Обычные чудеса

Сережа молча отложил сковородку и взглянул на Трубецкого так, что все его опасения о неуместности предложения переехать мигом улетучились. Взгляд Сережи стал тем самым, сияющим и лучистым, как в первую их встречу. Но уже через секунду его заволокло тучей и Сережа снова сделался серьезным. - Я бы тоже хотел, очень. Но ты ведь понимаешь, что я не могу вот так все бросить, собрать вещи и уйти. К тому же тебя начнет раздражать наш мезальянс очень быстро. - Какой еще мезальянс? – Трубецкой почувствовал укол совести: пока он думал, что Сережа может от него устать, у Сережи тоже были свои, личные страхи. Второй раз совесть кольнула из-за того, что Трубецкого это обрадовало. То, что Сережа тоже боится стать лишней обузой, а значит, их отношения и для него особенные. - Обычный, у меня нет нормального дохода, есть брат, которому нужно помогать. И тебя бесило бы, что со мной ты не можешь себе позволить все, что мог себе позволить без меня. И что в твою жизнь вмешиваются теперь какие-то люди, которых в ней не было, — Сережа, кажется, представлял то, о чем говорил, уже много раз. Слишком уж уверенно звучал его голос. Трубецкой устыдился себя в третий раз – он ведь даже не думал, насколько Сережа может быть уязвим на самом деле и насколько его могут злить обстоятельства, в которых он находился, и невозможность их преодолеть. - Считай, что это моя инвестиция в будущее – я уверен, что ты выучишься и станешь сказочно богат, и тогда купишь мне все, что я захочу, — Трубецкой улыбнулся и мягко сжал Сережину ладонь в своей. — А брат и все остальные... Может, мне пора с ними познакомиться? - Ты же не любишь лишние знакомства, — Сережа продолжал смотреть хмуро. — Я думал, тебе не особенно хочется, да ты и не обязан. - Лишние знакомства я не люблю, а вот тебя – да, поэтому готов смиренно принять на себя все прилагающиеся к тебе обязательства, — Трубецкой с опозданием сообразил, что именно сказал, и замер. - Ты меня что? – переспросил Сережа почти шепотом. - Я тебя люблю, — ответил Трубецкой так же тихо, деваться было уже некуда, — и все, что с тобой связно, — не лишнее. - И я тебя люблю, — взгляд Сережи посветлел, и он быстро прижался губами к губам Трубецкого – поцелуй длился всего секунду, но от этого короткого прикосновения Трубецкой задышал свободнее и почти поверил, что все его страхи напрасны. И его, и Сережины. - Почему раньше не сказал? – зачем-то спросил Трубецкой, просто чтобы не молчать, хотя ему только этого и хотелось – молчать, улыбаться и сжимать Сережину ладонь. - Я хотел, еще сегодня утром, когда ты вылил на меня кофе, и потом тоже, когда мы целовались на кухне, я тогда это очень ясно понял. Что ужасно тебя люблю. Но решил, ты подумаешь, что я тебя утешаю. И еще, — Сережа отвел глаза. — Хотел это сделать как-нибудь по-особенному, ты заслуживаешь чего-то необыкновенного. - Я бы, наверное, так и подумал, что ты меня утешаешь, — Трубецкой не привык признавать очевидное, но здесь Сережа был безоговорочно прав. — Но я рад, что это случилось вот так. У тебя даже обыкновенные вещи похожи на чудеса. Особенно признания в любви возле полки со сковородками. - Дурак, — Сережа наконец рассмеялся. — И я дурак. И ты прав, мне нужно тебя познакомить со всеми, чтобы ты понял, почему я не могу так сразу. Но я постараюсь, не хочу, чтобы тебе однажды надоело ждать. - Я очень терпеливый, вообще-то. - Вообще-то нет, — Сережа взял первую попавшуюся сковородку и потянул Трубецкого прочь, потому что на них уже бросали любопытные взгляды. — Но это даже хорошо, я с тобой тоже становлюсь решительнее. - Ты и так решительный, просто слишком ответственный. Ты никогда не думал, как бы хотел жить, когда вся твоя ответственность закончится? - Думал, — Сережа немного смутился. — Это глупо, но первое, что я всегда делаю в этих мечтах, – завожу собаку. Большую и лохматую. Мне никогда не разрешали родители, а теперь не разрешают обстоятельства. Это странно, наверное, обычно все взрослеют и забывают свои детские хотелки, а я вот