Маленький друг Гарри Поттера

      Спустя несколько дней Гарри, поужинав остатками огурца (Дадли не любил его и оставлял в тарелке) и подгорелым мясом, вечером удобно устроился в чулане, включив свет, закутавшись в свой сине-голубой плед, подложив под спину подушку, и ел уже вторую шоколадную лягушку. Оказалось очень просто приноровиться к тому, чтобы хватать ее быстрее, чем она ускачет.       Но интересным было отнюдь не это.       Гарри, не выкинувший коробочку от первой лягушки-самоубийцы и обнаруживший ее под кроватью среди складок пледа, который после того случая оказался в ногах скомканный, а после необычного сна вчера упал на пол, увидел кое-что сначала очень непонятное, затем удивительно-любопытное: карточки, вложенные в упаковки. На карточках были изображены волшебники, как будто выглядывающие из окошка с темно-синем фоном, над их голова была арка, а имена волшебников золотыми замысловатыми буквами с различными завитушками не говорили Гарри совершенно ни о чем, но на обратной стороне карточки был еще обычно коротенький текст: там писалось, чем волшебник или волшебница прославились.       И это было так… невозможно. Гарри как будто получил доказательство всего того, чем он живет последние полгода (вдруг ему просто показалось, как вещь прилетает ему в руку, хотя еще секунду назад лежала в метре?), и это его очаровало и взбодрило.       А еще шоколадки были очень вкусные.       Гарри сидел в темно-серой футболке с чрезмерно широким воротником: таким он стал из-за Дадли, который постоянно растягивал ворот — в легких синих штанах, накрытый до пояса одеялом и согнувший ноги в коленях, и, держа в руках уже три карточки, читал имена (для этого ему приходилось щуриться, потому что свет был слишком тусклым, чтобы разглядеть все достаточно хорошо):       — Альберик Граннион, — прочитал он шепотом, оглядывая седого человечка с лысиной на макушке. Гарри сразу перевернул карточку и продолжил читать: — …колдун, прославившийся изобретением навозной бомбы… что? — он удивленно вскинул брови, перечитывая «навозной бомбы» и ее определение: — драконы? — Гарри, перевернув карточку, любопытно уставился на этого смельчака, сумевшего придумать такое невероятно смешное назначение драконьего навоза, и положил ее на колени, беря в руки другую.       Краем глаза Гарри почти что заметил, что Граннион подмигнул ему, но, обратив внимание на острое вытянутое лицо, отметил, что оно было прежним, и убрал карточку на полку. На следующей был изображен мужчина с каштановыми волосами, в каком-то красном халате, черных перчатках без пальцев, а еще он… держал в руках метлу. Гарри смешно сморщил нос, отчего очки скатились на самый его кончик, поправил их и удивленно уставился на метлу. Она была на вид самой обычной, какой тетя Петунья осенью убирает с лужаек и дорожек листья, только у нее были какие-то железные штучки возле прутьев, как будто… подставки для ног.        — Родерик Пламптон, — поспешил прочитать Гарри и перевернул карточку, вглядываясь в маленькие золотые буковки, пляшущие у него перед глазами: — ловец английской сборной по квиддичу и игрок «Татс… хилл Торнадос». Установил абсолютный рекорд по поимке снитча — 3,5 секунды…       Очевидно, Гарри не понял ни слова. Он, шевеля губами, про себя перечитывал: «…ловец… по квиддичу… поимке снитча…». Он себе даже представить не мог, что значат эти три слова и почему Родерик держит в руках метлу, но его это очень заинтересовало — даже больше, чем навозные бомбы, честно говоря. Он решил обязательно спросить об этом у Драко.       Гарри еще раз перечитал непонятные слова, поглядел на улыбающееся лицо, которое почему-то вдруг стало расстроенным, подозрительно прищурился и погладил фотокарточку, попав по волосам Пламптона. Тот вдруг пригнулся, защищаясь свободной, левой рукой, и Гарри дернулся, раскрывая от удивления глаза и вскидывая брови. Он отодвинул от себя карточку подальше, поглядел на Родерика, который, удостоверившись, что больше никто не пытается его задеть, выпрямлялся, прищуриваясь и оглядываясь по сторонам. Затем Гарри поднес фотографию ближе к себе и едва ли не носом уткнулся в нее. Родерик, судя по всему, такой наглостью был шокирован и поспешил выйти за рамки.       Выйти. Теперь на фотографии никого не было, и Гарри понял, что он не дышит. Не дышит, не видит и не верит собственным глазам, потому что, кажется, такого не бывает.       Впрочем, и совы-то обычно не доставляют писем. И, опять же, предметы сами в руку не летают!       И о волшебных фотографиях Драко тоже следует опросить.       Гарри почувствовал, как болят глаза, отложил карточку к прошлой и начал быстро-быстро моргать, кусая губы. Было слишком темно, свет едва достигал золотых буковок и не давал возможности прочитать нормально, поэтому ему приходилось щуриться и напрягать зрение, а он и так уже в очках ходит, сколько себя помнит…       И почему-то сейчас, пока он тер глаза кулачками, ему вспомнилось то письмо Драко, в котором он рассказывал про особое заклинание, вызывающее свет, то есть, кажется, маленький источник света, который для себя Гарри начал ассоциировать с фонариком, и уставился куда-то вперед, на точку где-то на его коленях, а затем посмотрел на свои руки так удивленно, будто он только что смог передвинуть целый дом. А затем Гарри резко сел, вытянув ноги перед собой, и протянул руку немножко вперед, облизнул губы, откашлялся, убрал челку от лба, поправил очки и постарался четко произнести:       — Лю-мос.       Ничего не произошло. Гарри, нахмурившись, осмотрел свою ручку на предмет свечения, но она была совершенно обычной рукой без видимых признаков волшебства.       Тогда Гарри попробовал еще один раз, выставив один палец, словно тыкал куда-то в потолок. Он набрал больше воздуха в легкие и зажмурился, стараясь концентрировать внимание на ощущении света в руке. Представил, как свет бежит по его рукам и на выдохе произнес:       — Люмос.       Он открыл глаза почти сразу, как произнес заклинание. Снова ничего не произошло; Гарри разочарованно склонил голову, чувствуя, как дрожат у него уголки губ, и прикусил губу. Он, конечно, понимал, что вряд ли у него получится сделать это заклинание сейчас, если после нескольких сотен попыток несколько месяцев назад ничего дельного не вышло, но он вообще не собирался мириться с этим недоразумением. Он собирался дальше биться над этим заклинанием и повернул обе руки ладошкой вверх, как будто хотел взять какой-нибудь шарик, вдохнул воздух и, выдыхая, громко произнес:       — Люмос!       Гарри не закрывал глаза, но, кажется, даже под закрытыми веками он смог бы увидеть шарик света размером с теннисный мяч от Люмоса, помещающийся в ладошках. Гарри чувствовал что-то в руках, но это был не предмет, не жидкость, не газ — что-то, чему названия он не знал, да его и не интересовало сейчас это: он едва сдерживался от громкого радостно-удивленного вскрика, который задержался где-то в легких, потому что у него ведь получилось! Спустя столько времени, когда он совсем бросил свои попытки вызвать Люмос, он сумел сделать это!       Хоть и не знал, как контролировать шарик света, поэтому он еще немножко полюбовался на белую сферу света, которая была как маленькое холодное яркое солнце, и попытался взять Люмос одной ладошкой. Он немного покалывал пальцы и ладонь приятным холодком, словно паря над рукой, и спокойно перетек в одну руку, не меняясь в размерах.       Внезапно Гарри услышал, как хлопнула входная дверь, кто-то очень грузно прошелся по всей прохожей и оказался на кухне. Из нее раздался высокий шепот тети Петуньи, которая просила дядю Вернона (ну, конечно, это был он) поскорее закрыть дверь кухни, потому ей нужно ему сказать что-то важное.       Гарри тихо хлопнул сферу в ладонях, но она не исчезла, а просочилась сквозь его руки, и он едва удержался от того, чтобы хлопнуть себя по лбу: ну, конечно, было же заклинание, отменяющее Люмос.       — Нокс! — быстро сказал Гарри, и свет исчез, и в чулане снова стало слишком темно, тесно и неуютно.       Гарри скинул плед с ног и выключил свет. Тихо отворил дверцу и выглянул наружу: в прихожей царил мрак, дядя Вернон и не подумывал купить новую лампочку и вставить вместо взорвавшейся; дверь на кухню была закрыта, но она, мутно-прозрачная, пропускала свет.       Гарри судорожно вздохнул и вылез из каморки, стараясь наступать твердо и аккуратно, держась за стенку или дверь, тихо притворил за собой дверцу и прошелся дальше по коридору. Возле кухни он замер и спиной прильнул к стене, опустился, сев на пол, и прислушался к звуку внутри.       — Мне кажется, Вернон, — говорил тетя Петунья достаточно громко, чтобы Гарри мог расслышать слова, но иногда она как будто прогладывала некоторые буквы, словно была очень чем-то напугана и едва держала себя в руках, чтобы не начать истерику, — что уже начинается… он… я… я видела несколько дней назад сову, которая летала возле дома.       Гарри едва не издал испуганный вскрик и крепко зажал рот ладошкой, не позволяя ему вырваться на свободу; страх и тревога начали медленно расползаться по его телу.       На кухне замерли, словно прислушивались к звукам, доносящимся снаружи, и Гарри пришлось прижаться еще больше к стенке, чтобы на него не падал свет из кухни. Он слышал, как стучит от испуга его сердечко и как ветер завывает снаружи: протяжно, словно стонет от боли и просит впустить его внутрь. Несмотря на начало января, за последние несколько дней снег успел подтаять и обнажить голые стволы и сучья деревьев, коричневую и серую мертвую траву, грязь, пустые пластиковые и стеклянные бутылки, а потом вновь выпало столько снега, что в любом из сугробов Гарри мог бы спрятаться целиком.       Тем временем дядя Вернон молчал некоторое время, а затем глухо спросил:       — Хочешь сказать, что ему кто-то пишет?       Гарри не был уверен, просто ли это предположение дяди Вернона или основанная на чем-то теория, но он с замиранием сердца ждал ответа тети Петуньи: если она подтвердит догадку дяди Вернона, переписку с Драко придется закончить. На время или навсегда, пока он не выберется отсюда в Хогвартс и не сможет разговаривать с Драко вживую и там, где не будет никаких Дурслей, которые ненавидят его за все, что бы он ни сделал.       Возможно, так будет лучше для их обоих. Скоро они оба вырастут и смогут по-настоящему дружить; и тогда даже совы станут не нужны. Но Гарри будет скучать по Беатрис.       Тетя Петунья, впрочем, ответила довольно скоро:       — Нет, конечно, нет, кому он нужен?       Гарри почувствовал, как дрогнуло сердечко, но было непонятно, от облегчения ли или от жесткого и грубого тона тети Петуньи, восклицающей, что он никому-никому в этом мире не нужен. Было в этом ответе для Гарри и разочарование, и обида, и грусть, и сомнение, и боль, — он действительно никому не был нужен, особенно тем людям, которые были его родственниками, но сейчас это не так. И раз тете Петунья так уверена, что у него никого-никого нет, пусть для нее так и будет. Пусть она будет упиваться своим незнанием, это лучше для Гарри: Драко и их переписка теперь в сохранности. Но все равно стоит предупредить Беатрис, что ее заметили.       Тетя Петунья продолжала:       — Может быть, здесь есть другие такие, но мы просто о них не знаем.       — Точно есть! Я всегда знал, что Хайд какой-то ненормальный… — сказал дядя Вернон так, словно только что раскрыл чей-то злой замысел и теперь потирал ладони в ликовании и предвкушении.       — Я серьезно, Вернон. Мне кажется, что нам нужно быть начеку, вдруг за нами или им следят.       Дядя Вернон долго молчал, обдумывал что-то, пока Гарри сидел в углу, согнув ноги в коленях, и дрожал всем телом, сдерживая тревогу и потрясение. Он жмурился, тер кулачками сухие глаза и думал, как ему придется все-таки сообщить Драко о том, что теперь за ними следят. Какой кошмар.       Гарри чувствовал, что это ненормально, понимал, что нужно быть теперь очень осторожным, но он почему-то думал, что Драко теперь точно не захочет общаться с ним, раз есть такие трудности в общении с ним; Гарри казалось, что никто больше не захочет иметь ничего общего с ним, и это сводило с ума его детское сознание, приводило в отчаяние, безнадежность и негодование, но он прямо сейчас держался. Его трясло, он ждал, что скажут Дурсли напоследок, но он старался держаться и медленно дышал, приводя в порядок голову. Ему нужно решить, что делать с их с Драко перепиской, и терять он ее не собирался. Не сейчас, когда он только-только вернул ее обратно, когда приложил столько усилий, чтобы обрадовать своего друга. Пусть Гарри, волшебника, считают ненормальным — наверняка дядя Вернон именно это имел в виду, он переживет это, но дружбу с Драко ни за что им не отдаст.       — Ты же говорила, что письмо туда приходит в одиннадцать лет?       — Может быть, они хотят его забрать…       — Тем лучше для нас.       — А может, все-таки следят. Ты слишком жесток к нему.       — Я просто пытаюсь выбить дурь из его головы! Вдруг поможет, и он станет нормальным, а не таким, как его родители, — дядя Вернон выплюнул последнее слово; Гарри вдруг почувствовал, как начинает закипать яростью, вспомнил про фотографию красивой рыжеволосой девочки, которую он поставил к летающему поезду Драко, и медленно поднялся на ноги. Ему определенно стоило умыться холодной водой, чтобы немножко успокоиться.       — Не поможет. У нее был друг…       Но у кого «нее» и что за «друг» был, Гарри уже не слышал: он быстрыми, но тихими и аккуратными шагами преодолел расстояние до двери туалета, вошел внутрь и тихо закрыл за собой дверь.

