы избранному было поспокойнее, полегче. Когда возвращаются Кимы с утренним кофе и пончиками из автомата, Юнги мельтешит под дверью и, наверное, даже пытается чуть-чуть подслушать. До костей пробирается холодок, который принадлежит не ему — Чимину. Он даже останавливается и закрывает глаза, чтобы забраться в человеческие чувства и его чуть с ног не сбивает резкое желание сбежать из допросной. Только не страхом вызвано это желание, не ужасом от воспоминаний и не обществом матери Юнги. Чимин рвется к своему демону, хочет поскорее нырнуть в объятия, оказаться укрытым черным мягким оперением и навсегда затеряться в теплоте. Юнги так и стоит до тех пор, пока его плеча слабо не касаются. — Юн, я все. Мы можем идти домой.

***

Чимину больно, не нужно и приглядываться, чтобы заметить хромоту. С утра Юнги было заикнулся про такси, но вовремя отдернул себя, вспомнив слова Хосока — Чимину нельзя в машину, у Пака, кажется, паника начинается. Никто, конечно, так и не решался проверить, ведь сам Чимин наотрез отказывается добираться куда-либо транспортом. — Чим? — человек почти виснет на демоническом предплечье, но до крика отказывается забираться Юнги на руки. Кто он такой, чтобы его таскали на ручках? Не инвалид, не калека и не ребенок. Дойдет сам, хоть и не ближний свет. Утром же на своих двоих до участка доковылял. — Можем попробовать на автобусе, если хочешь. — Нет, — отрезает практически сразу, а ладонью чуть щипает чужую кожу. То ли от злости, то ли от страха. Настаивать совсем не хочется, но ведь иногда именно настойчивость помогает бороться с негативом, с лишними загонами. — Я сейчас буду говорить, а ты просто слушай. Можешь не соглашаться, если не хочешь, я заставлять не буду. Но просто дай мне договорить до конца. По возможности — представляй все то, что я говорю. Договорились? Чимин зачем-то тормозит напротив демона и согласно кивает. Без движения думать и представлять легче — нытье в ноге не будет перетягивать внимание на себя. — Хорошо, — подтверждает немое согласие Мин. Утренний морозец и густые облака складывают умиротворяющую картину, так что Юнги выдыхает, прогоняя в голове свои слова, берет в руки ладошки парня и заглядывает тому в глаза. — Мы пришли на остановку, а по расписанию его нужно ждать еще пятнадцать минут. Людей совсем мало, считай, только ты и я. Был бы дождь, мы бы с тобой прижимались друг к другу, зажимая между нами остатки тепла, как два воробушка. Ухмылка сама прыгает на губы Чимина, которые он, видимо, в участке успел обгрызть. Юнги бы залип на его светлое лицо (не только искупанное в солнечных лучах, но и с аккуратно нарисованной улыбкой), но нужно продолжать. Получится ли помочь Чимину — не понятно, но он будет стараться. — И хоть сейчас нет дождя, я бы все равно хотел с тобой обниматься. — На нас бы пялились люди, — улыбается, и Юнги радуется, что он пока что не обрывает его рассказ на корню. — Пусть. Пусть кто хочет, тот и пялится. Лично я бы и сам на тебя пялился. А потом бы приехал наш автобус. Ты сел возле окна, потому что я бы хотел видеть твое лицо, когда ты бы заинтересованно разглядывал городские виды. Ты бы показывал мне смешные вывески, бегающих по тротуарам котов, а я согласно кивал, не отрывая глаз от тебя. Если речь может заворожить, то она понемногу делает это с Паком. Он и правда смотрит в темные глаза, словно там транслируется все то, о чем говорит Юнги. Смотрит, представляет и улыбается. Чуть-чуть дрожит, но все еще не отказывается слушать. — Демоны гораздо сильнее людей, ты же знаешь это? — соглашается. — Если бы вдруг что-то случилось, то я бы с легкостью разбил стекло и вызволил тебя. — Ты бы порезался. Поранил бы кулаки, крылья… — Да пусть хоть в мясо порежусь, но тебя вытащу. — Это плохо, Юн. Я не согласен на то, чтобы ты резался. — Но и этого бы не произошло, понимаешь? Я бы просто разбил стекло молотком. Такой есть в каждом автобусе. А избранный глядит своими глазами с безднами, и Мин совсем не может прочесть в них ответа. Удалось ли хотя бы немного унять беспокойство? Психолог из него отвратительный, но слова сами собой складывались, отправлялись от чистого сердца. — Я бы хотел попробовать поехать на автобусе, — очень несмело, голос неуверенный, хотя взгляд и пытается храбриться. Не так просто обмануть Мина — все еще боится, но уже не категорически выбрасывает возможность поехать транспортом. — Но только если ты ни на секунду не отпустишь мою руку. — Ни на секунду.

