Обычные чудеса

К следующему походу в общагу Трубецкой подготовился со всей серьезностью – из головы никак не шли Пашкины слова о том, что нужно действовать хитростью. К сожалению, именно эти хитрости, в отличие от всего остального, ему в голову все никак не хотели приходить. Трубецкой умел хитрить, но исключительно в тех ситуациях, когда ему не было стыдно за возможные последствия и когда он руководствовался только собственными интересами. Но сейчас приходилось учитывать и Сережины интересы, и их общие тоже. Возможно, если бы на месте Сережи был другой человек, он просто позвал бы Мишу на разговор и объяснил ему, почему Сереже будет лучше с ним. Но делать что-то у Сережи за спиной казалось подлым, даже хуже – чем-то непростительным, сопряженным с огромным риском лишиться и Сережи, и того немногого, что у них есть сейчас. В конце концов Трубецкой решил действовать интуитивно. Интуиция подсказывала, что нужно сперва решить те проблемы, которые не требуют сомнительных мер. Он мужественно влез на табуретку и выгреб с антресолей все, что так долго не осмеливался выкинуть – многочисленные конспекты, ксерокопии, шпаргалки, учебники и черновики курсовиков. Вся его учеба уместилась в три тяжеленных пакета, туда же отправились флешки, расставаться с ними было особенно жаль, причем Трубецкой даже не понимал, почему именно. «Вдруг понадобится еще» — зудел внутренний голос уже третий год магистратуры. Естественно, ничего из пылящегося на антресолях ему ни разу не пригодилось, но голос упорствовал. Трубецкому едва удалось убедить себя в том, что, если понадобится, заберет обратно. Лучше не стало, кроме того, ему пришлось все собранное тащить с собой на работу и весь день наслаждаться шутками коллег о сборе макулатуры. Где им было понять, что Трубецкой буквально тащит на себе груз прошлых лет, с которым до сего дня не собирался расставаться. Однако уже к вечеру, вдоволь насладившись издевательствами, поездив с пакетами в метро и от души поплутав в поисках общежития, допустив роковую ошибку и решив срезать через дворы, Трубецкой был рад этот груз прошлого никогда больше не видеть. Вышло, что вместо помощи Ипполиту он помог себе избавиться от хлама. «Доброта освобождает», — мрачно хмыкнул Трубецкой, жалел он только об одном – эту историю придется приберечь для лучших времен, он все же хотел казаться бескорыстным хотя бы некоторое время. Ипполит, тут же сунувший нос в пакеты, позволил Трубецкому насладиться ощущением собственного благородства сполна – узнав, что содержимое предназначается исключительно ему, он принялся раскладывать на своей кровати принесенные сокровища, то и дело порываясь с детской непосредственностью повиснуть у Трубецкого на шее. - Макулатуру сдаете? — Миша скептически оглядел пакеты, и Трубецкой, слышавший эту шутку уже раз в десятый, испытал неприятное дежавю. — Хреновая бизнес-идея, много не заработаете. - Сам ты макулатура, — вскинулся Ипполит. — Тут годы учебы! Я теперь вообще могу ничего не делать, даже на лекциях не записывать! - Это должно было тебе помочь, а не превращать в лентяя, не будешь записывать – все заберу назад. - Мог бы пообещать выкинуть, — хмыкнул Миша. - Еще чего, — Трубецкой ответил взглядом, полным искреннего возмущения, — не для того я это все последние два года хранил, чтобы даже обещать отправить на помойку. - У нас еще одна бабка, с чем я нас и поздравляю, — Трубецкой вдруг обнаружил, что на Мишу даже не обижается, смириться с его манерой общения оказалось до смешного просто, стоило только убедить себя, что Миша его не ненавидит. — Вы с Сережей воистину пара, благословленная на небесах, он тоже ничего не выкидывает и скоро нас погребет под бережно хранимым барахлом. - Нет у нас никакого барахла, — встал на защиту фамильной чести Ипполит. — Зато ты все выкидываешь заранее. Как свой курсовик, например. - Это была случайность! - Ничего себе случайность, — Ипполит, кажется, не упускал ни одной возможности припомнить при посторонних все свои обиды. — Представляешь, он выкинул свой курсач вместе с какими-то бумажками и черновиками, а потом, вместо того, чтобы распечатать новый, психовал и утверждал, что я это сделал – спрятал его шедевр всей жизни и злобно хохочу, когда никто не видит. - Да ты так и делаешь, ты как ребенок из Омена, такой милый, а стоит отвернуться, и все – злобные козни и взятые без спросу джинсы. - Я не брал твои джинсы! Сережа еще не вернулся с работы, и Трубецкой чувствовал себя странно, особенно когда оба обитателя комнаты уставились на него, видимо, предлагая сказать решающее слово. Вместо слов Трубецкой достал из одного пакета пачку чипсов и молча кинул в Мишу. Тот проворно поймал пачку на лету и довольно