Обычные чудеса

Одна из таких прогулок неминуемо закончилась у Трубецкого дома. И он был абсолютно уверен, что они посмотрят какой-нибудь фильм, торопливо и скомканно поцелуются и Сережа уедет, оставив Трубецкого наедине со скребущим под ложечкой разочарованием. Но все пошло не по плану, с Сережей все вечно шло вопреки ожиданиям. Он поцеловал Трубецкого, прижав к стене, едва за ним закрылась дверь. Они даже свет зажигать не стали, просто целовались до белых пятен перед глазами, а едва отдышавшись, прижимались друг к другу снова. Кровь кипела и становилась обжигающе горячей, всего было мало, прикосновений, поцелуев, близости. Было недостаточно. Раздевать друг друга они начали там же, в прихожей. Трубецкой подумал, что все выглядит как в дешевой мелодраме, но и это ему тоже понравилось. Ему хотелось задыхаться, путаться в рукавах рубашки, натыкаться на мебель, чертыхаться и тянуть Сережу к кровати. Если бы раньше Трубецкому сказали, что он будет встречаться с кем-то, кто хоть на пару лет себя младше, да еще и с готовностью передаст контроль там, где прежде воображал себя разве что многоопытным наставником, Трубецкой только посмеялся бы. Но тогда, в постели, когда он буквально упал спиной вперед на подушки, споткнувшись о собственные сброшенные джинсы, и нетерпеливо раздвинул ноги, Трубецкой не сомневался. Ни в том, что Сереже можно довериться безоговорочно, ни в том, что впервые он может просто быть – требовательно царапать Сережины плечи, нести романтичную чушь о том, что, кажется, влюбился с первого взгляда, бесстыдно стонать и совершенно себя не стесняться. Трубецкой считал себя красивым, любил смотреть на себя в зеркало, трахаться при свете, ловя на себе восхищенные взгляды партнера, но парадоксальным образом он никогда не мог расслабиться – напряженно следил за собой, чтобы движения были выверенными и эффектными, чтобы даже кончать с таким лицом, что ему позавидовали бы все античные статуи. Но тогда, в темноте, он совершенно расслабился, перестал думать, каким Сережа его видел, и дело было даже не в отсутствии света, а том, как Сережа старался изучить и попробовать его всего, руками, губами, всем собой. Он не оставлял Трубецкому никакого пространства для сомнений, заставляя чувствовать самым красивым и абсолютно идеальным. Время остановилось, и они оба застыли в нем. Нетерпение и требовательность улетучились из Трубецкого, и он сдался – позволил Сереже делать с ним все, что вздумается, позволил тягучей истоме завладеть собой. Прежде Трубецкой не подозревал, как много на его теле чувствительных мест, но после бесконечного числа ласк, поцелуев и легких укусов он превратился в одно сплошное чувствительное место, и когда Сережа наконец добрался до его бедер, кончил всего от нескольких движений горячей ладони. И за это тоже не было стыдно. А после он просто лежал, позволяя трахать себя, абсолютно разморенного и ничего не соображающего, и только сдавленно стонал и пытался в темноте дотянуться до Сережиных губ и крепче стиснуть ногами его бедра. Они так и уснули, не оторвавшись толком друг от друга, просто выключились от усталости и переполняющего обоих сытого удовольствия. Утро встретило Трубецкого пустотой, которая пахла Сережей. Часы на тумбочке показывали начало десятого. Трубецкой чертыхнулся и уткнулся лицом в прохладную подушку – была пятница, а значит, Сережа уехал на лекции и благородно не стал его будить. А быть разбуженным Трубецкому хотелось, раз уж он расслабился настолько, что вопреки собственным правилам не проснулся раньше, чтобы привести себя в божеский вид и не быть взлохмаченным и заспанным для утреннего секса, на котором обязательно настоял бы. Злиться на Сережу за уход по-английски все равно не