***

      Одним прекрасным днем Гарри внезапно узнал о себе, как о волшебнике, еще немного больше. Это произошло через четыре с половиной года спустя после того самого вечера, когда он подслушал разговор тети Петуньи и дяди Вернона, от испуга и тревоги съел за один раз всех лягушек, не позволив ни одной убежать, решил написать письмо Драко сразу, чтобы не задерживать Беатрис, пока он настрочит ответ, и предупредить, что за ними следят. Именно так он и сделал; и в следующий раз, когда Беатрис прилетела, — это было вечером спустя несколько дней — Гарри передал ей сложенную вчетверо бумажку и сразу же отправил обратно.       Сломав печать, открыв конверт и вытащив из него сразу два пергамента — один исписанный острыми буковками, а второй — чистый, специально для него—в этот момент чуть выше живота он почувствовал неприятную острую боль и зажмурился, кусая губы, — когда это ужасное ощущение прошло, он принялся читать письмо.       Он тогда сидел в чулане, укутав замерзшие ноги в одеяло и держа одну руку на весу: на ней находилась маленькая сфера Люмоса, свет от которой отлично освещал текст.       Гарри в тот момент всеми силами старался не плакать: он очень переживал из-за ответа Драко, нервничал, беспокойство одолевало его, и сколько бы он ни уговаривал себя, что все будет в порядке, ему было очень тяжело думать, что Драко теперь точно может перестать общаться с ним.       Но письмо, написанное даже за некоторое время до того, как произошел тот вечерний разговор, было дружеским, без любого намека на разрыв, очень информативным (это не было похоже на краткий ответ, чтобы Гарри отстал!), с припиской «Жду от тебя новое письмо. Драко М.»       Тогда немного отлегло от сердца, но Гарри все равно держал в уме: скоро Беатрис вернется к Драко с той запиской, что он отправил с два десятка минут назад, и все может поменяться. И больше никаких дружеских переписок, никакого томительного ожидания, предвкушения перед тем, как сломать печать, и радости видеть знакомые зеленые буковки.       Пока Гарри читал письмо, он узнал, что у маленьких волшебников могут происходить так называемые «магические выбросы», и очень обрадовался, что этому неконтролируемому процессу, так обескуражившего его и приведшего в бешенство дядю Вернона, есть название — и он на самом деле волшебник, как сказал Драко, раз такое произошло. Еще рассказал о том, как у него дома во время званого ужина, на который пришли семьи с детьми, с которыми сейчас Драко дружит, прямо на огромный стол в их южной столовой упала потрясающе красивая стеклянная люстра с различными драгоценными камнями, сверкающими от света свечей, и разбилась вдребезги, а все потому, что он из-за чего-то сильно расстроился. Но тогда, по словам Драко, его не ругали, а многие взрослые восхищались этим мощным выбросом, и он после этого ходил, гордый собой и своими магическими способностями. Гарри не знал, как распределяется магия и ее сила, но был поражен этим и для себя точно понял, что Драко не только замечательный друг, но еще и, кажется, отличный волшебник, и зауважал его еще больше.       Это раз.       Два — Драко написал кое-что по поводу вопроса Гарри, били ли его. И ответ был, мягко говоря, удивительным для Гарри:       «Нет. Мама с отцом говорили, что нельзя бить других людей. Некоторые так делают, но это неправильно. Но в детстве иногда мы дрались с друзьями. Это было в шутку и не больно, но потом мама мне все объяснила, и мы больше не деремся. А твои маглы ужасные, я их однажды прокляну».       Это было так важно для Гарри — слышать, что у кого-то так бывает, но это, вообще-то, неправильно! Раньше ему казалось, когда он вечером засыпал с синяками, что он заслужил, но теперь, после слов Драко, он получил доказательство, что был неправ. И Дурсли тоже поступают неправильно! Они ведь никогда не били Дадли, только его! Это раздражало до скрипа зубов, до тянущей и разъедающей ненависти в груди, это ставилось ему в вину каждый раз, словно он сам был виноват в том, что родился, что оказался на пороге их дома и теперь заставлял дядю Вернона бить его!       Гарри помнил, как ему было страшно спросить об этом у Мэтью, когда тот подсел к нему на обеде, поднимали ли на него когда-нибудь руку, будто в этом было что-то очень стыдное, от чего щеки Гарри горели смущением, смешанным с красным стыдом, и он закрывал рот, едва открыв его. Мэтью обычно замечал и высоким голосом спрашивал, чего Гарри хотел, но тот в ответ лишь мотал головой и утыкался в свою тарелку.       Дальше Драко попросил Гарри быть осторожнее и не забывать, что он — абсолютно такой же человек, как и его маглы («Но даже лучше — они колдовать не умеют, а ты умеешь!»), поэтому нельзя больше позволять им трогать его. И еще написал немного очень-очень важных вещей, которые ему никто и никогда не говорил. Это было… приятно и немного больно: горели щеки от смущения, сердце сжималось в тиски, и было хорошо, становилось намного легче; Гарри с каждым таким разом обретал все больше уверенности в себе. Как хорошо, что их становилось все больше и больше.       Каким же Драко был замечательным.       И это утверждение Гарри говорил про себя еще много-много раз в течение этих четырех лет. Второй раз — когда Беатрис снова прилетела к нему, пока он мыл руки, закатав рукава огромной фланелевой фиолетовой рубашки в клетку в туалете, встав на носочки и едва дотягиваясь до крана.       Тогда оказалось, что Беатрис принесла один большой пергамент, скатанный в трубочку и привязанный к ее лапке. На нем была надпись: «Это специальный пергамент: пишешь на своем что угодно, слова появляются на моем. Мы можем так общаться, соблюдая безопасность. Напиши, как получишь подарок, и сразу отправь Беатрис обратно».       Так Гарри и сделал. И с того самого вечера мысленно (и несколько раз на том самом пергаменте) благодарил Драко за эту потрясающую идею.       Только оказалось, что пергаменты эти довольно быстро исписываются, особенно когда Драко и Гарри слишком сильно увлекаются перепиской, поэтому Беатрис прилетала к Гарри примерно раз в неделю-две с новым таким пергаментом. И он обожал эту огромную белую сову с карамельными глазами и скучал по ней, если она летала слишком редко. Драко рассказывал, что ее купил его отец много лет назад в магазине для волшебных животных, а его мама дала имя — она, как оказалось, очень любила имена со определенными значениями, так, например, она назвала его в честь созвездия Дракона, потому что в ее семье, где она родилась, это было распространенной практикой.       Это было сродни общению целыми письмами, но возможность ответить сразу очаровала обоих, поэтому Гарри мог подолгу сидеть вечерами в чулане с Люмосом на ладошке и писать Драко о том, как он провел день, спрашивать про его занятия и сразу отвечать на встречные вопросы. Так, у них появлялись совместные шутки, Драко заочно познакомил Гарри со своими друзьями и пообещал, что обязательно представит их ему на вокзале первого сентября.

***

      Но стоит вернуться к тому, что произошло в тот самый прекрасный день, двадцать второго июня, в день рождения Дадли, когда Дурсли взяли его с собой в зоопарк.       Честно говоря, Гарри было просто весело видеть испуганные лица Дадли и Пирса, когда он говорил со змеей, а потом просил ее не трогать их; смешным было и выражение тети Петуньи, когда Дадли и Пирс оказались внутри террариума.       Конечно, не каждый день ему удавалось поговорить со змеями, и это его удивило, чертовски удивило, поэтому он сразу же, как змейка за толстенным стеклом махнула ему головой, соглашаясь с каким-то вопросом, пометил в голове галочкой, что нужно спросить об этом у Драко. И, конечно, зеленые глаза его от неожиданности распахнулись, он отшатнулся от стекла террариума, кутая немного замерзшие пальцы в красную с белыми полосками рубашку, но был ли он удивлен?       Не особо. За эти почти что пять лет он слышал слишком много от Драко, чтобы удивляться этому — и это, если задуматься, было грустно, потому что больше, казалось, ничего не могло впечатлить его так, как письмо от неизвестного мальчика, написанное косыми буковками, темно-зелеными чернилами, пришедшее ему на шестой день рождения.       Только вот сам Драко был удивлен, когда Гарри ему рассказал об этом инциденте. Но Гарри не то что не начал с этой новости, он просто буднично рассказал про дядю Вернона. Драко в очередной раз теперь уже красивыми, ровными, прямыми, заостренными буковками обещал проклясть его дядьку, потому что дядя Вернон в очередной раз попытался ударить Гарри за то, что его «бедный Дадличек» насквозь промок, провалившись в террариум, потому что стекло внезапно исчезло, но, встретив ярость и раздражение в зеленых глазах, смотрящих исподлобья, вдруг передумал и просто оставил его без ужина.       Возможно, новость про исчезнувшее стекло террариума никак не удивила Драко — по крайней мере, он ничего не написал об этом. Гарри подумалось, что он просто не знает, что такое «террариум»:       «Наверное, это не так распространено у волшебников».       А возможно, что часто из-за магических выбросов исчезают вещи.       Драко спросил кое-что другое:       «Серьезно, Гарри, почему ты все еще не припугнул их как следует? Им давно пора понять, что ты сильный, а значит, можешь постоять за себя.»       Гарри вгрызался в яблоко, которое незаметно забрал из кухни, пока дядя Вернон не увидел, что он ретировался первым из машины, лежал на животе и смотрел на почти что вполовину исписанный пергамент, лежащий на подушке, глядел, как проступают слова неизменными темно-зелеными буквами, качал ногами в воздухе и чесал нос. Затем отложил яблоко, взял ручку с черными чернилами и, стараясь писать аккуратно и хотя бы симпатично, а не как обычно все еще пляшущими буквами, ответил:       «Ты же знаешь, я так и не сказал им, что знаю, что волшебник».       Гарри отложил ручку и снова откусил кусочек от зеленого яблока. Как-то раз Драко обмолвился, что их любит больше всего на свете. Гарри, честно говоря, больше любит желтые, но тете Петунье отчего-то тоже понравились зеленые, поэтому она стала брать их на всю семью, за исключением Гарри, конечно, который все равно умудрялся стащить парочку.       «Гарри, я все еще не понимаю, почему. Скоро ведь придет письмо в Хогвартс. Что ты будешь говорить?»       Гарри коряво написал ответ:       «Что все это время знал. Мне кажется, они обрадуются, если я скажу, что я буду приезжать только летом».       Но как только Гарри все-таки вспомнил, с чего все и началось, и рассказал, Драко был изумлен и ошеломлен: Гарри не знал, как назвать конкретнее то, что испытывал Драко, пока строчил ему еще более острые и немного кривоватые буквы, но ему вдруг подумалось, что, наверное, разговоры со змеями не так распространены в мире волшебников, как ему казалось еще час назад.       «Но я ведь не сказал, как это произошло. Мы поехали в зоопарк, а там в террариуме была огромная змея: мне кажется, она могла бы вдвое, а то втрое сложиться вокруг машины дяди Вернона, — и я поговорил с ней, и когда ко мне подошли…»       Но Гарри не успел дописать свою мысль, как немногим ниже появились новые слова:       «ТЫ ДЕЛАЛ ЧТО?! ГОВОРИЛ СО ЗМЕЕЙ?!».       Драко даже подчеркнул слово «змея», и было ощущение, что он едва не продырявил пергамент в этом месте. Гарри был немного удивлен тому, как громко звучали буквы в его голове, и смотрел с неуверенностью на ответ Драко. Он немного покусал кончик ручки, неловко улыбаясь самому себе, подтянул рукава рубашки и написал:       «Да, Драко. Мне казалось, что так могут если не все, то многие».       Казалось, Гарри ждал ответ несколько минут и успел доесть яблоко, лечь на спину, протереть очки рубашкой, нацепить их обратно, поиграть с идеальной копией украинского железнобрюхого дракона (не живой, к счастью), подаренного Гарри три года назад от имени Драко, создать пару сфер Люмоса, запустить их к потолку чулана, чтобы они сияли вместе с тусклым желтоватым светом лампочки, перевернуться на живот снова и поглядеть на пергамент в ожидании, как вдруг Драко, явно успокоившийся, с прежней ровностью выписал:       «Вообще не все. И даже не многие. Выписываю из «Истории Темных Искусств»: «Самым известным змееустом (это ты) был Салазар Слизерин. Кроме того, последними змееязычными волшебниками были члены семьи Мраксов, но так как их род прервался, доподлинно неизвестно, есть ли среди наших современников те, кто может говорить со змеями.» Гарри, ты… скорее всего, ты потомок Слизерина. Но я не уверен на все сто.»       Возможно, судя по тому, как немного задрожала рука Драко, новость о родственных узах с создателем одного из факультета Слизерина (об этом как-то Драко тоже обмолвился и еще посетовал на то, что он не является его потомком) должна была удивить Гарри, испугать, ошарашить, что угодно, но он лишь нахмурился и с неверием уставился на предпоследнее предложение.       Это звучало невероятно, слишком невозможно, чтобы быть правдой. Он, несмотря на все магические способности, был просто Гарри. Не было такой возможности, чтобы он вдруг стал прапрапрапрапра- —и много еще таких «пра» — внуком самого Салазара Слизерина.       «Драко, я не верю в то, что Поттеры были как-либо связаны со Слизеринами или с Мраксами. Ты мне говорил только, что мой дед женился на девушке, чья фамилия была такая же, как у твоей матери. То есть, она была ее… сколько-то-там-юродной прапрапра-я-не-знаю-сколько-прабабушкой. Ох… эти родственные связи такие сложные, как ты только разбираешься, не пойму».       Рука Гарри устала, и он отложил пергамент и ручку на полку. Он подпер ладонью подбородок и думал, пальцем вырисовывая непонятные узоры на подушке и размышляя. Затем взял лист, быстро набросал: «Спокойной ночи!» — и убрал обратно.       Если бы он правда был наследником Слизерина или Мраксов, то… во-первых, у него наверняка были бы могущественные родственники, знавшие про его существование. Тогда он не жил бы с Дурслями все это время, правда ведь? Во-вторых… хотя нет, он не верил в это. Это было бы очевидным безумием, даже учитывая то, сколько он уже знал и во сколько различных невероятных вещей ему пришлось поверить. Но это наверняка была неправда.       Гарри шепнул: «Нокс!» — сферы пропали, каморка стала во сто крат темнее; он потянулся к выключателю, и через секунду чулан обволокла темнота. Гарри снял очки, положил их на полку вместе с пергаментом и уснул.       Ему приснился сон о том, как он и Драко сделали общую фотографию, первую для них обоих (ни Гарри, ни Драко, как оказалось, никто никогда не фотографировал), и теперь у Гарри было маленькое доказательство их дружбы, которое он поставил в рамку в своей каморке, отчего-то ставшей такой светлой и просторной, словно это была целая комната где-то под скошенной крышей и явно не у Дурслей в доме.       Лица у Драко не было, потому что Гарри все еще понятия не имел, как он выглядит, но знал, что уже очень скоро встретится с ним на вокзале Кингс-Кросс, откуда все-все волшебники и волшебницы едут до самого Хогвартса, и его главная мечта на протяжении уже почти пяти лет исполнится.       Медленно сон перетек в изображение зоопарка, в котором все животные были змеями, радостно кивавшие Гарри, спокойно гуляющему мимо. У некоторых на макушке были смешные котелки, и они поднимали их хвостом: это веселило Гарри. Внезапно сзади него раздался очень низкий громкий голос дяди Вернона: Гарри обернулся и увидел его, огромного, в три человека ростом, с усами, в которых можно было бы спрятать машину, и глядел, как дядя Вернон медленно идет на него, тряся кулаком. Гранатово-красное лицо его было перекошено от злобы, Гарри испугался и принялся бежать вперед. Но зоопарк вдруг стал круглым и словно наполненным водой, потому что бег ощущался, как попытки разрезать жидкость, и куда бы Гарри ни бежал, он всегда возвращался на то же самое место. А дядя Вернон был все ближе и ближе…       Гарри услышал, как снаружи по дверце затарабанила тетя Петунья, и, дернувшись, раскрыл глаза.       — Подъем. Приготовь завтрак.       Он потер глаза, нацепил очки и, зевая и потягиваясь, вышел в прихожую. Как раз вовремя, потому что он только что услышал тяжелые шаги Дадли на втором этаже и понял, что он уже возле лестницы, поэтому Гарри, не желая сталкиваться с ним, подтянул повыше рукава рубашки и быстрыми шагами пошел на кухню, где его уже ждали стоящая на плите сковородка и дядя Вернон, читавший вчерашнюю газетенку, зыркнувший в его сторону и потребовавший, чтобы тетя Петунья уже хоть что-то сделала с его ужасно взлохмаченными волосами.       Все как всегда.

