Демоны дарят сердца

То, что тянулось друг к другу, наконец-то, притянулось окончательно, слилось практически воедино и сцепилось так крепко, что вряд ли удастся когда-то расцепить. О таком говорят «сложились две половинки», но то будет неверно. Не половинки сложились, хотя и превратились в одно целое. Два сердца нашли друг в друге отдушину, успокоение и поистине спелись гармонично. Именно так, как нужно. Что же, поцелуи теперь действительно не под запретом и не возбраняются. Поцелуи теперь как высшая награда, как лучший сорт наркотика, без жалости забивающийся в кровь. Только не ядом становится, а лекарством от всего. Нельзя долго смотреть на ранки на губах, иначе не выйдет справиться с желанием расцеловать каждую трещинку. И Юнги ошибся — смотрел на губы целых две секунды, а этого с лихвой хватит для того, чтобы забыть о чае, о бутербродах и одним резким движением подвинуть к себе человека вплотную и сцепиться в поцелуе. Нежность, страсть. Сейчас выбирать не приходится, потому что ограничиваться чем-то одним слишком глупо. Если умело сочетать две крайности, то можно сварить из них адскую смесь, выбивающую из черепной коробки мозг, а тело — с этой планеты. Юнги целует так, словно на языке Пака остались последние крупицы кислорода. Так, словно за этот кислород развернулась схватка на смерть. И Юнги поддастся, проиграет, уступит воздух человеку. Но от противостояния не откажется, если Чимин в процессе будет продолжать так бесстыдно к нему прижиматься. — На кухне? — Чимину приходится приподниматься на носочках, чтобы удобно тянуться за поцелуем, и Юнги его жалко становится — терпит, стоя на больной, так и не обработанной ноге. — Нет, маленький. Сегодня мы сделаем это не на кухне. И подхватывает человека на руки так легко, будто он ничего не весит. Минует косяки и двери, крайне аккуратно проносит в спальню и сажает на край кровати. — Маленький? — переспрашивает Чимин, пока Юнги копошится на столе. — Обычно из сочетания «маленький чертенок» ты выбрасываешь слово «маленький». Почему сейчас наоборот? Интересует его этот, казалось бы, незначительный момент или пугает, Юнги не ответит. Но он уж точно не имел в виду ничего плохого. — В моих руках ты крошечный. Как те звезды, которые мы рассматривали на берегу, — приносит к постели антисептики и мази под пристальным потяжелевшим взглядом. Инструктаж Хосока оказался как нельзя кстати, потому что Юнги вмиг забывает все свои знания и умения, словно нанести мазь на ожог — нечто непреодолимо трудное. Чимин внимательно смотрит, как Мин сначала ставит все принесенное на пол, а потом, глядя прямо ему в глаза, опускается перед ним на колени. Юнги дрожит, потому что лишь сейчас обращает внимание на то, что на Паке всего один серый носочек. Странно смотрится. Странно мило, вообще-то. И ступня человека в обычной серой ткани кажется меньше обычного, выглядит почти детской. А потом смотрит на вторую ногу, и дрожь усиливается. Ранение уже заживает, образуя плотную корку. Именно из-за нее Чимину, скорее всего, иногда больно ходить — она затвердевает и трется об обувь. Из-за трения она стирается и отрывается, вновь обнажая поврежденный участок кожи. Взять себя в руки оказывается легче, когда Чимин несмело ставит здоровую ногу носочком на колено Юнги. Гармония вновь. Как пазлы складываются. Выдохнув несколько раз и прокрутив в голове наставления друга, Юнги, не торопясь, проводит все процедуры. Не поднимает головы, не отрывается от дела. Только иногда поглядывает на покоящуюся на его колени стопу. — Хосок сказал, что можно не перебинтовывать, если остаешься дома, — демон откладывает бинт и теперь уже смотрит вверх. — Спасибо, Юн, — одного теплого взгляда, одной по-настоящему благодарной