не могу. А теперь и ты тоже есть в этих мечтах. - Теперь ты мечтаешь о собаке и обо мне? – Трубецкой шутливо пихнул Сережу в бок. — Я вообще мечтал с тобой в Икею приехать, так что не стесняйся, рассказывай обо всех глупостях, в твоей компании быть дураком даже приятно. - И это ты со мной еще в магазине стройматериалов не был, — прошептал Сережа Трубецкому на ухо таким тоном, как будто речь шла о разнузданной оргии. - После сегодняшнего, — Трубецкой в ответ изобразил самую порочную ухмылку, — я всегда могу что-нибудь спалить, и придется делать ремонт. А потом они оба не выдержали и расхохотались, и поехали домой пытаться отмыть от себя въевшийся запах гари. Сережа так и сказал: не «к тебе», а именно «домой», и от этой, может, и вовсе случайной оговорки Трубецкой вдруг почувствовал себя неприлично счастливым. **** И вот теперь он сидел в Сережиной комнате в общаге и настороженно смотрел на Мишу. Мишу, который не собирался Сережу отпускать. Трубецкой не понимал пока, он так шутит или действительно попытается его остановить. С Ипполитом было куда проще, ему всегда можно было пообещать раскладушку на кухне, к тому же Трубецкому казалось, что Сережин брат и сам был бы рад ненадолго избавиться от опеки и перестать чувствовать себя младшеньким. Трубецкой тщетно пытался заставить себя расслабиться и прислушаться к разговорам. Он не мог избавиться от чувства, что является по сути захватчиком и пришел, чтобы нарушить привычный ритм жизни, и никто, кроме Сережи, ему здесь не рад. Почему-то лучшая вилка казалась прямым тому доказательством. Он оглядел комнату, отхлебнув портвейна из своего стакана без сколов и царапин, попытался найти, за что бы зацепиться. От приторной сладости сводило скулы, но он выпил еще, чтобы не казаться белой вороной. Знакомство решили устроить еще и по случаю окончания устроенного Сережей и Мишей ремонта, и теперь Трубецкой скользил взглядом по свежевыкрашенным стенам, вынужденно признавая, что здесь не так уж плохо, даже уютно. По крайней мере, гораздо лучше, чем снаружи, на общей кухне. - У вас здорово вышло, — невпопад сказал Трубецкой. - Только долго, — тут же отозвался Миша. — Если бы кое-кто не пропадал все выходные в вашем любовном гнезде, мы бы закончили быстрее. - Кое-кому нужно иногда отдыхать, — резче, чем планировал, проговорил Трубецкой и тут же пожалел об этом – ему следовало пытаться понравиться, а не огрызаться, точно кто-то позарился на его собственность. Сережа молча положил ладонь на коленку Трубецкого, успокаивая или демонстрируя согласие с его словами. Но при этом промолчал. Положение неожиданно спас Паша, самый странный из собравшихся. Он молчал почти все время, и Трубецкой то и дело ловил на себе его взгляды, изучающие и слишком пристальные. Паша как будто что-то решал. Раздумывал, можно ли пойти с Трубецком в разведку. Трубецкой беззвучно хмыкнул в такт собственным мыслям. Он был даже благодарен Паше – на его фоне Трубецкой не казался сам себе слишком мрачным и отстраненным. Обычно он таким не был, по крайней мере, мог постараться понравиться и даже заставить себя хорошо провести время практически в любой компании, но сейчас у него никак не выходило. Миша открыл рот, чтобы ответить Трубецкому, но почему-то раздумал, к тому же Паша начал настойчиво выспрашивать у Ипполита о его учебе, чем вызвал приступ стенаний и страданий, зато Трубецкой узнал, что Сережин брат учится на его факультете, и тут же нашел повод для поддержания разговора. Ипполит, привыкший с детства быть всеобщим любимцем, отчаянно страдал от невозможности заслужить любовь преподавателей, отчего и учиться ему уже не слишком хотелось. Трубецкому удалось это понять лишь потому, что Ипполит немного напоминал ему его самого на младших курсах. Рассказывать Ипполиту о собственных страданиях того времени Трубецкой, конечно же, не стал – еще чего, выбалтывать о себе такое можно только Сереже и больше никому, но зато вспомнил уйму историй о слишком строгих профессорах. К Трубецкому присоединился Паша, и вдвоем