***

Рассказ пока мало соответствует действительности — остановка полна людей, а в расписании стоит «прибудет через пять минут». И Юнги не знает — радоваться или расстраиваться. Всего пять минут на то, чтобы Пак настроился на поездку. Чимин стоит под боком, дрожит, с отчаянием жмет большую ладонь крылатого в своей маленькой человеческой. Рука горит и потеет, но Юнги стойко терпит — не больно и не неприятно. Сделает все для комфорта Пака. — Юн, наш едет, — дрожь одолевает, вот-вот он замертво рухнет, но, на свое удивление, стойко (почти) держится, переминается с ноги на ногу и переплетает свои пальцы с Миновыми, чтобы держаться покрепче. Неразрывно. — Я не отпущу тебя, хорошо? Дай мне знать, если почувствуешь себя плохо. Если станет неуютно — говоришь мне, и мы сразу выходим. Автобус останавливается, Пак тоже замирает. Его всего потряхивает. Хотелось бы сказать, что дело в прохладе утра, но то отнюдь не так. Они стоят прямо посреди прохода, как наглые подростки, которые не дают торопящимся пассажирам покинуть автобус и поспешить по своим делам. Чимин не шагает вперед, а Юнги не подталкивает. В психологии Мин не силен, поэтому не уверен, что сделает лучше, если силком заведет его внутрь. Сколько в Чимине физической силы — загадка, потому что с виду человек пусть и худой, но не слабак. Мышцы не перекатываются под кожей, но какие-никакие имеются. Вот и теперь демонические кости трещат, когда Пак давит его ладонь. — Я не хочу, — как загипнотизированный следит за теми, кто заходит в автобус. — Сегодня я не смогу. — Хорошо, ничего страшного, — крылатый спешит отвести его подальше от дороги, а затем обнимает, гладя спину и затылок. — Ты сегодня и без того большой молодец. — Я молодец? — Конечно молодец. Справился с допросом и простоял целых пять минут на остановке. Не все сразу. Сегодня ты справился хорошо. — Хорошо, — повторяет сам для себя, чтобы убедить. Да, этого следовало ожидать. Юнги, на самом-то деле, даже удивлен, что они продвинулись так далеко. В его представлениях Чимин послал его попытки еще на середине рассказа. А тут целых пять минут и два шага от двери. Они еще постараются.

***

Человеческое тело опускается на кровать, спугивая ленивые лучи, растянувшиеся на простынях. Солнце не ожидало, что кто-то вернется домой так рано, поэтому позволило себе раскинуться на чужой постели. — Доставка тела прямо до кровати? — Пак усмехается, усаживаясь поудобнее, пока Юнги снимает с себя черную джинсовку и вешает на стул. — Пока ты можешь передвигаться только пешком и пока твоя нога не заживет, я собираюсь тебя носить. От постели до точки назначения, — подтверждает демон. — Где у тебя аптечка? Нужно обработать ожоги. — Аптечка на кухне, но я бы для начала сходил в душ, чтобы согреться. В полете холодно, знаешь ли. И это правда. Демону так, конечно, не кажется, потому что физическая активность в виде размахивания крыльями и человеческой ноши в руках не дают обмерзнуть. А вот Чимин словил все ветра и сквозняки. И каким бы горячим тело хранителя не было, в такой ситуации оно практически не помогает. Пока Пак греется в душе, Юнги ставит чайник и звонит Хосоку. — Да, я все запомнил. Я и так это все знал, но инструктаж лишним не будет, — и не врет, он действительно мог бы спокойно обработать, намазать и перебинтовать что угодно и кому угодно, не будь это Чимин. Слишком большая ответственность, слишком большой страх сделать что-то не так. А на деле сбрызнуть парочку раз разными жидкостями и приложить бинт. — И накорми его. Он мало ест, если переживает, — Мин может поклясться, что Хосок сейчас выглядит более переживающим, чем сам Чимин. Но демон добавляет пункты в мысленном списке и уже думает о том что бы приготовить. — Все сделаю, спасибо за помощь. И спасибо всем, что приехали сегодня, — за поддержку и надежное плечо он готов благодарить друзей до скончания веков. — Не благодари за такое, это само собой разумеющееся. И, Юнги… парни рассказали нам с Джином насчет вас с Чиминой. Ну, о том, что вы поцеловались, — несмелый голос в трубке, словно Юнги намеренно делился лишь с несколькими друзьями, желая укрыть правду от остальных. А они все узнали и теперь не знают как себя вести. — Угу, — а что говорить? Хорошо, что рассказали, потому что сам Юнги хотел бы кричать об этом целому миру. Мол, смотрите, у меня самый лучший чертенок на свете, и он целует меня. — Просто хотел сказать, что я рад. Вы справитесь, потому что оба сильные. — Спасибо, Хо. Только с вашей поддержкой мы оба не рассыпались, — тоже правда. И пусть сам Юнги избегал парней, когда остался без Пака, пусть абстрагировался, он всегда знал и чувствовал, что они где-то рядом, что готовы в любую секунду стартануть к нему по первому зову. Мин разливает чай и доделывает бутерброды, когда из ванной возвращается избранный. — И зачем ты шорты надел? Сказал, что замерз, а ходишь с голыми ногами, — как курица-наседка, но разве может не беспокоиться? — Все в порядке, я уже согрелся, — Чимина, кажется, забавляет такая забота. Он подходит к столу и заглядывает через плечо демона, чтобы разглядеть занятие того. — Я не голодный, — сразу сообщает он, когда видит на тарелке сэндвичи с сыром. — Убедишь меня в этом, когда съешь эти два, — Юнги разворачивается и оказывается непозволительно близко к лицу человека. Хотя… кто сказал, что непозволительно? Границ дозволенного ведь больше нет. Замер, похоже, не только Мин, потому что из Чимина тоже вынули весь воздух и заставили просто стоять и смотреть в глаза напротив. — Юн, мы же теперь можем целоваться? Они могут, и они будут. Будут тянуться друг другу каждый раз, оказываясь в поле зрения, перестанут сдерживать порывы, потому что во всем этом больше нет смысла. Хочется быть вместе, хочется целоваться. Хочется только друг с другом и до несуществующего конца. — Да, чертенок. Мы можем все.