улыбки хватает для того, чтобы сердце крылатого пропустило парочку ударов. Нога в носочке незаметно двигается, как бы невзначай, чуть гладит затекшую коленку, и Юнги перехватывает ее за щиколотку. Снимает носок и ставит обратно на колено. Но не отпускает, продолжает держать и совсем эфемерно гладит ее пальцами. — Там не нужно обрабатывать, — или и правда не понимает, или устраивает игры. — Думаю, для профилактики нужно кое-что сделать. Кое-что — это, конечно же, вновь касания губами, как раньше стеснительно говорил Пак. Теперь же Юнги просто не желает более прятать потаенные прихоти. Пусть все лезет наружу — его любовь, его трепет, его, возможно, странные хотения. Но что странного в том, что каждый миллиметр человеческой кожи так хочется обцеловать? Ненормально ли это, что губами хочется пройтись везде? Юнги несколько лет изучал это бледное тело лишь глазами. Видел со всех ракурсов, успел отметить многое из того, что Чимину нравится. Но все то было виртуально, на расстоянии. А теперь имеется разрешение трогать. Теперь имеется разрешение делать хорошо. И потому Юнги снова приподнимает ногу, но уже выше, к своему лицу, и тянется к ней губами. Чимин, кажется, вовсе замирает и боится вдохнуть, потому что демон перед ним выглядит таким… таким невероятным, что не находится никаких слов. Вот он, Юнги, который на всех видео, что получал избранный, брал своих жертв с особенной грубостью, заставляя выкрикивать его имя с каждым толчком. Вот он, тот же самый Юнги, смотрит прямо в глаза, когда прикусывает худую щиколотку, а потом зализывает укус. Происходит то, что называется «кроет». А кроет, потому что все, что сейчас делается — в новинку. Все желанные плоды спустя бесконечно долгое время могут быть не только собраны, но и испробованы. А Пак самый что ни на есть настоящий плод. То ли сладкий, то ли кислый. Наверное, даже микс. Юнги ведет языком по совершенно гладкой коже, зажмуривает глаза, потому что эмоции буквально выходят из берегов. Ушные перепонки содрогаются от оглушающих сердечных ударов, пальцы горят, потому что держат долгожданное. Потому что это долгожданное неровно дышит и не может сидеть на месте. — Я хочу к тебе, — доносится до слуха крылатого, который с жадностью воровал каждый вздох человека. И Мин решает на время оставить свое занятие, потому что Чимин хочет к нему. Хочет быть рядом всем телом, близко-близко, только бы никакой атом не смог проскочить в расстояние между ними. И Юнги поднимается с колен и хочет было повалить парня на спину, чтобы устроиться рядом и бесконечно долго ласкать в объятиях, но Чимин останавливает. — Я хочу сесть на тебя, — слишком невинно для того, кто умеет творить такие раскрепощенные вещи, которые стесняшкам и в кошмарах не снятся. А крылатый вновь поддается. Поддаваться — это теперь то, что Юнги собирается делать. Поддаваться Чимину во всем. Ведь это необходимо обоим. Ведь это делает обоих счастливыми. Демон садится на край, и уже в следующее мгновение Пак перебирается на него, усаживаясь лицом к лицу. — Мне кажется, что так я к тебе ближе всего, — объясняет, а потом как панда обхватывает всеми конечностями. Невероятно нежно, невероятно кружит голову. До содроганий сердца каждое движение, каждый жест, каждое слово. — Я люблю тебя, чертенок. Люблю. Повторять бы долго и страстно. Повторять, торопясь по утрам на работу. Повторять невзначай. Повторять, чтобы не забыл. Но Чимин и не забудет, потому что… — И я люблю тебя, Юн. Времени будто не существует. Мира вокруг не существует. Теперь весь мир заключен в одном человеке. И этот мир путает пальцы в его волосах и целует. Целует. Целует. Целует. Хочется кричать это слово, потому что поцелуи так важны, так необходимы. Да, Юнги