***

      Месяц шел как-то слишком тягуче, все было слишком серое, Дурсли словно ожидали какого-нибудь сообщения о конце света и были постоянно настороже; глядели на Гарри так, словно он в любую секунду мог выкинуть что-то ненормальное, например, наколдовать змею и тут же на них натравить.       Ну, честно говоря, если бы он мог наколдовать змею, так бы и сделал давно, потому что даже несмотря на неловкое игнорирование его существования, косые, полные беспокойства и подозрения взгляды, метавшиеся в его сторону со стороны дяди Вернона и тети Петуньи (Дадли-то ничего не понимал), Гарри все равно чувствовал на своем затылке, — они его очень напрягали — слышал нередкие перешептывания, и он был уверен, что речь шла о нем.       Это все ужасно нервировало Гарри, и он рассказал об этом Драко через несколько дней после того, как услышал, как Дурсли обсуждают его явно не в положительном контексте, потому что дядя Вернон вдруг повышал голос и говорил: «Нет! Пусть тогда катится к черту!» — а тетя Петунья шикала на него и взглядом показывала в стоящего за плитой Гарри.       «Меня раздражает, что они смотрят на меня так, будто я — сбежавший сумасшедший. Еще и перешептываются каждый раз, стоит мне отвернуться. Это кошмар, Драко!»       «Может быть, они ждут письма, потому что ты проявил магические способности, и надеются, что оно не придет, вдруг это какая-то ошибка?».       Гарри нахмурился, кусая кончик ручки, и задумался.       Он давно знал, во многом из-за Драко, что его мама была маглорожденной волшебницей. Тогда Драко очень неприятно высказал, что думает про таких волшебников, рожденных в семьях маглов, и Гарри кольнула неприязнь. Он недоверчиво перечитывал ровный, острый текст, отпечатавшийся в его голове, и не мог поверить, что такое написал Драко, который никогда не позволял себе никакого плохого слова в сторону Гарри. Ему было больно от тех выражений, что позволил себе Драко, говоря про его маму, про очаровательную рыжеволосую девочку, фотографию которой он до сих пор хранит, холит и лелеет, и, честно говоря, верить не хотел, что Драко, его самый лучший друг, мог сказать такое.       После того как в школе их учительница рассказала про безосновательную ненависть одних слоев населения к другим, отличающимся от первых самыми разнообразными чертами (хотя это было вне школьной программы, просто несколько мальчиков начали обижать девочку, как сказала учительница, за цвет кожи), Гарри, до того не видевший совершенно никакого различия между людьми с различным цветом кожи, но вдруг заинтересовавшийся в этом, откопал в их полупустой школьной библиотеке несколько книг про рабство, прочитал всего пару глав и не мог успокоиться полночи: ему казалось просто невероятным, что когда-то было такое! И потом долго доказывал Драко, что тот был неправ, потому что маглы тоже ненавидели тех, кто отличался от них, и истребляли, но это ведь бесчеловечно! Впрочем, Драко упорно не хотел видеть, что его ненависть к маглам, и маглов к тем, у кого просто кожа другая, абсолютно ничем не отличается, и соглашался, что убивать за немного другой оттенок кожи, которая не влияет абсолютно ни на что, ужасно, но никак не хотел признать, что многие волшебники поступают бесчеловечно по отношению к маглам, которые им ничего не сделали.       Гарри никогда не хотел кого-то ненавидеть, в особенности тех, кто этого не заслужил, кого ты начинаешь презирать просто из-за факта их существования, и до него очень долго доходило, что неприязнь Драко ко всем маглам — без самого маленького исключения! — была такой серьезной. И эта, по мнению Гарри, самая безосновательная в мире ненависть была предметом самых разгоряченных их споров, когда они за раз исписывали целую страницу пергамента.       Возможно, мысль Гарри, что никто не может быть хуже других просто из-за чего-то врожденного, того, что изменить никак нельзя, почерпнутая из совершенно мимолетных убеждений учительницы и пар глав той книги и державшаяся на каких-то неведомых силах, была такой сильной и утвердившейся в его голове, что Драко пришлось просто объявить перемирие между ними.       Ну, а после того как Гарри в порыве обиды и негодования написал: «Драко, это МОЯ мама! Если МЫ друзья, то я не вижу никакой причины, чтобы ты мог ненавидеть МОЮ маму!» — они перестали поднимать эту тему, и Гарри решил, что Драко наконец признал, что, по крайней мере, Гарри нельзя переубедить.       Но все равно было кое-что, чего Гарри понять не мог совершенно никак: почему Драко был настолько убежден в правильности своей идеи, если она была, очевидно, жестокая, ненавистническая и неправильная? Драко, тот самый мальчик, который поддерживал его уже несколько лет так, как это не делал никто в его жизни, ненавидел маглов просто за то, что у них не было волшебных способностей!       Впрочем, подумал тогда Гарри, если у меня возникают такие мысли, значит, наверное, Драко тоже не понимает, как я могу защищать кого-то.       Гарри вынырнул из совершенно неприятных воспоминаний и перечитал строчку Драко, которую для себя называл сообщением. Ну, они ведь общаются между собой так, и это нельзя назвать письмом или запиской, поэтому сообщение.       Свет от Люмоса попал прямо на линзу Гарри, отчего справа от него заиграли солнечные (или световые?) зайчики и двигались, когда он поворачивал голову. Он поправил очки, поднял сферу Люмоса чуть выше, чтобы не отвлекала, и, закатав рукава, подложив под пергамент ненужный учебник, ответил Драко, который, верно, заждался уже его.       «Я думаю, тетя Петунья знает, что если моя мама была волшебницей и мой папа — тоже, то я сто процентов должен быть волшебником. Возможно, вопрос в другом.» Гарри ожидал, что Драко мог отойти, потому что ему показалось, что он слишком долго пялился в одну точку в стене, размышляя, и поэтому сейчас в голове формулировал мысли в слова, чтобы они не казались сумбурными (эта идея пришла к нему только что), но Драко вдруг написал, словно в нетерпении:       «В чем?» Еще раз пробежавшись по получившимся в его голове предложениям, он облизнул пересохшие губы, взлохматил волосы и ответил:       «Насчет ошибки, я думаю, ты прав. Но они ведь не знают, что я в курсе, что волшебник. Может быть, им кажется, если бы я действительно с самого рождения, как ты говорил, был записан в Хогвартс, ко мне еще лет в семь-восемь пришел бы кто-нибудь и сказал об этом? То есть…»       Гарри потер лоб и стал кусать губы, размышляя. Выходило все равно как-то непонятно, хотелось дополнить, донести мысль яснее.       «Может быть, они хотели видеть прямое доказательство того, что я все-таки волшебник? Вдруг они думают, что у волшебников могут рождаться дети без магических способностей…»       «Могут. Их зовут сквибами.»       «Кого?»       «Тех людей, рожденных в мире волшебников, которые не получили магических способностей. Они встречаются, но редко.»       Гарри сдул с глаз черную прядку, мешавшую разглядеть ответ, и убрал ее за ухо.       «Вряд ли они знают об этом. Им просто нужно сказать наверняка, мне кажется, что я волшебник и меня ждут в Хогвартсе. А так они думают, что из меня это можно будет «убрать»…»       «Глупости. Невозможно убрать магию. Она не появляется в тебе, а всегда с тобой. Какие они нелепые.»       Гарри тяжело вздохнул, отложил пергамент на полку, положил на него ручку, шепнул: «Нокс!» — и вылез из чулана, на ходу закатывая рукава, а затем и слишком длинные и широкие джинсы — третьи за этот год, ставшие Дадли маленькими. Его ждал обед, который нужно было приготовить до тех пор, пока тетя Петунья не заметит, что он бездельничал целый час.