им не без труда удалось убедить Ипполита в том, что многие из них ненавидят все происходящее с ними в целом, а не лично Ипполита. - Можешь называть меня Полей, — сказал вдруг Ипполит, — тут всем нравится эта девчоночья кличка. - Я могу называть тебя Поль, — улыбнулся Трубецкой, передавая Сереже опустевший стакан. - Тогда я тоже буду называть тебя Серж, — Ипполит наконец слез со своей кровати и перебрался на Сережину, бесцеремонно протиснувшись между стенкой и сидящими на ней Трубецким и Сережей. — А вы все не принимаетесь в наш французский клуб пострадавших от профессора Симакова. - То есть, раз мне не пришлось дважды ходить на пересдачу, я не могу быть Мишелем? – Миша делано возмутился. — Вот попроси у меня теперь что-нибудь, пригрел змею на груди. - Как будто я у тебя что-то просил, — Ипполит завозился, задевая спину Трубецкого коленками. - Просил! Дать тебе поспать, например, вот больше не проси, — Сережина подушка, брошенная Ипполитом в качестве ответа, пролетела над головами сидящих в сторону Миши, но тот успел увернуться. - Будь осторожен с этой семейкой, Серж, и не жалуйся, что я тебя не предупреждал, — Миша запустил подушку в обидчика, но попал в Сережу. - Семейкой? Я-то что тебе сделал, изверг? – Сережа хотел было швырнуть подушку обратно в Мишу, но передумал и отложил ее в сторону. - Ты меня не защищаешь! - Если ты собираешься не давать мне спать, я больше твоим будильником тоже работать не буду, — Ипполит высунулся из-за спины брата и бесцеремонно положил локоть Трубецкому на плечо. Тот не любил чужих прикосновений, но поведение Ипполита его забавляло, как и то, что он вроде как принял Трубецкого за своего, и окружающий лед наконец дал трещину. - Но это было единственной твоей обязанностью, — Миша страдальчески воздел очи к потолку. -- Единственной! - Я думал, моя обязанность — скрашивать ваше унылое бытие! - Нытьем? - Собой! – с невыразимым достоинством ответил Ипполит и прыснул от смеха, — И теперь, когда у меня два Сережи вместо одного, тебе не удастся заставить меня выпинывать тебя из кровати каждый божий день. - Я думал, тебе это нравился, — заметил Сережа. — Выпинывать. Твоим методам позавидовали бы даже в застенках ФСБ, и кто, кроме Миши, еще позволит тебе реализовать все твои садистские наклонности? Поля, подумай, ты пилишь сук, на котором сидишь! - Я не пилю никаких сук! – повисло секундное молчание, взорвавшееся хохотом. Ипполит недовольно зашикал на Сережу и Трубецкого. — И вообще, я требую называть меня Поль! - Тогда я Мишель! - Нет! - Ах так? – Миша повернулся к Пашке. — А я дождусь, пока Пашка начнет у тебя преподавать, и уговорю его заваливать тебя на каждом зачете! - Бесплатно я не согласен, — немедленно отозвался Пашка. - Тебе Сережа картошки нажарит, — быстро нашелся Миша. - За то, чтобы моего брата выперли из института? Хороший план, только он мне не нравится, — Сережа мельком улыбнулся Трубецкому, как будто благодаря за то, что он безропотно терпит буквально висящего на нем Ипполита. - Я так и знал, что снова окажусь один против всех, — Миша принялся собирать со стола вилки, перемежая свои действия трагическими вздохами. — Вставай, предатель! И ты, брат предателя, хватит там отлеживаться, пошли посуду мыть. Когда комната опустела, Паша посерьезнел и снова уставился на Трубецкого своими пронзительными темными глазами. Стало неуютно, как на экзамене. - Ты его так просто к себе не сманишь. - О чем ты? – Трубецкой насупился, готовый защищаться, но Паша этого как будто не заметил. - Ты знаешь, о чем я. Я видел, как ты напрягся, когда Мишка начал эти свои шутки о том, что Сережу никуда не отпустит. Значит, ты хочешь, чтобы он переехал к тебе. Ты не бойся, он, скорее всего, ничего не заметил, это у меня уже профдеформация. Слежу, кто и что задумал, как на зачете. - Я без шпаргалок, честно, — Трубецкой развел руками, все еще не понимая, куда клонит Паша. - Вот это-то и плохо, — вздохнул тот. — Здесь можно действовать только хитростью. - А тебе что за дело? – Трубецкой не любил