и просто хочется кричать, потому что в его руках самое ценное, самое дорогое, что только может быть. Он ладонями скользит по спине, пальцами проходит по каждому позвонку, что слишком сильно выпирают, и задерживается на пояснице. А Чимин жмется так сильно, словно боится, что в форточку вот-вот ворвется сквозняк и унесет его легкое тельце от демона подальше. Но случись вдруг такое, Мин бы ни за что не отпустил. И поэтому он в ответ тоже ближе и крепче прижимает парня, защищая от потенциального вора в лице бушующего за окном ветра. И если можно в такой ситуации не возбудиться, то оба проиграли. Оба сдали позиции и даже не стали бороться, потому чувствовать возбуждения друг друга — как подарок. — Я не могу, Юн, — в самые губы еле-еле удается выговорить. — Не могу больше терпеть. Так хочу. И не находится словесного ответа. Нужнее слов демонические ладони, которые с поясницы опускаются на ягодицы и лишь слегка их сжимают. Но того дико мало обоим. Чимин дрожит довольно ощутимо, сильно жмурит глаза и трется стояком о возбуждение демона. Не исключено, что у Юнги в глазах тоже могла быть спрятана галактика, потому что когда Пак опять и опять трется об него, из глаз сыпятся то ли искры, то ли самые настоящие звезды. И чтобы избранный тоже пустил такие блики из глаз, демон сильно сжимает в руках мягкую попу. Рваный выдох с маленькой каплей стона. Еще не полноценный стон, а лишь жалобный писк о большем. — Отпусти меня на секунду, — просит Чимин, но вряд ли того сам хочет. — Я принесу то, что нам пригодится. Конечно, нет никаких сил выпускать его из рук, но чем быстрее Пак уйдет, тем быстрее вернется. А уходить далеко и не приходится — он вынимает из шкафа небольшую коробку и, сев обратно на демона, открывает крышку. — Как я обожаю вот это в тебе, — Юнги плывет в улыбке и достает из коробочки кое-что излюбленное. То, с чем Пак играет не так часто, но что дурманит голову Юнги с невероятной силой. — Так и знал, что из всего этого, хвост нравится тебе больше всего, — Чимин смотрит на демона, который в ладонях греет серебристую пробку с пушистым розовым хвостом на конце. — Хочешь использовать его? — Я сегодня не хочу играть, я устал, маленький. Я хочу поскорее получить тебя. Много, очень много времени еще будет для игр и для извращений, которые оба несомненно любят. И крылатый, и человек обожают секс, чего уж скрывать. И что они хотят испробовать друг с другом — просто круговорот фантазий. Но сегодня все это соглашается подождать. Юнги возвращает пробку на место и вынимает маленький черный тюбик и блестящую упаковку. Кладет возле себя, а руки снова глядят мягкое место человека. На удивление круглое и упругое для такого худыша, как Пак. И не то чтобы Чимина его прошлые партнеры не называли малышом (все было, и не раз, особенно с парнями в порыве дичайшей страсти, когда они предпочитали доминировать над податливым Паком), но от своего хранителя это звучит так двусмысленно, и оттого так потрясающе. Да и колени трясутся тоже двусмысленно — хочется быть малышом и спрятаться в оковах черных демонических крыльев, а еще хочется быть малышом и целиком отдаться такому властному демону. — Мне хочется говорить тебе пошлые вещи, — шепчет и сбивается, когда Юнги сжимает его и намеренно насаживает на себя. — И почему не говоришь? — а ведь если и правда заговорит, то удержится ли он? — Вдруг тебе не понравится, — глупое, совсем уж глупое опасение. — Не глупи, — и опять заставляет проехаться по своему стояку. Нет, не удержится. — Тогда… я хочу быть сегодня сверху, — Чимин моргает как в замедленной съемке. — Я согласен. — Хочу, чтобы ты сначала медленно меня растягивал, а потом я бы скакал на твоих пальцах, — голова отяжелела, ее так