***

      За несколько дней до дня рождения Гарри прилетела сова, но это была уже не Беатрис. Это был нахохлившийся, нахмурившийся, ушастый, полосатый филин, который глядел так серьезно и строго, что Гарри даже не сразу понял, что это к нему. Он подозрительно оглядел непонятную сову, заметил привычного вида пергамент и с осторожностью протянул руку к нему. Филин не дернулся, но взглянул с каким-то высокомерием; Гарри неловко поежился и поспешил отвязать лист. Как только у него это получилось, он обрадованно прижал к груди пергамент и вопросительно поглядел на филина. Тот все еще сидел на заборе и смотрел в упор своими оранжевыми немигающими глазами. Это настораживало. Гарри втянул больше воздуха и полушепотом спросил у него:       — Это… все? Ты… э… вы… Ты мне больше ничего не хочешь дать?       В ответ филин просто взмахнул своими огромными шуршащими крыльями и вскоре скрылся за домом. Гарри смотрел ему вслед, опешивший от смены Беатрис и непонятного ожидания нынешнего почтальона, будто ожидавшего, что Гарри его похвалит, погладит или что-то еще. Гарри сам себе пожал острыми плечами и, поправив съехавший воротник серой футболки, пошел скорее в дом, пока не приехал дядя Вернон. Но, как назло, тут же раздалось рычание двигателя неподалеку; Гарри ускорился, и через несколько секунд показалась машина дяди Вернона, подъезжающего к дому, но Гарри уже закрывал за собой большую дверь с позолоченной ручкой. Закинув пергамент в чулан, на всякий случай прикрыв его пледом в сине-голубую полоску, Гарри поспешил оказаться на кухне.       — Где был? — не оборачиваясь на звук открывающейся двери, спросила тетя Петунья, раскладывавшая       — В туалете, — буркнул в ответ Гарри, ставя на плиту турку, засыпая в нее кофе и три ложки сахара («И куда ему столько?») и заливая водой, полез за тарелками, вытащил три огромные и одну маленькую, для себя, поставил на столешницу возле тети Петуньи и помешал варящийся кофе.       — Долго слишком, — с подозрением отозвалась тетя Петунья, глядя на расставленные по ее левую руку тарелки.       — А зачем вы считали? — с совершенно невинным лицом поинтересовался Гарри, подняв голову на тетю Петунью, но она предпочла сделать вид, что не заметила его слов, и стала раскладывать пасту по тарелкам. Очевидно, в последнюю, четвертую, самую маленькую, она положила даже меньше половины порции, лежащей в соседней тарелке, но Гарри кинул равнодушный взгляд на это и слышал, как открывается входная дверь и сначала забегает внутрь Дадли, очень громко шагая, а за ним идет дядя Вернон, топая еще громче.       Очередной абсолютно одинаковый день.       Вечером тетя Петунья попыталась его подстричь, потому что волосы на затылке уже доставали до основания шеи, а челка, если Гарри не будет убирать прядки за уши, закрывает глаза. Едва ли Гарри было все равно — ему очень нравилось отражение в зеркале! Но кто точно был равнодушным к его чувствам, так это вся семья Дурслей, поэтому, как только он закончил с мытьем посуды, тетя Петунья силком посадила его на треногий стул и достала свои парикмахерские ножницы из той самой тумбочки, в которой есть все, кроме, пожалуй, ее и дяди Вернона совести. А еще Дадли. Кто-то стащил, не иначе.       Приготовившись к очередному кошмару на голове, Гарри поморщился и зажмурился, как только защелкали железкой ножницы, обрубая на его голове гнездо, которое он только-только отрастил и превратил во что-то приличное. Но нет, конечно, дяде Вернону никогда не нравилось, когда его волосы отрастали больше, чем каких-нибудь семь миллиметров. А сегодняшним утром он вообще назвал его девчонкой и потребовал от тети Петуньи срезать все! Как будто в том, чтобы быть девчонкой, было что-то плохое. И, что удивило Гарри, тетя Петунья даже не стала спорить с дядей Верноном, хотя сама была девочкой. И более того, волосы вообще никак не влияли на то, является он девчонкой или нет!       Пока он, сгорбившись на неудобном стуле, морщился и думал, тетя Петунья, кажется, решила состричь абсолютно все, поэтому, когда Гарри с тяжелым вдохом, до краев наполненным тоской, взглянул в зеркало в туалете, ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не закричать: вот такого на своей голове он не ожидал. Обида и злость подступила к горлу, и ему пришлось несколько раз вдохнуть и выдохнуть, умыться холодной водой и снова посмотреть на себя. Тут было уже не гнездо. Здесь вообще ничего больше не было: тетя Петунья обкромсала его макушку полностью, оставив ужасно некрасивую челку, закрывающую шрам. Едва ли там было несколько сантиметров.       Гарри был таким расстроенным в этот момент, что едва сдержался от того, чтобы хлопнуть дверью туалета, а затем своего чулана (это бы аукнулось ему очень сильно, он же не Дадличек), и только оказавшись в каморке, он плюхнулся на свою кровать (она пошатнулась и грозно и устало заскрипела), ноги его торчали, но он зарылся лицом в подушку, посильнее прижал ее к себе и закричал.       Едва ли стало легче, но он перевернулся на спину и сел, шепнул: «Люмос!» — и на ладошке появилась одна сфера Люмоса, которую он запустил к потолку и сразу же, по привычке, потянулся к волосам, чтобы убрать мешавшие прядки за уши, но волос не было, и Гарри поморщился, словно съел целиком лимон.       Он обернулся назад и посмотрел на полку, где должен был лежать пергамент, который принес сегодня филин, но не заметил его там и перепугался: вдруг дядя Вернон или тетя Петунья взяли?! Но почти сразу вспомнил, как положил его под плед, и стукнул себя по лбу, вставая на ноги и доставая из-под себя довольно сильно помятый лист: он ведь так сильно прыгнул на кровать, потом еще и дважды перевернулся… Гарри нервно усмехнулся и смущенно глядел на измятый пергамент, не будучи уверенным, становится ли таким экземпляр Драко. Они ведь даже не экспериментировали с этим… может быть, Драко знал ответ, но Гарри не спрашивал, и он не говорил.       Гарри вдруг заметил, что сверху листа были две строчки (вторая еще пропечатывалась), которые он не мог разглядеть с одним Люмосом, и призвал еще один, оставив его возле себя, и, щурясь, стал читать:       «Извини, что отправил пергамент без подарка. Очень хочу подарить его тебе лично.»       И второе сообщение:       «Поттер, — так Драко писал, когда очень сильно злился на Гарри, —во имя бороды Мерлина, что случилось? Почему пергамент выглядит так, словно по нему ходило стадо гиппогрифов?!»       Вот, собственно, и ответ Гарри на его незаданный вопрос: Драко прекрасно видел, как помялся лист.       Гарри попытался выпрямить пергамент, положив его на подушку, разглаживая, и для удобства сев, подобрав под себя ноги, но это не особо помогло. Он заметил, как начала прописываться новая строчка:       «Поттер, не молчи! Твои маглы что-то с тобой сделали? С пергаментом? Очевидно, если ты не отвечаешь, что-то случилось!»       Буквы были слишком сильно наклонены вправо, более острые и немного больше обычных — именно так Драко и писал, когда его что-то злило или пугало.       Гарри вдруг стало очень стыдно, что он заставил Драко переживать за него, хотя сам был виноват в том, что пергамент помялся. Он почувствовал, как начали пылать щеки, ему стало жарко, ладошки вспотели, — он вытер их о штаны — и он снял футболку, откинув ее на полку; с полочки ниже достал свою черную ручку и принялся строчить ответ, едва не рвя листок, потому что забыл подложить учебник:       «Драко! Это я! Все хорошо. Я случайно помял пергамент».       Гарри увидел, как Драко поставил три темно-зеленые точки чуть ниже, словно показывая, что он прочитал. Гарри выдохнул, удостоверившись, что Драко понял, что все нормально, и продолжил писать:       «Я спрятал пергамент под плед и случайно лег на него».       «Я перепугался. Подумал, что твои маглы забрали у тебя его и смяли. Так каким местом ты лег на него, раз он такой помятый?»       О, нет. Гарри покраснел еще больше, смущенно улыбнулся уголками губ и спрятал лицо в ладони, делая глубокий нервный вдох.       «Тем, что в приличном обществе не называют. Но я знаю целых шесть слов для обозначения этого места, и они отнюдь не приличные».       «Фу! Поттер, только не говори, что твои маглы их произносят при тебе!»       «Только двое из них так делают. Они и сами многое услышали через телевизор».       «Телевизор — это что, напомни?»       «Ящик с движущимися фотографиями».       «Колдографиями? Они же и так движутся.»       Гарри нахмурился, вспоминая, когда в последний раз они говорили про волшебный аналог фотографий, и снова по привычке попытался зарыться в волосы, но отдернул руку, внутренне надеясь, что если он не будет трогать голову, то уже завтра все отрастет до прежней длины.       Ему все-таки вспомнилось, что обсуждали они это год назад и что фотографии — то есть, колдографии — у волшебников и так движутся. Да, все как Драко сказал.       «Они еще и со звуком. И в телевизоре можно целую жизнь показать!»       «Зачем мне чья-то жизнь, когда и моя замечательная?»       «Когда я тебе покажу телевизор, ты возьмешь свои слова обратно».       «Уволь.»       Гарри поджал губы, нахмурился и убрал пергамент и ручку на полку. Разговаривать он больше не хотел; в голове крутилась мысль, что он теперь выглядит еще хуже, чем обычно, с тем, что было у него вместо той хорошей прически, которую он отрастил, и Драко наверняка посмеется ему в лицо, когда увидит его таким первого сентября.       Стянув с себя джинсы и положив их в изножье, надев на себя футболку — стало чуть холоднее, и он решил не рисковать, — Гарри убрал сферы Люмоса и закрыл глаза.       А открыл, почти сразу проснувшись. И, на удивление, было слишком тихо: никто не стучал, не звал готовить завтрак, не топал, даже не шумел телевизор на кухне. Возможно, еще была ночь: судить по темноте вокруг него было трудно. Может быть, сейчас утро и он встал слишком рано.       Тем лучше, решил Гарри, и приоткрыл дверцу, чтобы в чулан проникало немного света и чтобы вылезти и посмотреть на часы, висевшие над дверью на кухне. Было довольно светло, однако такое освещение обычно тогда, когда день пасмурный, но все же дом спал, едва ли даже слышен был скрип некрепко закрытых форточек; наверное, все-таки слишком рано.       Гарри взял свои джинсы, которые он кинул в изножье, встал на кровать, натянул их, путаясь в штанинах и прыгая то на одной ноге, то на другой, задевая макушкой скошенный потолок, из-за чего на его голову сыпалась пыль, и, кажется, он задел паутину. Нацепив очки на нос, Гарри, стараясь чихать как можно тише, вылез из чулана и прикрыл за собой дверь, затем принялся оттряхивать с густых немного путаных волос осевшую пыль, под пальцами неприятно шершавую, сразу же оказывающуюся на его плечах и превращая светло-серую футболку в почти что черную. Гарри почувствовал что-то неприятно липкое и посмотрел на свою руку: он действительно только что убрал со своих волос паутину; поморщившись, свободной рукой включил свет в ванной и открыл дверь, затворил за собой и включил кран, смывая с пальцев сероватую паутину. Затем немного наклонил голову над раковиной и принялся трепать волосы, чтобы оставшаяся пыль слетела с его головы и села в раковину. Затем Гарри зевнул, прикрыв рот ладошкой, снял с лица очки, положил возле крана, включил прохладную воду, подержал руку под струей воды, дожидаясь, пока вода станет идеальной температуры, немного наклонился и принялся умываться. Затем насухо вытер лицо старым жестким полотенцем, пытаясь разглядеть в зеркале свое лицо — очевидно, он ничего не увидел, кроме расплывчатого мигающего блина с черными волосами, — взял стакан, наполнил его водой и принялся чистить зубы. Затем, сполоснув стеклянный стаканчик, поставил на прежнее место, вытер руки и надел очки, снова зевая.       Когда он лениво открыл глаза, все стало довольно четким. И Гарри от удивления ахнул, сразу же зажимая себе рот ладонью.       Он увидел черную густую шевелюру на своей голове вместо того, что видел он вчера в зеркале. Мотая головой, Гарри смотрел, как прыгают волосы от резких движений, и судорожно вспоминал, только ли прошлым вечером он лег с теми обрубками на его голове, или это произошло несколько месяцев назад, а из его головы внезапно вылетели все воспоминания?       Он никогда еще не забывал большой промежуток времени за раз, но ему очень хотелось убедиться, что все-таки именно вчера тетя Петунья подстригла его, оставив лишь убогую кривую челку, закрывающую шрам, а сегодня он выглядит точно так же, как и за сутки до этого, с красиво обросшими волосами, которые теперь не торчали во все стороны, как гнездо — так было каждый раз, когда он ходил с короткими стрижками, — и которые можно было убрать от лица, убрав прядки за уши.       Гарри быстрым шагом преодолел расстояние от ванной до чулана и, не включая свет, встал коленями на кровать и достал зачарованный пергамент, вытаскивая из каморки, чтобы на него упал свет прихожей. Последняя надпись, что была написана на нем, была «Уволь.», как обычно, острыми и ровными буквами. Гарри выдохнул. Все-таки… возможно, что это был магический выброс: он ведь очень расстроился вчера, когда увидел свое отражение в зеркале, так? И поэтому сейчас вся его густая шевелюра на месте.       — Дадли? — раздался сверху мягкий вопросительный голос тети Петуньи, и Гарри от удивления едва не подпрыгнул, вываливая из рук пергамент прямо на пол. Он попытался поймать его в воздухе: ничего не получилось, только шорох заставил тетю Петунью сделать несколько шагов вниз по лестнице.       Гарри едва успел поднять лист и убрать его в чулан, когда тетя Петунья требовательно спросила еще раз:       — Дадли, это ты?       — Нет, тетя Петунья, это я, Гарри, — закрывая за своей спиной дверцу чулана и облокачиваясь на нее спиной, ответил Гарри. Тетя Петунья просто сказала: «А, » — и вернулась обратно на второй этаж.       Гарри нервно выдохнул и посмотрел на лестницу, а затем быстрыми шагами, поправляя ворот футболки и повыше натягивая джинсы, потому что они немного спадали, несмотря на ремень, которым Гарри обвязался, пошел в ванную.       Он внимательно разглядывал свои волосы в зеркале ванной, ладонями упираясь на раковину, крутил головой туда-сюда. Они были абсолютно такой же длины, как и вчера.       Гарри ухмыльнулся: он не знал ни одного заклинания, которые бы помогли ему отрастить копну волос за ночь, но магия все равно чувствовала его и помогала даже, казалось бы, в таких пустяковых вещах.       Затем он включил прохладную воду и принялся мокрыми руками приглаживать торчащие жесткие волосы, которые под собственной тяжестью немного слушались его. Затем Гарри вытер руки, вышел из ванной, выключил свет и пошел на кухню, кладя руки в карманы джинсов.       Настенные часы показывали половину восьмого утра — это значило, что совсем скоро проснутся все Дурсли и тетя Петунья пойдет будить Гарри, чтобы он сделал завтрак. Но тетя Петунья уже знала, что Гарри не спит, и, наверное, ожидает, что он пожарит омлеты с беконом без ее напоминания?       В любом случае, хуже не будет, если он приготовит это сейчас; скорее всего, совсем плохо станет, если он ничего не сделает.