улыбнулся. - Я думал, это тоже мне, — Ипполит с сожалением проводил взглядом улетающие у него из-под носа чипсы. - Тебе предстоит грызть исключительно гранит науки, — отозвался Трубецкой и впервые взглянул на кучу конспектов без сожаления. - Ага, значит, решился наконец на подкуп, целиком одобряю твой поступок, — Миша повертел пачку в руках. — Только я больше с хреном люблю. - Чипсы? – не удержался Трубецкой. Ипполит торжествующе вдохнул, словно готовясь пошутить все неприличные шутки разом. Миша предупреждающе замахал руками. - Одно слово, мелкий, и встречи вашего французского клуба будут проходить в коридоре. - Вообще-то, треть этой комнаты по закону моя суверенная территория. А если Сережа со мной объединится, ты останешься на задворках жизни, как… как Мордор! И никого не будут интересовать твои жалкие попытки выгнать моих гостей! - Он не твой гость, а наш, — запротестовал Миша. — И знаешь что, эльф-француз, раз так – отдавай мне мой мордорский планшет, который ты у меня вероломно выклянчил. - Он же старый, — возмутился Ипполит, — ты его выкинуть хотел, теперь, значит, ты орк-бабка? - Заберу и выкину, он все равно теперь проклят тик-током и твоими селфи. - Вас в коридоре слышно, — Сережа вошел, оборвав начинающуюся перепалку, и сразу обнял Трубецкого, прижавшись носом к его щеке. - Они ведь не успели свести тебя с ума? – Сережа прошептал это едва слышно, и Трубецкой только помотал головой в ответ – от вкрадчивого шепота и коротких объятий в голове на минуту стало легко и пусто. - Твой брат теперь специалист по геополитике Средиземья, как тут не орать, — подал голос Миша. Трубецкой немедленно задался вопросом – это случайность или Миша неожиданно тактично ждал, пока они с Сережей поздороваются? Ипполит тоже молчал, эта парочка никак не желала становиться понятнее. - Он снова обвиняет меня в том, что я выкинул его курсач, планшет грозится отобрать, а нас с Сержем выставить в коридор, — не моргнув глазом, Ипполит перемешал правду и вымысел, и Трубецкой подумал, что завоевать его симпатию было хорошей идеей. Ипполит состроил такое натуралистично скорбное лицо, что связываться с ним не хотелось. Кто знает, насколько хорошо он умеет притворяться, когда действительно этого хочет. - Никого я не выгонял, он все врет. А твой Серж ему три сумки конспектов приволок – весь хлам из дома вынес, ты б так не смог. А твой братец его даже не поблагодарил, — не остался в долгу Миша. - Ты за чипсы тоже! - Ничего нового, — картинно вздохнул Сережа. — Вы оба грубияны и скоро распугаете всех приличных людей. - То, что он приличный, еще не доказано, — парировал Миша. Трубецкой должен был обидеться на то, что его обсуждают в его присутствии, но вопреки здравому смыслу ему стало весело, к тому же с приходом Сережи он почувствовал себя гораздо уместнее в этой комнате. - Он приличный, — не терпящим возражений тоном заявил Ипполит. Он уже успел забраться на свою кровать с ногами и теперь сидел посреди стопок с конспектами и книгами. — Смотри, сколько всего принес, тут шпаргалок на всю оставшуюся жизнь! - Ты и шпаргалки не выкидывал? – Миша подозрительно покосился на Трубецкого. - Даже не пытайся меня постичь, — с достоинством ответил тот и улегся на Сережину кровать, давая понять, что разговор окончен. Не смеяться при этом стоило огромных усилий. - Так, — Сережа остался стоять посреди комнаты в одиночестве. — Ипполит, во-первых, не говори про свои шпаргалки Паше, иначе отнимет во имя науки, а во-вторых, почему ты не предложил гостю чай? Он с этими бумагами целый день таскался ради тебя, между прочим. - А он не может, еще немного, и начнет приговаривать «моя прелесть», — Миша зашуршал чипсами, явно не собираясь ни с кем делиться. — Серж, тебе за младшеньким надо было приударить, его впечатлить вообще ничего не стоит. - Все я могу! – Ипполит гневно вскочил, и Трубецкой счел за лучшее никак не комментировать Мишины слова, к тому же подушка пахла Сережей, и это очень отвлекало от двусмысленных перепалок. - Ну раз можешь, вот, держи, — Сережа ловко сунул Ипполиту чайник. — Марш на кухню, воды набери. - Все, Поля, твоя песенка спета, — Миша выдержал трагическую паузу в ответ на недоуменный взгляд Ипполита. — Никаких больше привилегий младшего брата, никто тебя не будет защищать. Любовь, отношения — и ты остался за бортом жизни и больше не приоритет. Никого у тебя не осталось, кроме меня. - Миш, ну хватит, — взмолился Сережа. — А ты иди, чего застыл. Все он врет, нет таких отношений, из которых я не смогу тебя отругать. Потом они пили чай с печеньем, которое Миша с великим пафосом достал по такому случаю, не забыв упомянуть, что берег его в качестве взятки за возможность списать на