сложно удерживать в стабильном положении, поэтому она то и дело начинает закидываться назад. — Так и сделаем, — то будет потрясающая картина, сомнений нет. — А потом ты насадишь меня так резко, как только сможешь, — от представления этого у Чимина колени сильнее сжимают крылатого. — Я не хочу делать тебе больно. — Я дам знать, если мне будет больно. Я хочу прыгать на тебе, пока ты раскрываешь меня все больше и больше. Хочу стонать так громко, чтобы потом болело горло. Хочу, чтобы ты кончил так глубоко в меня, чтобы сперма еще долго вытекала. Вот сейчас бы закрыть жалюзи и занавески, потому что разогревающее солнце непозволительно сильно запекает обоих. Но солнце ли? Сомнительно. Тем не менее, оно нисколько не помогает, потому что, распаляясь друг другом и пригреваясь солнечными лучами, становится вдвойне нечем дышать. — И зачем я достал презерватив? — вертит резинкой перед лицом, а Пак вдруг выхватывает упаковку и кидает за спину. — Нет никакого презерватива больше. И никаких страхов тоже более нет. Освобождение пришло, потому что не представляется существование без этого непонятного человека. Отчего же непонятного? А вот кто Юнги скажет, какая же грань преобладает в избранном — милость или сексуальность? Верно — никто. И непонятность в том и заключается, что две крайности прекрасно уживаются вместе. Более того, они не конфликтуют, а создают смесь, из-за которой можно покинуть эту планету. И Чимин планирует выйти за пределы земного шара, потому что демонические руки забираются под его домашние шорты и теперь гладят его только через белье. Пак в руках Юнги трепещет, дышит похуже астматика. И сам Мин, возможно, задыхается так же громко, только он не обращает на это внимания. Оно все устремлено лишь на Чимина. На то, как зубы создают на губах новые ранки. И как веки то сжимаются, то разжимаются, стоит только двум стоякам почувствовать друг друга. — Я так теку по тебе, ты не представляешь, — избранный прижимается лбом в горячему виску. Говорить получается кое-как, голова кружится натурально. — Не представляю? — опять глупость. — Ты думаешь, что я по тебе теку меньше? — Странно звучит, да? — Да, немного. Но знаешь, что точно не странно? Течь друг по другу. И кто поспорит с тем, что гормоны, устраивающие свистопляску еще тогда, в темных коридорах клуба, в менее шумных комнатах на тусовках, где зажимались они раньше, теперь будут бомбить с силой, способной разнести планету в клочья? — Прошу, потрогай меня, — то, как дрожит Чимин, еще больше сгущает слюну. Юнги чувствует его мольбы всем нутром, ведь и сам тлеет под ним. Комната вращается с такой скоростью, что где-то в груди возникает тошнота — все настолько остро ощущается, настолько приносит наслаждение, что внутренности просто шокируются. — Юн, пожалуйста, потрогай меня, — вертит задницей, трется и трется, поскуливает. Юнги, кажется, такими темпами потеряет сознание. Все как во снах, что снились раньше. В тех самых снах, из-за которых Юнги просыпался со стоячим камнем членом, а потом открывал в галерее любимую папку с коллекцией избранного. В таких снах Пак истекал спермой. И чья она — уже было не понятно. Испачкан рот, вымазаны щеки, капли белеют на сосках, затекают в пупок, просачиваются из отверстия и брызжут из члена. Юнги мечтал, что когда-то вот так он возьмет и, как сейчас, наконец-то, пропустит ладонь в чужое белье. Рука трясется, потому что Чиминов член не просто влажный — он реально мокрый. Юнги шипит, когда снимает новые капли с уретры и большим пальцем вмассировывает их в головку. — Юн… — жмется, дергается, подается навстречу руке, потому что хочется распасться на молекулы, но крылатый слишком медлит. — Юн, я хочу. И Юнги хочет. До потемнения в