непрошеную помощь, а еще больше он не любил не понимать, что происходит, поэтому его вопрос прозвучал несколько воинственно. - Сережа очень талантливый и мог бы сделать блестящую академическую карьеру, — Паша протянул Трубецкому наполненный стакан, тот принял и машинально отхлебнул. — К сожалению, он талантливый не только в учебе, но и в придумывании себе разнообразных обязательств. И, боюсь, в итоге он бросит идею поступать в магистратуру, предпочтя быть и дальше нянькой для Ипполита, и вместо одаренного ученого мир обретет еще одного менеджера по продажам. Ему нужен кто-то, с кем он мог бы не взваливать на себя больше, чем может унести. - А ты…? – Трубецкой пытался уместить в голове все, сказанное Пашей. По правде, у него отлегло от сердца – значит, он все же не полный эгоист и не выдумывает себе несуществующие поводы завладеть всем Сережей, а не только его выходными. - А я не могу не хотеть добра тому, кто лучше всех в мире жарит картошку. К тому же ты выглядишь как человек, который своего добьется, следовательно, я должен быть с тобой в хороших отношениях ради призрачной надежды, что вы хоть в гости меня иногда будете звать. Трубецкой успел только благодарно улыбнуться, загородившись стаканом. В коридоре раздались шаги, звон посуды и недовольные возгласы Ипполита. Паша смотрел на Трубецкого как ни в чем не бывало, словно и не было этого странного разговора. Про себя Трубецкой уже решил, что Пашку в гости они обязательно позовут, по крайней мере за то, что тот оказался его первым союзником на неизведанной территории. *** - Теперь ты понимаешь? – спросил Сережа, неловко улыбнувшись. Они шли к метро провожать Трубецкого, и в свете уличных фонарей лицо Сережи казалось слишком усталым. Трубецкому хотелось снова начать его уговаривать и приводить тысячу разумных аргументов в пользу того, что Ипполит и Миша смогут отлично прожить и без него, Сережа ведь не исчезает из их жизни и может продолжать помогать как раньше, но слова Паши слишком сильно врезались в память, и Трубецкой только вздохнул. Кажется, настало время засунуть свою мнимую решительность, которой так восхищался Сережа, куда подальше и назвать вещи своими именами – заставлять Сережу принимать немедленные, даже полезные для него, решения прямо сейчас – эгоистично. К тому же Трубецкой прекрасно осознавал, что, несмотря на кажущееся благородство собственных порывов, он озабочен не Сережиной карьерой, а возможностью просыпаться с ним каждое утро. - Я и не тороплю, — с опозданием ответил Трубецкой, выныривая из своих раздумий. Их с Сережей ладони нашли друг друга совершенно бездумно, и они снова шли, взявшись за руки. Трубецкой каждый раз удивлялся – как это у них выходит, совершенно рефлекторно. Стоило им оказаться рядом, как тут же возникала непреодолимая потребность прикоснуться друг к другу. - Ты уверен, что тебя устраивает эта ситуация? – Трубецкому хотелось заставить Сережу перестать осторожничать и задавать подобные вопросы, но он пока не знал, как это сделать. - Ну, они забавные. Ипполит мне понравился, я даже готов предложить ему раскладушку, раз уж ему так сложно с тобой расстаться, — Трубецкой нарочно напустил на себя беспечный вид, чтобы не волновать Сережу еще и своим озабоченным лицом. - Скорее, это мне сложно с ним расстаться, — Сережа сильнее стиснул пальцы Трубецкого. — Когда мы были маленькими, мне велели присмотреть за ним, и он чуть не утонул. Я до сих пор чувствую себя самым хреновым братом на свете, хотя он этого даже не помнит. - Вы же были детьми, а сейчас ему, наверное, вся общага завидует. Не думаю, что кому-то еще удалось заполучить идеального брата вроде тебя, — Трубецкой шутливо дернул Сережу за руку, пытаясь отвлечь. - Скажи это голосам в моей голове, — хмыкнул Сережа. — Может, мне не переезд нужен, а психолог? - У меня, кстати, есть знакомый… — начал Трубецкой и тут же получил ощутимый тычок под ребра. - Ты разве не должен был сказать, что со мной все в порядке? – Сережа, к счастью, не умел долго оставаться мрачным, а