получалось, особенно после того, как Трубецкой обнаружил на кухне яичницу, предусмотрительно накрытую тарелкой, и остывший чай. Сережина забота была такой простой, бесхитростной и искренней, что Трубецкой тут же изгнал из головы все приличествующие ситуации мысли – был ли он хорош и понравилось ли Сереже. Он почему-то был уверен, что, если бы не понравилось, Сережа непременно разбудил бы его и чинно попрощался, и уж точно не стал бы делать завтрак, стараясь не шуметь. Трубецкой зажмурился и вдохнул утреннюю тишину, чувствуя себя бессовестно счастливым. И тут же распахнул глаза и с сомнением уставился на кран. Он не капал. Трубецкой на всякий случай сосчитал до десяти, но кран, мерным стуком капель о дно раковины доводивший его до исступления, но не до вызова сантехника, безмолвствовал. - Ты что, починил кран? – спросил Трубецкой, когда вечером того же дня они с Сережей снова шли к нему, чтобы провести вместе все выходные. Правда, чтобы уговорить Сережу, пришлось пообещать дать ему позаниматься хоть немного, так что он нес с собой ноутбук и ворох каких-то распечаток. - Он очень бесил, — Сережа как будто не видел в починке кранов ничего особенного. — А что, не нужно было? Тебе нравились эти звуки? - Конечно не нравились, — Трубецкой шутливо пихнул Сережу в бок. — Ты за кого меня принимаешь, он же был похож на китайскую пытку водой. Но как ты это сделал? У меня в доме из инструментов только отвертка, и ту строители после ремонта забыли. - Поживешь в общаге пару лет и научишься строить фотонные ускорители с помощью ножа и вилки, — Сережа хитро улыбнулся и не стал вдаваться в подробности. — Кстати, то твое зеркало в прихожей. - А что с ним? - Оно стоит у стены, а должно висеть на ней, — терпеливо объяснил Сережа. - Ладно, хорошо, ты меня подловил – я бытовой инвалид, купил его в прошлом году, и дальше мои полномочия все. - И дрели у тебя нет? - А я похож на человека, у которого есть дрель? - Хорошо, пойдем другим путем. А соседи у тебя есть? – другой Сережин путь был Трубецкому совершенно не ясен. - Через стену живет бабка, а в квартире напротив жуткий бородатый мужик, который смотрит на меня так, как будто хочет спустить с лестницы, — Трубецкой решил не ломать себе голову и просто ответить на вопрос. - О, вот этот мне подойдет, — оживился Сережа. Они уже выходили из лифта, и Сережа не дал Трубецкому времени на расспросы, направившись прямиком к двери жуткого мужика. Трубецкой с мужиком предпочитал лишний раз не пересекаться, поэтому скрылся в квартире, малодушно прикрывшись необходимостью срочно найти место для Сережиного ноутбука. Сережа вернулся минут через пятнадцать, веселый, с дрелью и пригоршней шурупов неизвестного назначения. - Отличный мужик, предлагал водки выпить, тебя, кстати, тоже звал. Не понимаю, с чего ты взял, что он хочет спустить тебя с лестницы. - С того, — буркнул Трубецкой, наблюдая, как Сережа снимает куртку, закатывает рукава и смотрит на зеркало, как полководец на осажденный замок. Про соседа Трубецкому говорить больше не хотелось, он завороженно следил за манипуляциями Сережи, совершенно забыв обижаться на то, что его с порога не тащат в кровать. К тому же Сережа справился быстро, и, когда зеркало заняло положенное место на стене, а дрель была возвращена владельцу, они все-таки оказались в кровати. И уже несмотря на включенный свет, Трубецкой снова не вспомнил о самоконтроле и любых попытках казаться неотразимым. Неотразимым он чувствовал себя, когда Сережа сверлил стену, ведь о ком попало не станут заботиться и знакомиться с его соседями, и, если уж Сережа на такое пошел, значит, считал Трубецкого кем-то очень значительным. Такого для него прежде никто не делал. Уже засыпая и на всякий случай обвив не