глазах, до содроганий в крыльях. И Чимин дает. Он приподнимается и вступает в схватку с пуговицей на джинсах Мина. Судорожно перебирает пальцами, скребет ногтями и ругается, потому что ничего не выходит. — Дай мне секунду, — Юнги бы посмеялся над ним, потому что забавный, нетерпеливый. Но пока он ставит мысленную пометочку, чтобы припомнить это потом. Пак поднимается, позволяя хранителю самому расстегнуть штаны и спустить их до колен. — Трогай, — теперь очередь Юнги сходить с ума. Чимин трогает. Смотрит вниз так, словно вошел в гипноз или не может поверить в реальность происходящего. Но все и правда по-настоящему. И человеческая ладонь, с дрожью собирающая предэякулят, тоже настоящая. — Юнги, — что говорить о человеке, если Юнги, сидя, умудряется еле удерживать равновесие. Чимин качается на коленях из стороны в сторону, голова кружится, но он продолжает гладить демона внизу. — Я правда тебя люблю. Казалось бы, куда безумнее, куда глубже опускаться в бездну. Но, оказывается, это еще не край, не конец. Юнги с раскинутыми руками летит дальше, захлебывается в своих и человеческих чувствах, вдыхает общую любовь и под дурманом повторяет не меньше сотни раз, что… — Я люблю тебя, чертенок. Горят, но не сгорают. Захлебываются, но не тонут. Любят. Когда Чимин прижимается всем телом, когда еле-еле обхватывает ладонью сразу два члена, когда жмется к виску, Юнги понимает, что все — обратного пути нет. Окончательно и бесповоротно хочет раствориться в нем. Дышит он или нет — сказать сложно. Но уж точно знает, что безумствует, потому что Пак гладит их члены, параллельно еще и толкаясь своим вперед. — Насколько будет ужасным, если я кончу очень быстро? — за человека говорит его неуверенность и озабоченность озвученным вопросом. — Не жди от меня сегодня долгого секса, — надеется, что хоть чуть-чуть успокаивает. — Так долго тебя хотел и вот получил. Из меня и так сперма бежит через край. — Хорошо, — и правда успокаивается. На самом деле, Юнги даже удивляется, что не взорвался сразу же, когда Чимин стал усерднее надрачивать и проскулил в ухо как мольбу: — Растяни меня. Хватит ждать, хватит плавиться, хватит мучиться. Юнги на ощупь находит отложенный бутылек, кое-как откручивает крышку и льет на пальцы, а потом растирает, чтобы согреть. Чимин тихонечко скулит и замирает, больше не двигается ни сам, ни ладонью. Он выставляет задницу назад, совсем чуть-чуть прогибаясь, а когда чувствует, что Юнги впервые касается его там, то почти теряет равновесие. — Эй, — подхватывает Юнги, когда Пак от испуга цепляется за его плечи. — Все нормально? — Да, все хорошо. Только голова кружится от предвкушения. И его чувства вполне понятны. — Хочешь прилечь? — Нет, — как отрезает и снова принимает прежнюю позу. — Вставь уже. Вторая мысленная отметка посмеяться потом над нетерпеливым Паком. А ведь хочется реально вставить, а не просто погладить. Хочется уже ворваться в это тело, чтобы каждый миллиметр, каждый выступ ощутить, изучить. Но нельзя с Чимином так — без подготовки, с болью и дискомфортом. Юнги не допустит того, чтобы человеку было плохо, поэтому он только слабо проталкивает палец на одну фалангу и надежнее держит раскачивающееся тело. — Не медли, все хорошо, — уверяет человек, а вот Юнги не может быть уверен в том, что медлить не нужно. — Ты очень тугой. Если не буду действовать медленно, то тебе будет больно. В тебе давно никого не было, да? — Юн, я вообще ни с кем не спал после того, как завалился к тебе пьяный после расставания. И вроде бы ничего такого — да, Пак спал с кем-то раньше, но то, что он не тронут уже довольно давно — отчего-то приятно. Не хочется, чтобы кто-то другой касался этой невероятной кожи, получал от нее тепло и давал