***

      Гарри доедал свою порцию, постоянно закатывая рукава синей рубашки, чтобы они не свалились ему в тарелку, когда дядя Вернон, не отвлекаясь от телевизора, потребовал, чтобы он принес почту. Гарри отодвинул от себя завтрак, слез с высокого для его роста стула и пошел в прихожую, немного притворил за собой дверь кухни, смотря вперед.       На полу перед дверью лежали несколько конвертов, и Гарри по привычке стал читать отправителей: Марджори Дурсль (тут он поморщился), налоговая, еще кто-то, чье имя Гарри не смог прочитать; следующее письмо было без отправителя, шершавое и твердое на ощупь. Гарри замер как вкопанный, забывая, как дышать. Сердце сделало кульбит, наполняя Гарри с головы до ног жарким неверием и медленным, тягучим осознанием. Дыхание его стало прерывистым, слишком частым; он внимательно вглядывался в прямые, каллиграфические буквы:       «Мистеру Г. Поттеру, чулан под лестницей, 4, Тисовая улица, Литтл Уингинг, графство Суррей».       Это не было похоже на письмо от Драко: он обычно пишет просто «Гарри Поттеру», и почерк у него абсолютно другой, Гарри-то знает, да и зачем бы ему писать письмо, когда они общаются сообщениями через зачарованный пергамент?       Гарри дрожащими руками, чувствуя, как бешено бьется сердце, словно он только убегал сразу от огромной стаи собак, перевернул конверт и сразу же увидел большой герб, над которым была надпись: «Хогвартс».       Вот этот момент, которого он ждал почти что пять лет: он держит в руках письмо из места, где его ждут, где он встретится с Драко, познакомится с новыми людьми, такими, как он, волшебниками, и будет учиться настоящему волшебству…       Гарри вздрогнул всем телом, когда дядя Вернон спросил, чего он так долго, и тремя широкими шагами преодолел расстояние до своего чулана, рывком открыл дверцу; тут любопытство одолело победу, и Гарри сломал печать и вскрыл конверт: внутри оказались один билет на платформу девять и три четверти и два пергамента, но прочитать он их не успел: дядя Вернон уже начинал громко ворчать, медлить было нельзя. Гарри положил под плед письмо и сложенные вдвое листы, держа пачкой остальные конверты подмышкой, тихо закрыл дверь и, кусая губы, зашел на кухню.       — Вот, — он положил перед дядей Верноном все письма, сел на свой стул и придвинул к себе тарелку, в которой раза в два стало меньше еды, но едва ли Гарри сейчас обратил на это внимание. Он уставился в одну точку и попытался доесть, но омлет стал безвкусным, стул казался очень неудобным, и он ерзал на месте, а еще отчего-то было холодно. Гарри тяжело вздохнул и убрал от себя тарелку. К ней сразу же потянулся Дадли, но Гарри это не волновало никак.       Он думал. Пытался сформулировать в своей голове речь, которую сейчас должен сказать, потому что молчать об этом письме нельзя. Нельзя просто не говорить, что пришел конверт на его имя с приглашением учиться в Хогвартсе.       Гарри тяжело вздохнул и вытер мокрые ладони о джинсы, а затем вдруг поднял голову и громко кашлянул, привлекая внимание. Дядя Вернон лишь раздраженно глянул на него, открывая письмо из налоговой, тетя Петунья, стоявшая возле плиты, даже не обернулась.       — Тетя Петунья, дядя Вернон, — достаточно тихо сказал Гарри, опуская взгляд на стол, но затем, когда он поднял голову, то увидел, что все Дурсли вопросительно и недовольно смотрели на него, поэтому Гарри больше ничего не оставалось, как сделать глубокий вдох и выпалить: — Я знаю, что я волшебник.       Молчание было ему ответом. Ошарашенные лица смотрели на него, три пары глаз не выражали ничего, кроме замешательства и растерянности. Гарри переводил взгляд с одного Дурсля на другого, ожидая ярости или злой усмешки в ответ.       Он заметил, как дядя Вернон сжал пальцами газету, которую держал в руке, как тетя Петунья поджала губы и как Дадли тупо смотрел на него.       Именно Дадли и засмеялся первый, и это задело Гарри. Он смотрел, как Дадли смеется ему прямо в лицо, считая, что это просто шутка, бьет кулаком по столу и ждет одобрения родителей. Гарри сжал челюсть и со злостью смотрел на хохочущего Дадли, желая, чтобы он просто замолчал.       — Ты… волшебник, — Дадли задыхался от смеха, — ты просто… болван… ведь правда… папа? — он обратился к отцу, который был таким бледным, как никогда.       Дядя Вернон вдруг обмер и нервно подергал усами, смотря то на Дадли, то на Гарри.       — Верно, Дадличек, — сказал он и спрятал свое лицо за газетой, — это просто глупая шутка, потому что он болван.       Гарри опешил и открыл рот от удивления, переводя взгляд на тетю Петунью, теребящую в руках полотенце.       — Но это правда, и вы это знаете! — воскликнул он, резко вставая, отчего его стул упал на спинку. Гарри упирался ладонями в стол и кричал, чувствуя себя до безумия нелепо и испуганно, — вы все это время скрывали от меня! Считали, что сможете меня исправить! Ничего не говорили о моих родителях!       Тетя Петунья презрительно фыркнула.       — Конечно, мы ничего не говорили. Ты должен быть нам благодарен, что мы скрывали от тебя, какими… погаными… людьми были твои родители!       Гарри в негодовании хватал воздух ртом и не знал, как ответить на это. Он презрительно прищурился, сжимая руки в кулаки.       — Ты все врешь! — сказал дядя Вернон, кидая газету на стол и поднимаясь, возвышаясь над Гарри, как огромная гора, заслонившая свет.       Дадли переводил испуганный взгляд с Гарри на отца и не понимал, что происходит, съеживался и быстрее пихал в рот остатки еды.       — Я не вру! — ответил Гарри, смело поднимая голову.       — Докажи! Расскажи, откуда ты все это знаешь! — рявкал дядя Вернон, его слюна долетала прямо до лица Гарри, и он брезгливо вытирал ее, из-за чего физиономия дяди Вернона наливалась кирпичной краснотой.       Гарри не было времени, чтобы подумать: он увидел, как дядя Вернон заносит руку, и, прикрывая голову, выпалил:       — У меня есть друг! Он волшебник, мы с ним долго общаемся, он мне все рассказал!       Тетя Петунья громко ахнула, закрыв рот; ей пришлось облокотиться о столешницу, потому что она вдруг потеряла равновесие и стала стремительно бледнеть.       Дядя Вернон мерзко усмехнулся, опуская руку.       — Друг? Ложь.       — Не ложь! Мне пришло письмо из Хогвартса, я буду там учиться вместе с ним!       — Письмо?.. — неуверенно повторил дядя Вернон, оборачиваясь к тете Петунье, которой стало совсем плохо.       Затем он резко повернулся обратно и сжал руки в кулаки. Он начал наступать на Гарри, а тот, загнанно оглядываясь, шагал назад и искал выход, но как только он поднимал изумрудные глаза на дядю Вернона, тот видел в них только ярость, уверенность и смелость.       — Ты лжешь! Нет никакого письма! — крикнул он, приближаясь к Гарри.       — Не лгу! Оно есть!       — Отдай! — рявкнул дядя Вернон.       — Не отдам! — Гарри спиной шел к выходу из кухни, тяжело дыша и слыша вырывающееся из груди сердце.       — Ты ненормальный! И друг твой, если он вообще существует, такой же! — вопил дядя Вернон, делая короткие тяжелые шаги.       Гарри морщился, тугой узел в районе солнечного сцепления заставлял съеживаться, но он отступал, внимательно следя за дядей Верноном, и отчаянно не слушал.       — Мы тебя взяли под крышу дома, кормили, поили, выделили место для сна, а ты!.. Ты, никчемное создание, не заслуживало ничего, что сделали мы для тебя!       Гарри не слушал. Он старался не слушать, не чувствовать режущей боли, наполняющей грудь, и шел к спасительной двери, оставленной открытой им самим.       — Ты…!       Но Гарри не слышит: он срывается с места и бежит в спасительный чулан, где сейчас лежит все, все доказательства существования волшебного мира и того, что он сам — волшебник, пусть дядя Вернон или тетя Петунья и отрицают это!       Ему все равно, что думают они! Он сейчас… напишет Драко, сообщит адрес, попросит его забрать, не уверенный, возможно ли такое, и навсегда уйдет с порога этого дома!       Но он не успел даже прикоснуться к ручке двери, как его настиг дядя Вернон и крепко схватил руками за предплечье. Гарри пытался вырваться, кричал: «Нет! Отпустите! Не трогайте меня!» — но это было безуспешно.       Магия в нем не слышала его. Не хотела слышать или специально игнорировала, что угодно, но она не помогала ему сейчас, когда помощь так требовалась!       Дядя Вернон сильно оттолкнул его, и Гарри ударился затылком о стену: в глазах сначала потемнело, а потом появились яркие разноцветные пятна; начало подташнивать. Сквозь густой звон он слышал, как дядя Вернон резко распахнул дверцу, и, поморгав, увидел, как из чулана летит плед: тут он услышал ликующий вскрик дяди Вернона и резко встал, держась обеими руками за стены. Голова закружилась, но Гарри, зажмурившись, дышал и чувствовал, как в нем бурлит от ярости кровь. Как это было ужасно, несправедливо, нечестно и безнадежно!       Гарри понял, что потерял очки, когда открыл глаза и увидел, что все поплыло. Но он стал слышать, как дядя Вернон ужасно ругается, шуршит пергаментом, выкидывает из его чулана вещи: подушка, игрушки, вот, кажется, упала и укатилась ручка, а в руках у дяди Вернона появился еще один лист.       — Наглый, отвратительный мальчишка, посмел общаться с кем-то без нашего ведома!       Гарри видел маячившую слева высокую тощую фигуру, которая все пыталась обойти дядю Вернона, что-то высоким голсоом кричала ему, но не могла остановить.       Но Гарри не собирался так просто сдаваться, и он кинулся вперед, на спину дяди Вернона, и обхватил тощей рукой его шею, и попытался вырвать из рук пергаменты, крича: «Это мое! Не трогайте!». Только он смог коснуться пальцем знакомой шершавой бумаги, как дядя Вернон скинул его на пол, и он больно ударился поясницей и зашипел, кусая до крови губу.       Дядя Вернон повернулся к нему; его красное разъяренное лицо висело над ним, как гранат, и Гарри чувствовал жар, исходящий от него.       Казалось, он даже говорить не мог: в таком бешенстве он был прямо сейчас.       Гарри отполз к стене и, опираясь на нее, встал. Дядя Вернон тряс в воздухе листами и громко оскорблял Гарри; тот чувствовал, как в горле появляется тугой комок, что-то ужасно горькое сдавливает грудь и не позволяет вдохнуть.       Гарри, отвернувшись, чтобы пережить очередной приступ тошноты, открыл глаза и под своей правой ногой увидел свои очки, наклонился, поднимая их, а когда выпрямлялся, то почувствовал, как закружилась голова и как его затошнило, а в носу появился омерзительный тяжелый запах крови, во рту — ее железный солоноватый вкус. Он дрожащими руками нацепил их на нос и, удерживаясь упирающимися о стенку из-за его спины руками, сделал шаг от дяди Вернона, все так же цепляясь мокрыми ладонями за стену, а затем вытащил правую руку из-под спины, едва не теряя равновесие, и провел пальцами по губам и подбородку; по ним стекали густые струйки крови до самых ладоней.       Дядя Вернон занес руку, и Гарри, защищая лицо испачканной кровью рукой, крепко зажмурился, отворачиваясь и съеживаясь всем телом, но внезапно услышал звук рвущейся бумаги и резко, отчего все поплыло, повернулся к дяде Вернону, едва сдерживая подкатывающую тошноту. Он слышал звон, чувствовал, как дрожат его ноги и как неуверенно пальцы цепляются за стену; когда зрение прояснилось и гул в ушах стих, он увидел, как дядя Вернон ненавистно рвет на маленькие кусочки пергамент, который совсем недавно прислал ему Драко, а затем и конверт из Хогвартса, и два листа, все так же сложенные вдвое, которые он не успел прочитать. Гарри почувствовал влагу на своих щеках и услышал чей-то отчаянный крик; до него не сразу дошло, что кричал он, пока из его глаз лились ручейком слезы, стекали по носу, подбородку, мешались с кровью, капали на плед, раскинувшийся на полу, и на его футболку. Он попытался вытереть щеки, но вместо этого размазал кровь и слезы по всему лицу.       Гарри упал на колени и больно ударился. Он держал испачканными в густой крови и соленых слезах разорванные на крошечные листочки пергаменты и плакал.       Пустота, отчаяние, безысходность, боль, уязвленность — все это он чувствовал всем своим телом, пока плакал над загубленным руками дяди Вернона будущим, прижимая к себе кусочки с темно-зелеными или черными отрывками пергамента, пачкал плед, футболку и свое лицо.       Кто-то кричал практически возле уха, и трудно было сказать, крик принадлежал Дадли или тете Петунье, но в ответ вопили очень низким голосом.       Но Гарри было плевать. Он остался здесь, над разорванным письмом, билетом в будущее, в Хогвартс, в место, где его уже ждут.       Он подумал о Драко, вытирая слезы испачканными руками; подумал о том, что от Гарри у Драко останется лишь разорванный зачарованный пергамент; о том, как он будет ждать Гарри на Кингс-Кросс, может быть, заглядывать каждому в лица, понятия не имея, как он выглядит, и решит, что Гарри уже на поезде, пойдет искать и не найдет. И решит, что Гарри его бросил? Что его ужасные маглы решили не допустить того, чтобы его жизнь стала лучше, чтобы он избавил их от существования в одном доме с ним?       Гарри было так плохо, так жаль Драко, который тоже наверняка получил письмо и уже мог обсуждать с родителями Хогвартс скорую поездку, который совсем скоро поймет, что они с Гарри никогда не увидятся, не познакомятся вживую, не обнимутся и не начнут дружить так, как Гарри мечтал все пять лет.       Все было так ужасно.