протестующего Сережу и руками, и ногами, чтобы тот не решил снова улизнуть с утра, Трубецкой впервые подумал о том, что нужно уговорить его переехать насовсем. Не из-за зеркала и завтрака, а потому что ни с кем еще Трубецкой не чувствовал себя таким спокойным и защищённым. И еще ужасно, по-дурацки восторженно влюбленным. *** Окончательное решение предложить Сереже переехать формировалась постепенно. Пока Трубецкой думал, они успели провести вместе еще несколько выходных. К его сожалению, проводить вместе все без исключения не получалось – у Сережи были таинственные обязательства. Некий друг Миша, который регулярно требовал внимания и помощи в ремонте комнаты, который они совместно затеяли, и уже известный Трубецкому младший брат, которому Сережа помогал в учебе. Вернее, следил, чтобы тот не отлынивал. К тому же Сереже нужно было успевать учиться самому. Трубецкой даже не заметил, как на столе поселились Сережины тетради, забытые им или нарочно оставленные, чтобы не носить с собой каждый раз, в ванной появилась еще одна зубная щетка, гостевые тапочки превратились в Сережины, и каждая из этих мелочей неизменно заставляла его улыбаться. И слишком напряженно ждать пятницы. Не из-за секса или совместных прогулок, или настойчиво предлагаемой Сережей помощи в делах, в которых Трубецкой совершенно не смыслил. С Сережиным присутствием мир обретал завершенность. А еще в нем возникала уютное, не давящее спокойствие. Трубецкой неожиданно полюбил моменты, когда Сережа решительно садился за учебу. Он не чувствовал себя брошенным на произвол судьбы в собственном доме, наоборот, ощущал важность и ответственность, прекрасно зная, что, если сейчас тихо подойти к Сереже со спины, взъерошить ему волосы и коснуться губами уха, учеба будет забыта. Трубецкой представлял себя в такие моменты всесильным и до крайности ответственным, погружался в уютную тишину и старался вести себя как можно тише. Сережа словно успокаивал его одним своим присутствием. В этом спокойствии и его собственная учеба, вернее магистерская, которая висела за плечами мертвым грузом, начала продвигаться, и жаловаться на усталость и тщетность бытия хотелось гораздо меньше. Зато мучительно хотелось, чтобы Сережа однажды пришел вот так же, пахнущий осенью и дождем, и остался навсегда. Первым порывом было показать Сереже, как сильно он необходим и как Трубецкой совершенно не справляется без него с этой жизнью. Но, подумав немного, Трубецкой рассудил, что это не лучший вариант. Нет, быть немного беспомощным возле Сережи ему нравилось, тот всегда казался Трубецкому старше его самого, даже не старше — взрослее, но взрослость эта была вынужденной. Она нравилась Трубецкому, подзуживала вести себя глупо, приставать к Сереже совершенно бессовестно и позволять ему себя спасать – готовить ужин или снова что-то чинить, но у Сережи и без Трубецкого хватало поводов для взрослости, и всерьез становиться одним из них не хотелось. Хотелось стать единственным поводом остаться, особенным и самым важным, но пока понять, как это сделать, не удавалось. К тому же всегда существовала нешуточная опасность стать обременительным, ведь все остальные поводы появились в жизни Сережи гораздо раньше, а Трубецкой… Может быть, Сережа и вовсе не успел привыкнуть к нему как следует и откажется, не выдержав необходимости разрываться между ним, лучшим другом и младшим братом. Следовало действовать от противного и показать Сереже, что у Трубецкого ему будет легче и гораздо приятнее. Свой план Трубецкой решил осуществить в следующие же совместные выходные и начал с того, что навел в квартире порядок, заодно избавившись от уймы ненужного старья и освободив для Сережи несколько полок в шкафу. На будущее. Чтобы полки не