взамен свое. — А когда в последний раз использовал свои игрушки? — вторая фаланга внутри. Чимин не зажимается, потому что знает, что чем быстрее расслабится, тем быстрее оба получат то, чего жаждут. — Не помню точно, — да еще и палец, медленно выходящий из него, не дает сосредоточиться. — Кажется, в день пожара. Перед тем, как поехать за тобой. Упоминание пожара могло бы сейчас сказаться на происходящем, расстроить Чимина, но он никак не реагирует. Разве что гнется в пояснице чуть сильнее, когда палец опять погружается в него. Он укладывает щеку на плечо Мина и лбом прижимается к его шее. Так приятно, так чувственно. — Кончил у меня дома и без меня? — главное — держать себя в руках. И одной рукой продолжать придерживать избранного, потому что он на затекших шатающихся коленях стоит слишком неустойчиво. — Я лежал в твоей кровати, смотрел на крепления от камеры на потолке и представлял, какое классное порно мы могли бы снять, — палец целиком внутри, чувствуется комфортно. — Давай еще один палец. Юнги добавляет смазки, опять разогревает ее и миллиметр за миллиметром заходит внутрь, обволакиваемый тугими жгучими стенками. Ему жарко, потому что Чимин начинает слегка сжиматься и спертым дыханием обжигает его шею. — Знаешь, что я понял? — поддерживающей рукой гладит поясницу, чтобы помочь успокоиться и расслабиться. — Что я хочу испробовать с тобой все виды секса, все существующие и несуществующие позы. Хочу с тобой все, что только можно придумать. А когда испробуем все, то выдумаем что-то свое. Чимин смеется, оттого и расслабляется, позволяя демону воспользоваться ситуацией и проскользить глубже. — Кажется, мы с тобой будем отрываться, — подтверждает Пак, а потом вдруг прикусывает шею. Самое лучшее порно может быть снято лишь с участием этого чертенка. Юнги бы согласился, что на таком можно неплохо разбогатеть, вот только никому не позволит видеть все потаенное, что теперь принадлежит лишь ему. Не разрешит и краем глаза заметить все изящные линии, очертания и изгибы. Он один собирается проложить языком все дорожки по изведанным и неизведанным дюймам кожи. Он зацелует все места, где Пака когда-либо касались или не касались вовсе. — Можешь раздвинуть пальцы, мне нормально, — предупреждает Чимин, когда чувствует, что дискомфорта больше нет. Пальцы в нем действительно чуть-чуть расходятся, чтобы раскрыть стенки побольше. Юнги, кажется, не дышит вовсе, потому что с любым новым движением замирает и Пак. Человек то лижет его ключицу, то слабо закусывает ее, стоит только новым чувствам добраться до его тела. И Юнги бы давно уже забил на долгий процесс, не будь это именно Чимин. Никогда и ни с кем он не был так осторожен, не был так озабочен чужими ощущениями. Сейчас же все иначе, сейчас все для избранного. Возможно, долбящееся в окошко солнце так разогревает комнату своим полуденным появлением, а, возможно, и руки, без стыда шарящие по телам. Чимину и правда хорошо. Ему, на самом-то деле, пока не до оргазма, потому что не растягивал он себя действительно очень давно, но все же ему так классно. Юнги с ним, и он свято верит, что демон влюблен. А еще демон согласен на связь. Если Чимин раньше допускал мысли, что ему не доверяют, не могут вверить свое сердце, то сейчас он окрылен, словно это он демон, за спиной которого зияет оперение. И об оперении, кстати. Чимин всякий раз отрывается от чужой шеи и смотрит на крылья — они его расслабляют. У Юнги очень красивые перья. Уж, возможно, мало чем отличаются от перьев других демонов, но именно они до дрожи в коленях и мурашек по спине заставляют тело хотеть. Хотеть любви, хотеть близости. Хотеть Юнги целиком и полностью. Юнги надеется, что время вовсе остановилось, потому что он