***

      Спустя день пришло еще точно такое же письмо, но Гарри на него даже посмотреть не дали: дядя Вернон, злобно скалясь, кинул его в камин и посмотрел на бледного равнодушного Гарри, который сидел так, словно ему было глубоко плевать на все происходящее: он немного напряг острые плечи, видневшиеся из-под тонкой ткани зеленой футболки, прислонился к спинке стула, кусал время от времени кровоточащую губу и смотрел совершенно серым взглядом в камин, на тлеющий конверт.       «Плевать», — было его единственной мыслью.       Через несколько дней писем стало так много, и вылетали они из каждой щели этого дома, словно издеваясь над разъяренным дядей Верноном, который комкал в толстых пальцах не первый и не второй конверт, рвал их, стараясь хотя бы немного успокоиться, с диким, животным гневом смотрел на прислонившегося к стене Гарри, которому запретили двигаться под угрозой наказания. Но Гарри и так было все равно, едва ли бегающим взглядом у него получалось зацепиться хоть за что-то.       Гарри знал, как дяде Вернону это все надоело. Он слышал, как тот с тетей Петуньей обсуждает вероятность поездки куда-то далеко, где, возможно, письма до них не дойдут.       Дядя Вернон, немного успокоившийся, высыпал все бумажки на пол, усыпанный многочисленными потоптанными письмами, и сказал громко, немного севшим голосом:       — Мы едем в Советский Союз.       Тетя Петунья, резко побледневшая, испуганно ахнула, в замешательстве не смогла проронить ни слова. Дадли неловко глядел то на мать, то на отца, вероятно, не зная, что это еще за союз такой.       Гарри стоял, сильно сжав челюсть. Он равнодушно поглядел на мерзко ухмыляющегося дядю Вернона и уставился себе под ноги, наткнулся взглядом на письмо «Мистеру Г. Поттеру» и едва слышно сухо всхлипнул.       Абсурдно было то, что Гарри совсем ничего не чувствовал в этот момент. Раньше, может, каких-то пару дней назад он был готов взорваться или начать плакать из-за многих вещей, и, он был уверен, если бы этот момент произошел еще в прошлом году, что-нибудь стеклянное начало бы лопаться, из ниоткуда появился бы ветер, все бы перепугались и оставили его в покое, просто чтобы Гарри перестал творить свои фокусы. Но магия замолчала, словно испугалась, не пытаясь помочь ему никак уже который день.       Сейчас не было ничего: ни негодования, ни злости, ни даже какого-то испуга; лишь отрешенность выглядывала сквозь осунувшиеся черты лица, обреченность во взгляде и ощущение загнанности где-то внутри, в груди.       Этой беспомощностью воспользовались Дурсли, и через пять минут Гарри стоял на коленях в прихожей и собирал в маленький рюкзачок все свои немногочисленные вещи, которые в очередном порыве бешенства раскидал дядя Вернон.       — Мы отучим его от этой ненормальности, я уверен, — раздавался глухой и злой голос дяди Вернона из спальни, куда дверь, судя по всему, забыли закрыть в спешке.       — Не отучили за десять лет, так за парочку, что ты собрался прятаться, получится?! — высоким шепотом яростно и негодующе спросила его тетя Петунья, — К ней приходили лично, думаешь, к нему не придут?! Они узнают, все узнают! И о том, что из-за тебя у него сотрясение, и что ты его бил! Ты вообще видел его? Он стал еще больше похож на скелет! Я сутки отмывала кровь с пледа и футболки! Чем ты вообще думал?! — шипела на него тетя Петунья; Гарри успел убрать двое пар джинсов, три футболки и несколько пар носков, и сел на пол в прихожей возле двери, опираясь спиной о стену. Он закинул голову, почувствовал твердую прохладную стенку затылком и закрыл глаза.       Пусто. Пусто. Пусто.       Он переживал за Драко, но, кажется, на этом его эмоции совсем-совсем ограничились.       — Петунья! — громко и уверенно возразил дядя Вернон, — детей бить полезно! Особенно ненормальных, как он!       — Ты вообще в курсе, что нам никак не попасть в Союз?! Пусть этот, как его там, Михайло Горбачев и пытался что-то сделать, но ты ведь сам каждый день свои новости читаешь! Нас не пустят!       — Не лезь! — завопил дядя Вернон, и Гарри представил, как тетя Петунья выпрямила свою длинную шею и презрительно сжала губы, отходя на шаг.       Спустя десять минут они грузились в машину: три огромных чемодана еле влезли в багажник, сумку с едой пришлось положить между Дадли, сидевшему справа, позади отца, и капризно ругавшемуся, что у него сегодня вечером премьера нового сезона, и Гарри, который пристегнулся, прислонился лбом к прохладному стеклу и больше не двигался. Он смотрел куда-то перед собой, ничего не видел и ни о чем не думал.       Дядя Вернон сжег все игрушки, подаренные Драко, на заднем дворе. Все карточки. Любое напоминание о том, кто Гарри такой, было уничтожено.       Гарри медленно закрыл глаза и тяжело вдохнул, сквозь шум в ушах слыша, как жалуется и ноет Дадли, что ему его ужасные родители опять не дали посмотреть телевизор. Гарри медленно выдохнул через приоткрытые губы и поднял голову, облокачиваясь на спинку сидения.       Было тяжело вдыхать полной грудью, словно у него в легких была вода, и он чувствовал, что ему становится все жарче и жарче; не обращать внимания было невозможно, и Гарри потянулся к сумке с едой, надеясь, что там будет вода, но дядя Вернон, судя по всему, смог увидеть это в зеркале заднего вида и громко крикнул: «Куда полез?!».       Гарри не сразу понял, что обращаются к нему, и медленно, будто бы лениво поглядел сначала на мерзко, как и его папаша, ухмыляющегося Дадли, а затем на самого дядю Вернона. Затем он открыл рот и, едва двигая языком, ответил:       — За водой. Пить хочу.       Дядя Вернон молчал в ответ, лишь подозрительно, с недовольством прищурился и вновь перевел взгляд на дорогу впереди.       Кажется, никто в машине, кроме самого дяди Вернона, не знал, куда они едут, и тетя Петунья время от времени пыталась спросить у него, куда они направляются. Но тот в ответ упорно молчал и громко дышал, бормоча что-то себе под нос.       Через два с половиной часа они остановились.       — Фолкстон. Отсюда паром довезет нас до Кале.       — Франция?! — высоким голосом неприятно воскликнула тетя Петунья, отчего Гарри зажмурился и поморщился. Еще не хватало, чтобы голова заболела.       Дядя Вернон молчал. Гарри медленно открыл глаза и стал с равнодушной печалью смотреть, как он и тетя Петунья отстегивают ремень, открывают двери машины и выходят, оставляя его и Дадли одних. Тот уже начал едва ли не в истерике требовать, чтобы его взяли с собой, но дядя Вернон только прикрикнул на него; Дадли, не ожидавший такого отношения к своей персоне, словно он — Гарри, опешил, явно недовольный, и замолчал. А затем полез в сумку с едой, будто только что съеденной пачки печенья, а затем — чипсов, было недостаточно.       Гарри почувствовал, как в груди едва слышно зашевелилось раздражение, но он отвернулся.       Франция, замечательно. Все дальше и дальше от Драко, от Хогвартса, от всего того, о чем он мечтал и чем жил последние пять лет.       «Ведь скоро еще и день рождения», — эта мысль появилась, словно он только что глядел на чистое голубое небо с белоснежными облаками, затем опустил голову, и ему на нос внезапно упала капля дождя. Но ничто внутри его не отозвалось.       Тридцать первое июля он больше не ждал.       Спустя несколько минут, которые Гарри и Дадли провели в молчании, но с характерным хрустом чипсов, вернулись дядя Вернон и тетя Петунья. Она выглядела слишком розовой, а дядя Вернон нахохлился, совсем как сова, но упорно игнорировал яростный взгляд тети Петуньи исподлобья.       — Через полтора часа корабль отплывает. Нужно пока занять очередь, и можно будет перекусить, — сказал дядя Вернон таким тоном, словно распланировал выходной день в отпуске, поправил зеркало заднего вида, поймал равнодушно-усталый взгляд потухших глаз Гарри, вздрогнул и посмотрел на Дадли, который с упоением высыпал в себя пачку чипсов и запивал пенившейся колой.       Дурсли пристегнулись, и дядя Вернон резко тронулся, отчего Дадли пролил на себя колу и издал неприятный вскрик. Тетя Петунья была готова выйти из машины и помочь Дадли сменить футболку, но дядя Вернон немного ускорился, и они выехали с парковки. Складывалось ощущение, что они оба стали игнорировать друг друга.