пустовали, Трубецкой сложил туда пару оставленных Сережей футболок – выглядело сиротливо, но он утешился мыслью, что это только начало и благодаря этим футболкам шкаф стал понемногу превращаться в их общий. Сережа, разумеется, стал говорить, что не нужно было, но Трубецкой видел, что тот доволен, и про себя решил во что бы то ни стало победить Сережино желание не доставлять никому хлопот. Следующие решительные шаги были предприняты утром, пока Сережа спал. Вернее, лежал с закрытыми глазами, разбуженный будильником Трубецкого. - Ты куда-то собирался? – сонно пробормотал Сережа. - Нет, спи. И даже не думай вставать, мне просто нужно было проснуться раньше тебя, — Трубецкой с трудом подавил желание уткнуться носом Сереже в шею, запустить руку под одеяло и разбудить его другими способами, но план не допускал изменений, и утренний секс был отложен до лучших времен. - Зачем? – вяло удивился Сережа и попытался открыть глаза, но Трубецкой только быстро поцеловал его в щеку и резко потянул одеяло, укрывая Сережу с головой. - Надо. И не смей ничего делать. В своих способностях приготовить яичницу Трубецкой не сомневался, не таким уж он был беспомощным. К тому же он тренировался накануне, но в этом он никому не признался бы даже под страхом смерти. Подвел его в итоге собственный энтузиазм, а вернее, неожиданно нагрянувшая идея принести Сереже кофе в постель. С кофе Трубецкой справился отлично – одно из немногих его бытовых умений, доведённых до совершенства. Он даже удивился, что мысль о кофе не посетила его раньше. Все испортила сброшенная накануне прямо на пол одежда – она была безжалостна и имела намерение запутаться в ногах так, что Трубецкой, споткнувшись, окатил горячими каплями и себя, и постель, и даже Сережу. - Кофе в постель — прямо как в анекдоте! — засмеялся Сережа, неловко вытирая лицо краем и без того испорченного пододеяльника. - Не так я представлял этот момент, — Трубецкой со вздохом опустился на кровать, с неприязнью глядя на злосчастную кружку, опустевшую его стараниями почти наполовину, и не зная, куда ее деть. - Там еще осталось? – Сережа в очередной раз проявил свое выдающееся терпение и забрал у Трубецкого остатки кофе. - Больше никогда не буду смеяться над тобой за привычку все складывать перед сном, — Трубецкой смотрел на Сережу, ища в нем признаки раздражения, но их не было. - Нужно было и твое заодно сложить, — Сережа отхлебнул кофе и блаженно зажмурился. — Лучший кофе в постель в моей жизни и самый запоминающийся. С чего, кстати? - С того, что мне захотелось, что за глупые вопросы. В следующий раз я предусмотрю все подводные камни, ты должен был запомнить, что я лучше всех в мире варю кофе, а не то, что я спотыкаюсь на ровном месте. - Я запомнил, — Сережа поставил кружку на тумбочку и решительно встал с кровати, успев в процессе поцеловать Трубецкого и прошептать ему на ухо «спасибо». — Но теперь нужно избавиться от этого кошмара, — он кивнул на безнадежно испорченный пододеяльник. К моменту, когда они встряхивали одеяло, мастерски упиханное Сережей в новый пододеяльник, взявшись за углы с двух сторон, Трубецкой почти успокоился, и напрасно – с кухни потянуло гарью, и он с опозданием вспомнил, как, воображая себя заправским кулинаром, оставил яичницу доходить под крышкой на медленном огне. Возможно, если бы не чертова крышка и закрытые для конспирации двери, катастрофу удалось бы предотвратить в самом начале, но, судя по дымным струйкам, начинавшим виться в воздухе, фиаско было безнадежным и очевидным. Бросив одеяло, они кинулись на кухню. Трубецкой — чтобы с ужасом смотреть на заволакивающий все едкий дым, а Сережа — чтобы распахнуть окно и сунуть дымящуюся сковороду, полную углей, под холодную воду. - Я