каждый вздох, каждый несдержанный полустон запечатлеет в памяти. Он обожает секс так сильно, что раньше и по несколько раз в сутки кончал. А потом обнаружил чувства Чимина, и кончать захотелось лишь из-за него. Хранитель ведь никогда не уделял столько внимания и заботы, поэтому он не уверен, что все делает верно. Раньше многие его одноразовые жертвы уже были готовы к процессу — приходили с пробкой в анусе или предпочитали растяжку на скорую руку и секс без особых прелюдий. И будто все нерастраченные ласки копились именно для человека, потому что ему все это необходимо, все хочется отдать. — Я все делаю правильно? — словно первый секс в жизни, из-за чего Мин нервничает. Но на самом деле старается причинить минимум боли. — Да, все хорошо. Еще минутку, и можешь добавить третий палец. Перед глазами яркими вспышками мчатся отрывки. Юнги вспоминает все видеозаписи, которые Чимин когда-то ему отправлял. Раньше демон только в мечтах так медленно растягивал парня, только через экран видел, как дрожит Пак от каждого проникновения, а теперь делает это все в реальности. Третий палец сопровождается более сильными укусами в шею. Чимину до бликов в глазах хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что с ним Юнги, между ними поцелуи и свершается то, что раньше было под строжайшим запретом. Желалось, как самый запретный плод, но отталкивалось, как смертельный яд. Хорошо, потому что пальцы внутри него такие чувственные, очень длинные и тонкие. Точно придуманы для него. А плохо, потому что, черт возьми, как же мало близости. — Я собираюсь поиметь твои пальцы, — голос, что когда-то был мягким, теперь с хрипотцой возбуждения. Юнги соврет, если скажет, что ему не нравится. Нравится. Ему нравится и тембр и то, что Пак в самом деле начинает трахать его пальцы. И может быть наоборот — возьми, Юнги, да поимей его так этими же пальцами, чтобы голос сорвался окончательно. Вот только слишком кайфово от такого Чимина — развязного, чутка доминирующего и желающего делать грязные вещи. Но грязным можно назвать только то, что случалось у них раньше — пьяные обжимания на тусовках и пошлые разговоры. Было грязным, потому что было не от любви. А теперь Чимин скачет, как и обещал, на демонических фалангах, пока Юнги впадает в прострацию. С планеты будто бы исчезло все, что когда-то существовало и оставило лишь самое необходимое — Чимина. А Чимин получает нереальный кайф, потому что в эту секунду он имеет власть, прямо сейчас демон под ним растекается, а его крылья, черт возьми, слегка дергаются. Очень пошло, очень влажно, очень скользко. А еще до безумия жарко. У них один воздух на двоих, и они жадно то отбирают его, то вручают. Нечто красивое происходит сейчас на Мине. Это нечто похоже на ангела, не иначе. Ведь и не объяснишь то райское наслаждение, что он доставляет. И голос ангела похож на щебетание птички. Развратной, наверное, но все же птички. Ведь Чимин высоким охрипшим голосом выстанывает, посылая вибрации по горлу. А шея, он то и дело запрокидывает голову назад, потому что в одном положении находиться слишком сложно — в мозгах каша. Юнги в самом деле может потерять сознание, а его тело настолько шокировалось переизбытком ощущений, что больше и не хочет бороться. Член, кажется, мертвым грузом стал, прижался к животу и медленно-медленно сочится. Крылатый поклянется, что есть вероятность того, что он кончит лишь глядя на такого человека. Выкрашенные в черный волосы подпрыгивают с каждым движением, рассыпаются как песок, а вспотевшие пряди липнут ко лбу и падают на закатывающиеся глаза. Чимину идет этот цвет, но, твою мать, Юнги будет ждать того момента, когда натуральный белобрысый оттенок вновь вернется. — Юн, теперь ты… — где-то