***

      Гарри не ел, лишь сидел в машине, прислонившись лбом к стеклу, хотя тетя Петунья протянула ему на пластиковой тарелке половинку огурца и помидор, но Гарри просто отвернулся, бросив: «Я не голоден». Тетя Петунья, явно раздражаясь, поглядела на него, досадливо вздохнула и отошла к Дадли.       В животе урчало, но едва ли это имело какой-то смысл для Гарри. Он подтянул ноги к груди, зажмурился, положил подбородок на колени и съежился, не обращая внимания на боль в груди и в желудке. Так он и заснул.       А проснулся в Кале, когда они съезжали с парома.       Был пасмурный день, солнце, если бы его можно было увидеть за всеми этими серыми тучами, уже начало бы клониться к закату, и дядя Вернон, припарковавшись, достал карту Европы и стал искать что-то. Гарри слышал шуршание, бормотание дяди Вернона, сопение Дадли и молчание тети Петуньи, но даже не открыл глаза, лишь приобнял себя за плечи, согревая вдруг замерзшее тело, и постарался вернуться обратно в сон.       — В Дортмунде остановимся на ночлег, утром поедем дальше.       — Это Германия, — прошипела яростно тетя Петунья.       Дядя Вернон ответил, наверное, самым легкомысленным тоном, на какой он был способен:       — Я знаю. И что?       Тетя Петунья решила, что бесполезно как-либо разговаривать с человеком, который решил поехать в Советский Союз в самый разгар политических распрей и нестабильной ситуации в стране, и с негодованием выдохнула, наверное, отворачиваясь.       Гарри чувствовал, как коченеют его руки, потому что он забыл достать фланелевую рубашку из его рюкзака, но ему так не хотелось сейчас открывать глаза и тянуться за ней. Он уснул, хмуря брови.       Ему ничего не снилось, но он постоянно просыпался то в слезах, то весь мокрый, то дрожащий, а потом снова засыпал, даже не открыв глаза.       И проснулся, когда Дадли сильно пихнул его в плечо. Раньше Гарри бы точно подпрыгнул от удивления и выронил что-нибудь едкое, но сейчас он едва разлепил глаза, даже когда плечо заметно стало болеть (рука-то у Дадли тяжелая), и медленно, будто бы лениво, но на самом деле не имея никакой на то энергии, стал отстегиваться и, взяв свой рюкзак за лямки, закинул его на спину и вылез из машины. Дядя Вернон сильно толкнул его в спину, торопя, и Гарри едва не потерял равновесие, кое-как устояв на ногах. В ответ дядя Вернон рявкнул, чтобы он поторапливался, и повел их всех в обветшалое здание, над которым сверху было написано «HOTEL».       — Такое себе местечко, — прошептал сквозь сжатые зубы Гарри, чтобы дядя Вернон не услышал, и, едва переставляя ноги, поплелся за Дурслями.       Здесь они остановились на ночевку, им выдали двухкомнатный номер; в самой большой комнате на двухместной постели легли дядя Вернон и тетя Петунья, в маленькой — Дадли, а Гарри постелили на твердом холодном пыльном полу вместе с Дадли.       Гарри не стал переодеваться, просто так, не снимая джинсов и футболки, накинул на плечи рубашку и лег, укрывшись легкой простыней. Он положил очки возле себя, подложил ладони под щеку и, кусая губы и сильно дрожа от холодного ветра, проникающего сквозь щели в маленьком грязном окне, попытался заснуть.       Послезавтра его день рождения, но даже эта мысль не грела. Он подумал про Драко, и в груди его кольнуло что-то острое, кажется, разочарование. Бессмысленно было сейчас искать тему, мысли о которой не причинили бы ему боль, и он сосредоточился на том, каким был твердым и неудобным деревянный пол.       Он проснулся рано утром, было еще темно. Нехотя открыл глаза: перед ним была кровать Дадли, с которой он свесил ноги, и Гарри перевернулся на другой бок. Теперь он уткнулся в грязно-желтую стенку с какими-то некрасивыми узорами, лежавшими под огромным слоем пыли. Пол и стену соединяла серая густая паутина, в углу лежал большой пыльный комок, и Гарри негромко чихнул, зажимая рот.       Он поднялся со своей лежанки, опираясь ладонями о пол, надел очки и огляделся. В их комнате были два чемодана и его рюкзак, но сумка с едой, наверное, была под бдительным наблюдением тети Петуньи, чтобы Дадли не съел все их запасы.       Гарри снова лег на пол, повернулся на спину и принялся смотреть в черный в полутьме потолок. Он думал, сколько там может быть пауков, слушал урчание своего живота и храп Дадли, дрожал от холода и облизывал постоянно пересыхающие губы.       Неужели действительно так плохо могло быть?       Почему еще месяц назад он мог улыбаться, смеяться, ждать момент, когда ему наконец исполнится одиннадцать, дожидаться письма в самое лучшее в мире место, где его ждал бы Драко, а сейчас происходит вот это, когда он даже не может сказать, что ждет чего-то?       Ну, он ждет, пока они уже доедут до Советского Союза, пока его спрячут так, что никакие письма до него не дойдут, никакие совы больше не долетят.       Это все казалось таким нереальным, настолько ужасным и тоскливым, что он даже не верил во все происходящее. Может, он спит, а это — кошмар? И завтра он проснется тридцать первого июля, а через месяц поедет в Хогвартс?       Он действительно завтра проснется тридцать первого, но это, честное слово, не имеет никакого смысла теперь. Что толку просыпаться очередным утром, когда тебя дальше и дальше силком увозят оттуда, где, ты уверен, должен был быть твой дом?       Все, что Гарри делал, — смотрел в потолок, который становился все светлее и светлее, солнечные лучи из замызганного окна пробивались и приносили надежду. Потолок из черного становился серым, а затем белел.       Гарри задумался: ведь не может быть такое, чтобы магия из него исчезла? Заснула? Что угодно — такое наверняка ни с кем не случалось. Скорее всего, она еще в нем. И она должна греть его изнутри, помогать ему не чувствовать себя так ужасно.       «Возможно, это не навсегда, » — подумал Гарри. Он вспомнил слова тети Петуньи о том, что за ней — мамой, конечно, — приходили. Он не был уверен, что за ним точно отправят какого-нибудь взрослого волшебника, просто решат, что он не хочет у них учиться, и забудут про него.       Он так хотел, чтобы за ним все-таки пришли. Забрали от этой ужасной семьи и сказали, что он может никогда не возвращаться. Куда он пойдет вместо этого, он понятия не имел, но здесь оставаться больше не было сил. Гарри снова посмотрел на приоткрытую дверь в большую спальню, где спали дядя Вернон и тетя Петунья, и положил руки на груди, чувствуя, как поднимается и опускается она при вдохе и выдохе и как бьется сердце.       Драко точно-точно заметил, что пергамент был порван, а разорванные кусочки смяты и выкинуты. Может быть, тот филин или все-таки Беатрис уже летит к нему, чтобы передать новый пергамент, где слишком острыми, ровными темно-зелеными буквами будет написано: «ЧТО ПРОИЗОШЛО, ПОТТЕР?!». Гарри почувствовал, как внутри груди что-то теплое шевельнулось, и улыбнулся уголками губ. Да, скорее всего, именно так бы Драко и написал.

***

      Вскоре проснулись Дурсли. Все, кроме Гарри, позавтракали (он не хотел касаться той еды, которая была куплена ими, поэтому просидел пол-утра, согнувшись пополам). В десять утра они сели в машину, Гарри застегнул на груди рубашку и обнял себя, лбом убираясь о стекло, и они поехали.       Скучный, практически не изменяющийся пейзаж за окном навевал тоску, и Гарри либо спал, либо смотрел в одну точку, слушая какие-то завывания по радио. Иногда дыханием и растиранием грел замерзшие руки, трепал черные волосы, испачканные в пыли. Смотрел куда-то через плечо дяди Вернона, постоянно подозрительно поглядывающего на него в зеркало заднего вида. Это немного раздражало, и Гарри отворачивался, лишь бы не видеть, как от хмыканья поднимаются густые усы.       Они ехали и ехали. Жужжание Дадли под ухом, жалующегося, что они пропустили уже с десяток, если бы он знал столько цифр, сериалов, уже бесило. Гарри молчал всю дорогу, даже когда его спрашивали, лишь отворачивался и делал вид, что спит, только чтобы не говорить ни с кем. Возможно, они понимали, что он притворяется, но упорно вели себя так, словно это устраивало всех. Возможно, так и было. Но уж точно ему было плевать.       Гарри, когда не спал, видел только пасмурное небо над их головами, видел людей, торопящихся по своим делам, с опущенными уголками губ, смотрел на одинаковые дома на каждой улице каждого города, что они проезжали. Все было одинаковое, серое, скучное; окна равнодушно отвечали на его взгляд и сразу же забывали, что был вот такой мальчик, Гарри Поттер, волшебник, которого единственная семья сейчас увозила далеко-далеко, где его уже не найдут, наверное. В горле комом стояла тоска, глаза были сухими. Иногда Гарри ловил свое отражение в окне и понимал, что он выглядел таким загнанным, печальным, отчужденным, беспомощным, что ему становилось еще хуже, и он закрывал глаза или отворачивался. Изумрудный взгляд потух, спрятался под отчаянием и безнадежностью. Неприятно пусто было внутри. Чтобы справиться с этой ужасающей, апатичной пустотой, он спал, сильнее кутаясь в рубашку, надеясь, что когда он проснется, все станет хорошо, как раньше, или даже лучше, и там будет Драко или хотя бы зачарованный пергамент с таким родным почерком и красиво вырисованным обращением «Гарри» или резким, острым, может, отчасти ироничным «Поттер».       Гарри очень хотел, чтобы ему приснилось что-то приятное, например Драко, но этого не случилось, и он проснулся, резко открывая глаза, когда машина остановилась в специально приспособленном для того месте — специальной стоянке для отдыха. Гарри поднял голову и осмотрелся: вокруг стояли еще две машины, довольно недалеко от них, и передние двери были широко распахнуты; рядом с красной машиной стояла компания людей, на вид намного младше тети Петуньи и дяди Вернона, но явно не ровесники Гарри и Дадли. Наверное, они были подростками. Возможно, они только недавно окончили школу и отправились в путешествие одной большой компанией, а теперь отдыхали и пили кофе, закусывая пирогами чьей-то мамы и купленными в магазине по пути овощными чипсами?       Тем подросткам явно было весело. Они выглядели такими… счастливыми, обрадованными, возбужденными, довольными, что Гарри стало еще печальнее. Он не мог найти в себе силы отвернуться, когда девушка с темным каре засмеялась. Дядя Вернон хлопнул дверью, закрывая ее, и явно недоброжелательно, неприязненно, с пренебрежением покосился на компанию, как будто они в его глазах были столь же ненормальными, как и сам Гарри. Тетя Петунья помогла Дадли вылезти из машины, дотянулась до сумки с едой, едва задев Гарри, на что тот даже не повернулся, что-то пробормотала себе под нос и хлопнула дверью.       Как Гарри хотел быть с ними. С теми подростками, смеющимися так беззаботно, счастливо, как будто у них все было замечательно, и у одного Гарри были какие-то ужасно непонятные проблемы, выкачивающие из него всю энергию. Как же Гарри хотел отбросить все это, вдруг стать большим и пойти к ним знакомиться, и чтобы его тоже обступили, как того короткостриженного блондина, который рассказал явно что-то смешное, а затем взял за руку ту темноволосую с каре, переплетая пальцы. Гарри даже сквозь закрытые двери душной машины слышал их заливистый громкий смех. Он немного вытянул шею и пригляделся, щурясь: кажется, блондин — это девушка. Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на их с другой девушкой переплетенные руки. Это было странно. Гарри не любил, когда кто-то в фильмах, которые показывают только поздно вечером, когда он домывает посуду вместе с тетей Петуньей, начинает целоваться. Он никогда не понимал, как можно облизывать чьи-то губы, чувствовать чужую слюну на своих и наслаждаться этим. Даже сейчас он поморщился и с надеждой уставился на девушек, надеясь, что на переплетенных руках все и закончится. О нет: Гарри посмотрел на другую машину, черную, которая была немного ниже красной — возле нее очередная парочка целовалась. Он даже не стал разбирать, кто есть кто, поморщился и посмотрел вперед, на ровную дорогу без поворотов, городов, склонов и спусков. Длинная пустая линия, по которой через несколько минут поедут они, а за ними, может быть, и две машины: красная и черная — полные счастливых подростков, живущих, наверное, самой лучшей жизнью, какую только можно было представить.       Какая гадость.

***

      Дядя Вернон, садясь в машину, бормотал, что полпути они уже преодолели, но куда, Гарри не был уверен. Разве Советский Союз был так близко к Лондону?       — Вернон, — сказала строго тетя Петунья, пристегивая Дадли, — мы не доедем сегодня до СССР, даже если ты будешь гнать. Подумай о Дадличке! — с укоризной прикрикнула она, поглаживая Дадли по жидким волосам.       Дядя Вернон запыхтел, пристегиваясь, и завел машину.       — Я решил. Мы остановимся в Жепине, а утром продолжим путь.       — Но это так далеко! — воскликнула тетя Петунья и с силой закрыла дверь машины; Дадли испугался и задергался на месте, не понимая, почему это маменька его так злится.       — Мы проехали почти половину! — рявкнул дядя Вернон, когда тетя Петунья села в машину.       Как же утомительно было смотреть на то, как эти двое безостановочно спорят друг с другом. Это раздражало до скрежета зубов, до желания закатить глаза так далеко, чтобы увидеть мозг.       И все же Гарри умудрился уснуть под ссору Дурслей и поросячий визг Дадли.       Возможно, теперь он был обречен на то, чтобы постоянно просыпаться в поту или слезах без видимой на то причины, но он чувствовал, как у него болит спина от неудобного сидения, как затекла шея, как сухо в горле, как урчит живот, как ком в горле мешает дышать.       Гарри выпрямил спину — у него закружилась голова — и, не чувствуя сил, потянулся к полупустой бутылке воды, что лежала у него в ногах: за то время, что он спал, количество воды уменьшилось еще на половину, и он тяжело вздохнул, кидая неприязненный взгляд на Дадли, уставившегося в окно. Гарри допил воду и трясущимися руками положил бутылку обратно вниз. Он не особо раздумывал над своими действиями сейчас — его тошнило, ему казалось, что он сейчас просто потеряет сознание. Он полез в сумку с едой, но, что было очень странно, никто не обратил на шуршание абсолютно никакого внимания, словно и его принялись игнорировать, но тем лучше для него. Гарри достал из сумки несколько бананов, которые Дадли не любил, поэтому они все еще были не съеденными, зеленые яблоки тети Петуньи и апельсиновый сок. Все, что Дадли нравилось, судя по всему, уже было в его желудке.       Гарри услышал, как тяжело вдохнул дядя Вернон, словно собираясь начать кричать на него, но тетя Петунья шикнула и громко закашлялась. Гарри было плевать. Он просто хотел поесть впервые за столько времени, что он провел, просто уставившись в окно или во сне. Он поступил глупо, очень глупо, нельзя, так больше делать нельзя; его тошнило, все вокруг расплывалось, меняло краски, живот болел, урча, кажется, на пол-Европы сразу. Гарри открыл пол-литровую коробку сладкого апельсинового сока и стал пить, держа ее дрожащими руками и норовя в любой момент опрокинуть на себя остаток. Но нет, все обошлось: он выпил половину, закрыл коробку и поставил под ноги, а затем начал вгрызаться в яблоко так, словно ничего вкуснее в мире не было. На самом деле, прямо сейчас так оно и было: после такого ужасного голодания кисловатый вкус любимых яблок Драко казался самым лучшим, пусть его и нещадно тошнило от каждого глотка. Но, кажется, яблоко было не самым хорошим вариантом; Гарри съел половину, отложил его и приступил к банану.