Трубецкой и сам был рад поддаться переменам в его настроении, чтобы избавиться гнетущего ощущения, у которого не было причин – они в конце-концов были вместе, и ничто не мешало им продолжать встречаться в выходные. - Ты и сам знаешь, что с тобой все в порядке. А я, между прочим, пытаюсь быть понимающим партнером, — фальшиво возмутился Трубецкой. - Мне больше нравится, когда ты остаешься собой и выглядишь так, словно решил приковать меня к батарее. - А ты редкий ценитель, — Сережа и правда казался Трубецкому единственным человеком в мире, способным оценить подобные желания. И разлитый по постели кофе. — Ладно, в таком случае пришло время бестактных вопросов. Про Ипполита я понял, ты боишься, что без тебя он зачахнет и его выпрут из института. А что с Мишей? - С Мишей тоже сложно, — они остановились у входа в метро, но прощание грозило затянуться. — Ты не думай, что он какой-то бесполезный дурачок. Без Миши мне даже одному было бы сложно – я не то чтобы душа компании и умею легко заводить знакомства. Так что он меня со всеми перезнакомил и только благодаря этому я нашел работу, которая не мешает учиться. И не сижу как сыч в своей комнате целыми вечерами. И он умеет раздобыть все нужное, денег одолжить, когда совсем фигово. Он пробовал работать тоже, но Миша слишком увлекающийся, — Сережа задумался, подбирая слова. Трубецкой его не торопил. - Миша слишком увлекающийся, но, когда он увлекается двумя вещами сразу, все становится плохо сразу в двух местах. Он тебе сам расскажет, когда привыкнет, про все свои попытки поработать, которые кончились катастрофой. И мы в итоге решили, что Миша занимается всеми насущными вопросами, а я работаю, это удобно. К тому же он приглядывает за Ипполитом, а вот это делать он совсем не обязан. Со стороны, конечно, кажется, что они только издеваются друг над другом, но это не так. Я боюсь, что если исчезну из этого уравнения, то буду единственным, кто от этого выиграет. А это подло. Но я поговорю с ними, и мы придумаем, что можно сделать. - Мне, надеюсь, тоже предложат поучаствовать в разговоре? – Трубецкой не хотел оставлять Сережу без поддержки, и ситуация вовсе не казалась безнадежной – скорее она была безнадежной в голове у Сережи, который и правда навыдумывал себе слишком много обязательств и нерушимых клятв. Трубецкой и раньше догадывался, что Сережа слишком трепетно относится ко всей помощи или попыткам помочь, которые получает, а теперь он был полностью в этом убежден. - Ты серьезно хочешь в это ввязываться? - А ты не привык, что тебе помогают, да? – Сережа только кивнул в ответ, рук они так и разжимали, и от тепла Сережиной ладони Трубецкой чувствовал себя если не всесильным, то очень терпеливым. — Тогда привыкай, я собираюсь сделать для тебя кучу вещей, которые делать не обязан. Например, повторить попытку приготовить завтрак, так что лучше тебе держать при себе телефон – кто знает, может, и пожарных вызвать придется. - Я люблю тебя и без завтраков, — Сережа явно смутился, и все его попытки не подавать виду с треском провалились. — Придешь к нам еще? Может, в четверг? Все будут рады, ты им правда понравился. - Приду, — кивнул Трубецкой. — Не могу же я оставить бедняжку Ипполита вам на растерзание, я к нему уже привязался. - Тогда не жалуйся, когда он сядет тебе на голову, — рассмеялся Сережа и без предупреждения дернул Трубецкого на себя, тот едва не потерял равновесие и почти упал на Сережу, который с готовностью его обнял. - Видишь, как я тебя люблю, даже терплю твое хамское со мной обращение, — Трубецкой зажмурился от быстрого поцелуя в щеку и, прежде чем отстраниться, вдохнул Сережин запах – он пах чем-то спокойным и безопасным, и Трубецкому вновь мучительно захотелось, чтобы они прямо сейчас спустились в метро вместе и поехали домой. Спускаться ему все же пришлось одному, но он был твердо уверен в том, что это временно, и однажды они, попрощавшись с Сережиными близкими, поедут домой вместе, к своим делам и к своей отдельной жизни. И никто от этого не пострадает.