между стонами и бессознательным состоянием Мин вылавливает слова человека. — Теперь ты меня возьми. Если казалось до этого, что сильнее миру вокруг уже не вертеться, то это было ошибкой. Ноги моментально скашиваются, когда Юнги без единого промедления поднимает Пака с себя и укладывает спиной на простынь. — Знаешь, я рад, что ты теперь мой, — шепот вперемешку с поцелуем в грудь Чимина. Джинсы, забытые в районе колен, мешают, но так не хочется отнимать губы от белой-белой кожи. Она очень нежная, очень гладкая и, кажется, слишком нецелованная. А такого допускать совсем нельзя. Юнги бы прошелся губами по каждому участку, только сейчас Чимин под ним слишком раскрытый, слишком требующий внимания. Да и стояк скоро просто-напросто взорвется. — Без презерватива, — Чимин смотрит, как Юнги, отыскав на кровати бутылочку со смазкой, тянется к коробке, чтобы взять резинку. — Я хочу, чтобы ты кончил глубоко. И… — он медлит, а когда молчание затягивается дольше положенного, Юнги поднимает на него взгляд. — Я чист. Я часто проверяюсь. На лице сплошная неуверенность и сомнение, как будто он сказал что-то постыдное. И ведь действительно смущается. Имея себя пальцами он не краснеет, а говоря о том, что здоров, покрывается румянцем. Глупости. А тишина теперь затягивается со стороны демона, и Пак воспринимает это на свой счет, вновь подпитывая свое стеснение. — У меня и справки есть, если… — Да твою же мать, — ругается Юнги и подминает парня еще больше под себя. — Я не думал об этом даже. И справки мне твои не нужны, потому что и так верю. — Чего молчишь тогда? — Наслаждаюсь тобой. Не наслаждаться невозможно, ведь Чимин невыносимо красив. Особенно сейчас. Взмокшие волосы еще больше прилипли к вискам. По цвету почти такие же, как крылья Юнги. Румяные щеки, поспевшие то ли от пальцев внутри него, то ли от мыслей о справках. Худое тело и довольно короткие ноги. Они не такие уж и короткие, вообще-то, но сейчас выглядят как-то умилительно. — Постараюсь не кончить сразу же, — усмехается демон. Он склоняется над человеком, а рукой помогает себе подстроиться. Главное — не забывать дышать, потому что в реальность происходящего все еще с трудом верится. — Если все закончится быстро, то я сочту это за комплимент. И ведь правда. Чимину нравится, что он так действует на хранителя. И счесть быстрый и яркий конец от долгого, слишком тягучего ожидания, чем-то постыдным — верх безрассудства. Он, вообще-то, именно поэтому и потребовал демона в себя — еще бы чуть чуть, еще бы парочку взглядов на крылья позади Мина и парочку скачков на пальцах, и он бы перепачкал всех спермой. После смерти отца, Юнги сетовал на весь мир и на устои, он злился на дурацкую судьбу, которая готовит каждому по паре. Не обязательно, конечно, становится настоящей парой с собственным избранным, но так было проще ругаться и винить во всем недопустимую любовь. Но в секунду, когда Чимин под ним замирает с широко распахнутыми глазами, Юнги понимает, что плевал он на всю эту дурь. Он стирает даже призрачные тени былого страха, что сидел так долго в нем, когда Пак стонет одним протяжным, но рваным стоном. В глазах дико щипит и без предупреждения появляется влага, которая тут же спускается по щекам к подбородку, а потом летит на шею Пака. — Юнги? — человек приподнимается и тянется одной рукой к демоническому лицу. — Юнги, как ты? — Нет, — отвечает словно на какой-то собственный не озвученный вопрос. — Не называй меня так. — А как можно? — Ты знаешь. — Юн? И больше нет дела не до чего, потому что слишком хорошо. Юн и не знал, что способен испытывать нечто настолько сильное, нет, не просто сильное — великое — по отношению к кому-то. Как же Юн любит своего маленького чертенка.