точно бытовой инвалид, — Трубецкой клял себя на чем свет стоит за эту неудачную попытку. Вместо того, чтобы сделать Сережину жизнь приятнее, он только лишний раз показал себя абсолютно бесполезным, может быть, даже худшей из всех ответственностей, которые обрушились на Сережу и вынудили быть слишком взрослым. - Ты хотел сделать завтрак? — Сережа, вопреки всему происходящему, выглядел абсолютно счастливым. - Я умею, ты не думай, это все проклятый кофе, честно. Я могу сделать омлет и не сжигаю все на своем пути, — Трубецкой хотел сказать что-то еще, но все его оправдания были прерваны поцелуем, одновременно неуместным в окутывающем кухню дыму, от которого слезились глаза, и ужасно правильным. Волнения улетучились, хоть Трубецкой и не понимал, как Сережа может радоваться намерениям, которые обернулись черт знает чем. По мнению Трубецкого, радоваться можно было исключительно результатам, а они как раз были неутешительными. - Пациент скончался, — констатировал Сережа после того, как они оторвались друг от друга и вернулись к делам насущным. Трубецкой глядел на свою уничтоженную собственность из-за Сережиного плеча и никак не мог начать по этому поводу расстраиваться – Сережа походя и легко лишил его всяких поводов для самобичевания. - А поехали в Икею, купим новую, — Трубецкой выпалил не задумываясь. Теперь он был даже рад сгоревшей сковороде – у него была ужасно стыдная и нелепая мечта побывать с Сережей в Икее, представляя, что они просто живут вместе, может быть уже много лет, и поехали посмотреть что-нибудь для своего общего дома. Он должен был мечтать о других вещах, но рядом с Сережей слишком легко мечталось о самом обыкновенном, и эти обыденные вещи вроде совместных походов в магазин становились в слишком ярких фантазиях чуть ли не чудом и свидетельством того, что у них все очень серьезно. - Ты даже будильник завел, чтобы все это устроить? – Сережа все еще выглядел чрезвычайно довольным. Вместо целенаправленного похода к отделу с кухонной утварью они бродили среди мебели, именно так, как представлял Трубецкой в своих тайных мечтах. - Весь этот ужас, ты хочешь сказать? - Нет, я хочу сказать, что это было ужасно мило. В следующий раз обещаю тебя не отвлекать, когда ты встанешь ни свет ни заря, — Сережа поймал ладонь Трубецкого и легонько сжал, от чего тот на секунду застыл, но тут же снова нахмурился. - Я сам себя отвлек, это было ужасно, — Трубецкой вдруг замер. — Стоп, то есть ты готов подписаться на такие эксперименты еще раз? - Конечно, я был бы рад, — Сережа помедлил. — Если честно, для меня такого раньше не делали. Это было странно, но очень приятно. - Тогда ты еще увидишь, что я нормально готовлю, а это – случайность, — они все же добрались до сковородок, и Сережа, рассматривающий их, только кивнул. - Я и так верю. Знаешь, с тобой очень хорошо, я даже не думал, что так будет. И еще, — Сережа понизил голос до таинственного шепота, —я недавно думал о том, как было бы здорово делать вместе обычные вещи. Такие, когда все по-настоящему. И вот мы здесь. - Пропахшие дымом, — Трубецкой стоял и улыбался, но все равно не мог отказать себе в удовольствии быть мрачным скептиком, Сережу это, кажется, совершенно не волновало. - У тебя большая ванна, если ты понимаешь, о чем я, — Сережа со значением посмотрел на Трубецкого, но тут же вернул его с небес на землю. — Так какую сковородку ты хочешь? - Я хочу, чтобы ты переехал ко мне насовсем, — машинально выпалил Трубецкой то, что уже несколько недель вертелось у него на языке, и тут же похолодел от собственной откровенности. Все выходило слишком рано и неуместно, и ему оставалось только напряженно ловить Сережин взгляд, надеясь, что не совершил ошибку и окончательно все не испортил.