***

      Гарри проснулся снова, когда машина остановилась, с болью в желудке, кружившейся головой и легкой тошнотой, но было уже лучше. Болели спина и шея, но и это было терпимо. Все еще он не мог и не хотел чувствовать ничего, кроме раздражения и тоски, и физические недуги только увеличивали эти эмоции.       Его снова вытолкали из машины с рюкзаком на плечах, и его едва не вывернуло прямо на асфальт, но он устоял, зацепившись рукой о машину, пока дядя Вернон не видел — стал бы ругать. В этот раз они остановились в месте, внешне выглядящем намного лучше, чем прошлый, с вертикальной переливающейся в пасмурном вечернем свете надписью «отель». Обычно Гарри очень радовался, когда видел подобные светящиеся надписи, но в этот раз он даже не обратил внимания на то, как меняется цвет и насыщенность букв, просто шел вперед, опустив голову, пока Дадли издевался над тем, как он ужасно выглядел.       — Люди думают, что среди нас идет покойник, — воскликнул он, оборачиваясь на незаинтересованные взгляды прохожих, — зомби, ха-ха!       — Если ты не заткнешься, — прошипел Гарри, поднимая голову и смотря исподлобья, сквозь мешающиеся пряди волос, — я утащу тебя в мир мертвых.       Дадли замолчал слишком резко. Он отошел на два дополнительных шага, ближе к матери, собираясь жаловаться, пока Гарри плелся за широкой спиной дяди Вернона к отелю. Наконец эта длинная дорога закончилась, и они оказались в здании.       Внутри было довольно светло, но пахло плесенью. Стены были высокими, обои — светло-желтыми, пол — темным, деревянным, скрипучим, старым. Напротив входа была еще одна дверь, возле нее стоял темно-зеленый диван с продавленными сидениями, перед ним — деревянный в цвет пола столик. Слева тоже была дверь, на ней было написано «Kuchnia»*, но едва ли это что-то сказало Гарри. Свет от большой незамысловатой люстры освещал всю маленькую комнату, словно прихожую, и бил в усталые глаза Гарри. Он повернулся спиной к ней и увидел широкую стойку у самого входа. За ней стоял седой мужчина с въевшимися морщинами и улыбался уголками губ, дожидаясь, пока его заметят. Спустя несколько секунд он кашлянул, привлекая внимание Дурслей: дядя Вернон, свободной рукой сжимая свою сумку на плече, гладил себя по животу, явно голодный, тетя Петунья брезгливо осматривала комнату, поджимая губы и морщась, Дадли стоял возле матери и тихо жаловался ей, пальцем тыча в Гарри.       Дядя Вернон быстро обернулся к старику, и Гарри заметил, как он поморщился, прежде чем нацепить мерзкую вежливую улыбочку и подойти.       Старик сказал что-то непонятное, цыкающее и выкающее, такое чуждое английскому языку, и Гарри незаинтересованным взглядом пробежался по его лицу. Оно было загорелое, со складками морщин возле глаз и носа, с карими глазами и седой щетиной. Он был одет в свободную темно-синюю рубашку, расстегнутую на несколько пуговиц и открывающую его загорелую шею. Рукава были закатаны, и это явно сбило с толку дядю Вернона. Как же, такой почтительный возраст, а одет, как подросток какой-то — непорядок.       Гарри с равнодушным видом, морща лицо от того, что у него ужасно болели спина и плечи, прислонился к стене, ставя перед собой рюкзак. Он закрыл глаза, складывая руки на груди, прикладываясь затылком к прохладной стене, и безразлично слушал, как пытаются договориться дядя Вернон и старик.       — Э-э, — сказал дядя Вернон в ответ на повторный вопрос старика, глядящего любопытно-вопросительно, немного наклонив голову и спрятав рукава в широкие карманы штанов, — номер… комната. Снять. Кровать.       Гарри открыл глаза, апатично смотря на дядю Вернона со смешным и растерянным лицом и на старика.       — О, вы из Англии? — с прояснившимся лицом сказал старик с сильным акцентом, что Дадли аж вздрогнул — именно так говорят злодеи-русские из его любимых фильмов. Но они не могли быть уже в Советском союзе, так? Жепин не звучит, как «Москва» или «Сибирь», — я знаю английский, вы можете общаться со мной спокойно.       Дядя Вернон облегченно выдохнул, вытирая тыльной стороной ладони капельки пота на лбу.       — Хорошо, замечательно, прекрасно, что и в Польше знают наш язык и говорят на нем, я очень рад.       Старик слушал дядю Вернона с ожидающей улыбкой, а затем поднял брови и прервал дядю Вернона на полуслове:       — Вы хотите снять комнату?       Дядя Вернон активно закивал.       — Две. Одну с двуспальной кроватью, вторую с односпальной.       Старик выглянул из-за плеча дяди Вернона, оглядел Дадли, который дергал рукав матери, с ног до головы, а потом перевел взгляд на Гарри. Тот не отвел глаз и схватил такой заинтересованный и добродушный взгляд прищурившегося старика. Он усмехнулся уголками губ и глазами метнулся ко лбу. Гарри вопросительно нахмурился и по привычке уже потянул руку к волосам, когда увидел, как широко, словно неверяще, распахнулись карие глаза. Гарри отвернулся и растрепал челку, чтобы она упала на лоб, мешая смотреть, но в то же время спасая от странного любопытства.       — Две?       — Да, две комнаты, — повторил дядя Вернон так, словно у старика были проблемы со слухом.       — Нет, две односпальные кровати? Я не думаю, что два очаровательных молодых человека, — тут он, судя по всему, кивнул в их с Дадли стороны, поэтому дядя Вернон, тяжело дыша, грузно обернулся, будто не понял, где старик нашел «двух молодых людей», — вдвоем поместятся на одной маленькой кроватке.       Гарри убрал волосы от глаз и устало посмотрел на дядю Вернона.       — М-м, — неопределенно ответил дядя Вернон. Он начал взглядом искать этих «молодых людей», глаза каждый раз проскакивали мимо Гарри, но затем, когда отрицать очевидное стало просто глупо, он с досадой и злостью посмотрел на Гарри, и тому показалось, словно он хочет прожечь дыру в нем, — да, — нехотя протянул он, вновь поворачиваясь к старику.       Старик улыбнулся и протянул дяде Вернону связку ключей с цифрами «2» и «3», встал из-за стойки и вышел к ним. Оказалось, что на нем еще и джинсы черные — Гарри услышал, как тетя Петунья втянула носом воздух и поспешила отвернуться.       Старик повел их к той двери, что была напротив входа и рядом с диваном и столиком, открыл ее и нащупал выключатель где-то справа. Как только зажегся свет, Гарри увидел большую деревянную лакированную лестницу, ведущую наверх, а, повернув голову налево, заметил узкую длинную прохожую с двумя дверьми за лестницей, справа и слева. Ему подумалось, что они пойдут туда, но вместо этого старик повел их наверх. Лестница сильно скрипела под ногами дяди Вернона и Дадли, и тетя Петунья морщилась каждый раз. Гарри шел позади всех, держась левой рукой за толстые перила и смотря то под ноги, то вниз, на первый этаж. Когда они оказались наверху, старик указал ладонью на дверь в конце коридора и сказал, что это туалет; Дадли сделал шаг по направлению к нему, но тетя Петунья ухватила его за руку и сказала быть рядом. Тот нахмурился в ответ и попытался возразить, но тетя Петунья убедила, что расскажет все позже.       Старик развернулся и пошел прямо на Гарри, стоявшего возле лестницы; тот едва успел отойти, и старик, смотря повыше его бровей, едва заметно кивнул; Гарри растерянно глянул тому вслед, когда Дадли его оттолкнул, чтобы они могли пройти. Он несильно ударился плечом о стенку, но даже не зашипел, просто молча пошел за ними, чувствуя, как в груди едва шевельнулась злость. Но ее накрыло раздражение, и он сжал челюсть.       Они дошли до конца длинного коридора, на полу которого был темно-красный ковер с коричневыми полосками (в него Гарри и уставился, когда ему надоело глядеть в спины Дурслей), и старик показал на две двери, расположенные напротив друг друга.       — Ваша, — сказал он дяде Вернону, давая ключи и показывая на дверь справа: на ней была табличка с номером три, — а это, — он посмотрел на Гарри и уже хотел протиснуться мимо Дадли и стены, чтобы протянуть ему ключ, но дядя Вернон встал перед стариком, закрывая Гарри спиной, и протянул свою толстую руку. Старик нехотя отдал ему ключи, — это для молодых людей.       Затем он сообщил, что внизу напротив стойки есть кухня и при желании они могут ей воспользоваться, и ушел.       Тетя Петунья проводила Дадли до туалета, и дядя Вернон воспользовался ее отсутствием. Он прижал Гарри к стенке, крепко держа его за плечо, и зашипел, как та змея из террариума:       — Если б не этот дед, — он брызгал слюной от злости, и Гарри морщился, пытаясь отвернуться, но тогда дядя Вернон сильнее сжимал его плечо, — ты бы спал на полу. А теперь мне приходится платить за твою шкуру.       — Люди с собаками лучше обращаются, чем вы со мной, — прошептал Гарри, и в следующую минуту охнул: дядя Вернон сильно толкнул его, и он ударился затылком об стенку.       — Попридержи язык за зубами! — яростно сказал дядя Вернон, — взяли на свою совесть подкидыша, — выпрямляясь и отпуская Гарри, который, хмурясь, потирал затылок, дядя Вернон отвернулся от него и начал бормотать под нос так, что Гарри все прекрасно слышал, — лучше бы оставили или в детский дом сдали. Ненормальный! Родители ненормальные, и ты такой же. Знал, я знал, после того раза еще знал, когда твоя мамаша ненормальная привела на ужин своего…       Договорить он не успел — тетя Петунья вышла из туалета, пропустив первым Дадли, и подошла к ним. Она даже не взглянула на Гарри, который, хмурясь, прожигал дыру в затылке дяди Вернона, и пошла в их комнату, под номером три. Гарри, едва дядя Вернон двинулся за ней, прошмыгнул в их с Дадли, вторую. Тот пошел за матерью, и пока тетя Петунья о чем-то говорила с ним, Гарри, нащупав в полутьме комнаты выключатель где-то справа, успел осмотреться.       В комнате было одно большое окно, — Гарри прошел мимо и даже не взглянул на улицу, — возле которого стояла кровать с тумбочкой. Гарри обернулся, стоя возле окна, и увидел Дадли, стоящего к нему спиной, и тетю Петунью, нагнувшуюся к нему, и посмотрел вправо: прямо напротив этой кровати, стоящей возле окна, была еще одна, и правый ее бок примыкал к стене. Из номера дяди Вернона и тети Петуньи нельзя было ее увидеть.       Гарри, выключив свет, кинул рюкзак на пол возле нее и, сняв рубашку и джинсы, небрежно свалил в кучу и залез под теплый серый плед. Из-за открытой двери, скорее всего, из комнаты дяди Вернона и тети Петуньи потянуло жареной курицей, и Гарри пришлось накрыть голову подушкой, чтобы не чувствовать запах еды и не слышать урчание живота.       Он не хотел спать, но не хотел больше бодрствовать; хотел есть, но не хотел просить дать ему немного еды. Гарри не смог уснуть и впервые в жизни пожалел, что не любит читать и что у него нет никаких книг с собой.       Спустя время Дадли зашел в комнату, за ним увязалась тетя Петунья, включившая в номере свет, из-за чего Гарри зажмурился, и начала помогать снимать ему футболку и джинсы, чтобы надеть пижаму; Гарри, уткнувшись лицом в стену, слышал, как она говорит Дадли, что ему снова опять станут малы джинсы, но ему все-таки нужно больше есть, чтобы «быть здоровым мальчиком». Гарри в ярком оранжевом свете рассматривал серые стены с трещинами, натянув плед до подбородка, и ждал, пока к нему наконец придет сонливость. В это время Дадли постоянно отталкивал мать и говорил, что сам справится, но в итоге тетя Петунья переодела его и уложила в кровать, накрыла одеялом, громко чмокнула в щеку (Дадли сказал: «Фу!» — а Гарри поморщился) и ушла, выключив свет и притворив за собой дверь, но не закрыв ее полностью.       — Эй, Поттер? — сказал Дадли, поднявшись: кровать скрипнула.       Гарри его проигнорировал, закрыв глаза. Дадли снова лег, больше не издав ни звука (только кровать продавилась под ним и заскрипела).       Вскоре Гарри услышал сопение, а потом храп, и, открыв глаза, повернулся. Он увидел яркую белую точку в окне и понял, хоть ничего не видел без очков, что это была луна.       Гарри потянулся к своему рюкзаку, стоящему возле изголовья, скинул с него скинутую рубашку, и, пододвигаясь ближе к краю, открыл молнию, и засунул руку, начал шарить внутри, и, наткнувшись на нужную вещь, вытащил ее. В свете луны мягко блеснул циферблат, тускло светящийся, когда его включают, разбитых посередине старых часов Дадли. Гарри прищурился и различил цифры:       «Двадцать три, пятьдесят семь».       Как вовремя, подумал бы Гарри, если бы ждал своего дня рождения. Он завел будильник на три минуты.       Через три минуты будет тридцать первое июля, ему исполнится одиннадцать лет, но он, вопреки всем своим ожиданиям за последние пять лет, совершенно не был в восторге, не мечтал о скорой встрече с Драко, не готовился к школе и, в общем-то, был в наисквернейшем расположении духа. Этот день рождения был точно такой же, как и предыдущие; они не несли в себе никакой радости, кроме, пожалуй, подарков от Драко (Гарри вспомнил, что дядя Вернон сжег абсолютно все, и стало еще горче) и его утренних «С днем рождения, Гарри!». Только они и заставляли его улыбаться весь день, несмотря на ругань дяди Вернона, равнодушие тети Петуньи и неприятные напоминания Дадли, что Гарри опять ничего, кроме пары заношенных носков, не подарили. Гарри мог обижаться — он так и делал, — мог злиться и расстраиваться, но каждый раз, беря в руки ручку и написав Драко что-нибудь — или беря ручку и видя, что Драко ему уже что-то написал, — Гарри чувствовал, как ему становилось лучше. Как все вдруг приобретало яркие оттенки, как теплое ощущение разрасталось в груди и разливалось по венам. Даже спорить было с Драко интересно. Драко был замечательным другом, и Гарри его любил, честно-честно. Он бы никогда не променял Драко на кого-то и отдал бы все сейчас, чтобы иметь возможность связаться с ним и сказать, что, во-первых, с ним все нормально, а во-вторых, спросить все-все-все про то, как он получил письмо, как отреагировали его родители — хотя Драко очень мало говорил о них, — про то, когда он поедет за тем, что нужно в Хогвартсе. Как бы Гарри хотел сейчас держать в одной руке свое приглашение в Хогвартс, а в другой — ручку, занесенную над зачарованным пергаментом, на котором был острый, ровный почерк Драко…       Пока Гарри думал, уставившись в окно, которое он практически не видел, потому что до сих пор не надел очки, часы внезапно запищали — это сработал будильник. Гарри дернулся, едва не выронив их, и стал судорожно придумывать желание. Он вдохнул и шепотом сказал:       — Я хочу…       Но договорить не успел: внезапно на лестнице раздался очень громкий противный скрип и за ним удар тяжелых ботинок о деревянный пол, и Гарри вздрогнул. Он кинул часы обратно в рюкзак и схватил очки дрожащими руками, а затем еле их нацепил, едва не уронив. Шаги становились все ближе, и из номера тети Петуньи раздался громкий вскрик, а затем низкое недовольное бормотание.       Нечто огромное, очень громкое и тяжелое остановилось прямо возле двери их комнаты. Дадли проснулся и резко сел, начав тереть глаза. Слышалось чье-то дыхание.       Через несколько секунд из комнаты дяди Вернона и тети Петуньи раздался громкий высокий крик и ругательства, и чей-то низкий, глубокий голос сказал:       — Ошибся дверью. Не серчайте. Ты, Дурсль, мог бы и помягче выражаться, рядом дети.       А вслед за этим дверь открылась; на пороге никого не было, лишь серая полутьма; Дадли пискнул; Гарри различил, крепко прижимая к груди плед, очертания каких-то складок; вдруг кто-то нагнулся и он увидел лицо. Большое, очень волосатое лицо: даже без света было заметно, какие длинные были волосы на голове и бороде, тем не менее почти не скрывавшей широкую улыбку, такую дружелюбную, но с тем до жути пугающую на этом чужом огромном лице.       Некто едва протиснулся в узкий для него дверной проход и, попав в их номер, выпрямился, задевая макушкой потолок. Из-за его спины сразу же показалась тетя Петунья, верещавшая: «Дадличек, мой хороший, иди сюда, бегом ко мне!».       — Вы кто такой?! — рявкнул на него дядя Вернон сзади: ему-то так не пролезть, как Дадли, который все же был меньше его в несколько раз.       Неизвестный даже не обернулся. Он широко улыбался Гарри, который сидел, открыв рот и натянув плед до подбородка, словно щит, съежившись.       — Привет, Гарри. Не узнаешь? — добродушно спросил он, осматривая комнату, — Где ж тут включатель?.. А, вот, — некто ударил огромной ладонью по выключателю, и со стены посыпалась краска, осевшая на волосах Гарри: он помотал головой, жмурясь из-за яркого света, ослепившего его. Похоже, что неизвестный сделал то же, и Гарри, поморгав, улучил момент, чтобы его рассмотреть.       Этот некто был огромным. В два взрослых человека высоту и полтора дяди Вернона в ширину. У него была длинная, явно колючая, кудрявая борода, такие же запутанные волосы, только еще длиннее; он был одет в зеленый с заплатками жилет с кучей карманов, сверху было накинуто пальто с карманами, количество которых превышало жилетные. Когда неизвестный вдруг посмотрел на Гарри, встретившись с ним взглядом, на его большом лице с заметными морщинками появилась широкая добрая улыбка.       — Мамины глаза, — сказал он, и в его голосе сквозила неподдельная радость. Он в смущении засунул руки в карманы огромных штанов и принялся неловко осматривать комнату.       Гарри кашлянул, привлекая его внимание.       — А… вы кто?       — У меня тот же вопрос! — крикнул дядя Вернон из прихожей; наконец ему удалось протиснуться в комнату, и он встал перед неизвестным, тыча ему в лицо пальцем-сосиской.       — А, — некто кивнул и, отодвигая рукой дядю Вернона, который был почти в полтора раза ниже его, обратился к Гарри, — Рубеус Хагрид, лесник Хогвартса.       Возможно, необычайное удивление, смешанное с радостью, вихрем взметнувшейся внутри, так ярко отразилось на лице Гарри, что Хагрид удовлетворенно, с той же широкой улыбкой кивнул.       Гарри хотел что-то сказать, но в горле вдруг появился ком — от возбуждения, восторга, ожидания.       — Ты, конечно, знаешь, что это такое — «Хогвартс»? — Гарри активно закивал, вскакивая с кровати. — Там твои предки учились. И ты будешь. И я пришел к тебе, чтобы… — тут Хагрид вдруг вспомнил о чем-то и ударил себя по лбу; громкий звук отразился от стен. Он полез за пазуху; в это время дядя Вернон, гранатово-красный от злобы, вышел из номера: Гарри слышал, как заскрипел пол под его шагами, а затем лестница, и понял, что он направляется к тому старику. Хагрид, сказав: «Ага!» — вытащил из кармана коробку. Он дал ее в руки Гарри, который едва не упал под ее весом, и добродушно уставился на него. Гарри, тихо поблагодарив Хагрида, поставил коробку на незастеленную кровать, быстро нацепил свои джинсы (Хагрид недовольно охнул в тот момент, когда Гарри завязывал пояс, обернув его в несколько раз вокруг себя), а затем впервые за эти несколько дней широко улыбнулся.       — Я знаю, что должен был пойти в Хогвартс. Мне пришло письмо.       — О, — ответил Хагрид, подтянув свой ремень повыше на живот, — значит, ты знаешь, что нам нужно купить в Косом переулке? — Гарри погрустнел и помотал головой; его плечи поникли.       — Его… забрал дядя Вернон… и порвал.       — Дурсль! — взревел Хагрид, поворачиваясь к двери: там стояла белая тетя Петунья, дрожавшая, как лист на ветру; она крепко держала за руку Дадли, который смотрел с испуганным любопытством.       Вдруг послышались шаги и громкое бормотание, смешанное с ругательствами, скрип лестницы и чей-то спокойный голос с сильным акцентом, кажется, убеждавший дядю Вернона, что ничего такого не произошло.       — Как не произошло!.. — воскликнул он, находясь где-то между первым и вторым этажом, — к нам врываются посреди ночи! Вдруг он хочет убить нас! Убить Дадли!       — Нет, — ровно ответил голос; Гарри опознал старика. Хагрид повернулся к нему; на его лице была широкая улыбка, он сказал: «Щас!» — и отошел от входа. — Это Хагрид. Он же представился, я слышал…       — Так вы слушали? — рявкнул дядя Вернон уже близко к их дверям.       — Конечно. Я его и впустил.       — Вы?!..       Кажется, дядя Вернон даже потерял дар речи.       — Я. Он сказал, что прибудет к полуночи, и я его впустил…       В комнату вошел дядя Вернон, одетый в свою огромную серую в полоску пижаму, за ним — старик в красной футболке и серых спортивных штанах. Он, щурясь от яркого света лампочек над их головами, осмотрелся и с улыбкой кивнул сначала Гарри, а затем, закидывая голову, и Хагриду. Тот улыбнулся ему в ответ.       Старик посмотрел на дядю Вернона, зеленеющего от злости.       — Сделайте что-нибудь с этим!.. — сказал дядя Вернон, показывая пальцем в Хагрида, задыхаясь от негодования.       — Вроцлав, — сказал Хагрид, обращаясь к старику, — скажи этому невежливому… как его назвать позаковырстее-то, — он повернулся к Гарри и подмигнул ему, — этому невежливому и нетатктичному («я ж правильно сказал?» — снова обратился он к Гарри.) маглу, что мы сейчас уйдем.       Гарри перевел взгляд на дядю Вернона и едва сдержал рвущийся наружу смех: его жидкие волосы были в абсолютном беспорядке, он пытался рвать их на своей голове, лицо и шея такие красные, что он стал похож на одну большую кирпичную стену; рот его открывался и закрывался в немом негодовании, как у рыбы.       — «Мы»?! Кто еще «мы»?! — заверещал он неожиданно высоким голосом, — я не отпущу с вами мальчишку! Он не поедет учиться в эту поганую школу, я не заплачу ни цента!..       — С тебя, Дурсль, — угрожающе понизив голос и наклонившись к дяде Вернону, который сразу же дернулся и сделал шаг назад, подальше от Хагрида, грозным голосом сказал Хагрид — Вроцлав, как назвал его Хагрид, сложил руки на груди и усмехнулся, — никто ничего и не возьмет. Задаром ты не нужен! А Гарри, — Хагрид показал на Гарри, который стоял и с любопытством и удивлением смотрел на сценку, прижимая к груди руки, — Гарри-то — волшебник, и он будет учиться в Хогвартсе! Как его родители! Великие, способные волшебники!       — Они были ненормальными! — крикнул в ответ дядя Вернон, оглядываясь на шатающуюся тетю Петунью, словно ища в ней поддержки, но она была так напугана, что не смогла издать ни звука.       — Они были прекрасными волшебниками! И гораздо более хорошими людьми, чем вы! Я-то знаю, почти что под моим крылом росли, — сказал Хагрид внезапно мягким голосом, обращаясь к Гарри, повернув к нему свою большую голову, а затем снова угрожающе уставившись на дядю Вернона. — Гарри будет таким же, как его родители, и победит его!       — Кого «его»? — спросил Гарри внезапно севшим голосом, опустив руки вниз.       — Э, — сказал Хагрид, вполоборота повернувшись к нему, — я расскажу тебе, когда будем лететь к Лондону.       — Что случилось с моими родителями?.. — неожиданно для себя самого сказал он; в конце голос совсем подвел его, и вопрос оборвался в резком, неуютном, смущенном молчании.       Хагрид взревел, делая шаг ближе к дяде Вернону.       — Как!.. не сказать такое! Не сказать, что его родители!.. Как вы вообще могли!.. Говорил я Дамблдору, что нельзя его к вам сюда, говорил!..       — Так лучше бы и не отдавали его нам, — несмело вставила тетя Петунья. Хагрид отошел от входа, и она зашла в комнату, пряча Дадли с его поросячьими глазками, любопытно оглядывающими всех собравшихся.       Хагрид посмотрел на нее в таком ошеломлении, что совсем забыл, что ругал дядю Вернона. Тот, заручившись поддержкой жены, стал увереннее и бросил гневный взгляд на Вроцлава. Он же в ответ просто усмехнулся.       — Петунья! — горько воскликнул Хагрид, — она ведь твоя сестра!..       — Она была, — тетя Петунья точно так же, как и Гарри, оборвала предложение, но все поняли, — она была ненормальной, вышла замуж за такого же и родила его! — тетя Петунья резко ткнула пальцем в Гарри, который стоял, чувствуя, как наливается тяжестью сердце. — А потом… потом получила по заслугам, когда…       — Она была невинной жертвой! — воскликнул Хагрид; теперь его внимание было полностью сосредоточено на тете Петунье, и он не видел, что дядя Вернон пытается подойти к Гарри — верно, чтобы ударить — поэтому Гарри сделал шаг от него, прижимаясь ближе к Хагриду. Казалось, что так он будет в большей безопасности. — Он убил ее, убил Джеймса, и это была незаслуженная, но храбрая смерть!       Джеймс… Так вот, как зовут его отца. Джеймс. Джеймс Поттер. А он — Гарри Джеймс Поттер. Наверное.       — Хагрид, — ломающимся от подступающих слез позвал Гарри; Хагрид тут же посмотрел на него снизу вверх. — Как звали мою маму?.. Почему она и мой папа умерли?..       — Вы… — сказал Хагрид теряющимся голосом, — не рассказали не просто, что они погибли от смертельного заклинания, но и имя его собственной матери не могли сказать?! — он с такой яростью оглядывал Дурслей, что становилось не по себе даже Вроцлаву.       Смертельное заклинание. Гарри охнул. Драко никогда не рассказывал ему о таком.       — Ее зовут Лили, Гарри, — мягким, непохожим на тот тон, с каким он обращался к Дурслям, сказал Хагрид, — Лили Эванс. Она такая красивая рыжеволосая девочка, у нее такие зеленые-зеленые глаза, совсем как у тебя.       Гарри попытался улыбнуться, но уголки губ дрогнули, в груди натянулась тугая струна, а затем лопнула, и из глаз полились слезы. На той фотографии все-таки была его мама, и теперь Гарри знал, как ее зовут: Лили. Он смотрел, запрокинув голову, на Хагрида, неосознанно протягивая руки к нему; в следующую секунду тот прижал его к себе в объятии и гладил огромными ручищами по голове:       — Ты заслуживал знать все это время про своих родителей.       Он вновь грозно посмотрел на Дурслей, а затем на Вроцлава, кивая ему. Коротко улыбнувшись, тот попрощался с ним и вышел; тетя Петунья брезгливо поморщилась, когда он проходил мимо нее.       — Мы сейчас же вылетаем в Лондон, — сказал Хагрид всем сразу в этой комнате. Гарри отстранился от его пропахшей мехом жесткой жилетки, вытирая слезы, и, шмыгнув носом, спросил:       — Вылетаем?       Хагрид загадочно улыбнулся и кивнул.       — Сейчас увидишь.       Гарри улыбнулся и почувствовал, как сводит желудок — он едва не согнулся пополам.       — Только… Хагрид, мы не могли бы перекусить?..       Хагрид активно закивал и повернул голову к постели Гарри, на которой тот оставил его подарок, а потом, не заметив коробки, хмуря густые брови, услышал чавканье и повернулся к кровати Дадли.       Дадли, к ним спиной, наклонившись над постелью, ел торт. Когда все в молчании уставились на него, он смущенно поглядел на всех в ответ.       Хагрид достал из-за пазухи большой-пребольшой розовый зонт, подмигнул Гарри, вытирающему мокрые дорожки с лица, навел его на зад Дадли — в следующую секунду там вырос поросячий хвост, и дядя Вернон завизжал первый, пока тетя Петунья, опешившая от шока, не начала кричать. Дадли не понимал, почему все резко закрутились вокруг него, но, повернув голову и увидев, что теперь стало с ним, заверещал вместе с родителями.       Гарри тихо засмеялся; глаза его блестели, но внутри пустота начинала медленно зарастать.       — Только никому ни слова, — попросил Хагрид, наклоняясь ближе к Гарри, улыбаясь широко и в то же время немного строго.       Гарри кивнул, чувствуя сладковатый привкус нарушения каких-то правил, явно серьезных, раз Хагрид так просит. Это немного веселило.       — Ну, в путь? — спросил Хагрид, протягивая большую ладонь к Гарри. Тот активно закивал; повернулся к своей кровати, быстро накинул рубашку и схватил лямки рюкзака в одну руку; второй взялся за руку Хагрида и улыбнулся, смотря исподлобья, через мешающиеся черные локоны. — А волосы отрастил, как у…       — Кого? — с интересом спросил Гарри немного глухим голосом.       — Неважно. Ну, полетели?       — Надеюсь, мы правда полетим, — полушепотом сказал Гарри; Хагрид в ответ засмеялся.       — Почти.