зачете. Трубецкой даже пообещал, что купит ему другое, но исключительно в оплату за избавление от его шуточек. В конце концов Миша и сам устал подкалывать всех присутствующих и уткнулся в телефон, а Трубецкой и Сережа улеглись вдвоем на слишком узкую кровать и молча смотрели в полоток, то и дело задевая друг друга ладонями, пока наконец не переплели пальцы. Трубецкой не любил выставлять свои отношения напоказ и не умел вот так просто сидеть в компании, обнявшись, и тем более лежать. Да и выставлять, откровенно говоря, было нечего – постоянные отношения у него никогда не заводились, но с Сережей, которого нельзя было заподозрить в неискренности или легкомыслии, все выходило само собой. Казалось, с ним и нельзя по-другому, слишком он был настоящим и ни на кого не похожим. И лежа на узкой кровати, зажатый между Сережей и стенкой, Трубецкой чувствовал себя почти счастливым. Сережа гладил его ладонь, и эта обыденная ласка в общей комнате вдруг стала чем-то на грани непристойного, заставив кровь шуметь в ушах, а сердце пропускать удары. Трубецкой почти решил, что, если так продолжится, он затащит Сережу в туалет и вынудит его испортить свою репутацию приличного человека раз и навсегда. Сережа словно почувствовал что-то, повернулся к Трубецкому и уткнулся носом ему в щеку. - Завтра уже пятница, я ужасно соскучился, — Сережины губы задевал кожу и казалось, что его шепот звучит прямо у Трубецкого в голове. — У тебя ведь не изменились планы? Мне приехать? - Прекрати спрашивать глупости, — едва слышно прошипел Трубецкой, - Если ты раздумаешь приезжать, я прямо сейчас начну к тебе грязно приставать. - Я могу их выгнать, - Сережины губы снова бессовестно прошлись по щеке и чуть прикусили мочку уха. — Жаль, больше чем на полчаса не выйдет. - И все будут знать, что мы занимаемся, — Трубецкой чуть откинул голову, подставляя шею. - Все и так знают, — Сережа прижался губами к почти сошедшему следу им же накануне оставленного засоса. - Может, вы прекратите шептаться? Тут вообще-то есть люди, которые завидуют, потому что к ним не подкатывают прямо на работе красивые москвичи. Вы могли бы хотя бы сделать вид, что ваша идиллия не такая идеальная. - Это невозможно, — не глядя ответил Мише Трубецкой, — наша идиллия абсолютно идеальна. Кстати, я из Питера. - Неужели этот человек решил нам рассказать о себе? – Миша, кажется, органически не переносил тишину. - Я думал, ты все уже обо мне выяснил – я ничего не выкидываю, как бабка, не факт, что приличный, но при этом недостаточно педофил, чтобы подкатывать к впечатлительным младшим братьям, — Сережа шутливо пнул Трубецкого под ребра, а тот в отместку с совершенно невозмутимым видом погладил его по бедру, решив, что пытка должна быть обоюдной. - Мне, вообще-то, есть восемнадцать, — Ипполит возмутился слишком искренне, за что заработал новые комментарии от Миши. *** - Я понимаю, почему тебе нравится с ними жить, — сказал Трубецкой, когда они с Сережей шли к метро, перед этим вдоволь нацеловавшись в каких-то кустах. Губы саднило, и жизнь казалась прекрасной. — Они похожи на бесплатную подписку на все ситкомы Нетфликса одновременно. - Ты им, кстати, понравился. С теми, кто ему не нравится, Миша вежливый до отвращения. - Ну ты меня утешил, — Трубецкой и сам догадывался, что Миша отпускает свои шуточки от неумения проявить симпатию другими способами. — Но я понял, что он полюбил меня как родного, когда он пожертвовал печеньем, это был душераздирающий жест. - Мы думали, он будет его до выпуска хранить, а может, и дольше, — Сережа выглядел расслабленным и, кажется, был рад, что Трубецкой погрузился и в эту часть его жизни. — И спасибо, что принес это все Ипполиту. Ты ему очень помог и мне тоже. Возможно, теперь я буду меньше думать о том, что он завалит на сессии все что можно. - В этом и заключался мой коварный план – заставить тебя поменьше думать обо всех остальных и побольше обо мне, — Трубецкой чуть помедлил и добавил. — Надеюсь, я справляюсь со знакомством, мне раньше не приходилось… Сережа вопросительно вздернул бровь. - У меня раньше не было отношений, которые доходили бы до знакомств с друзьями и братьями, — выпалил Трубецкой на одном дыхании. Признаваться в этом было неловко, гораздо лучше у него выходило держать лицо неприступного, отстраненного циника, который не видит смысла в долгосрочных связях. Трубецкой почти убедил себя в этом, но жизнь в который раз оказалась умнее живущего и показала, сколько всего он упускал. - Я тоже никого раньше не знакомил с друзьями и братьями, — Сережа привычным жестом сжал его пальцы и едва заметно улыбнулся. Трубецкой не понимал, как у него это выходит, но рядом с Сережей он словно становился лучше, чем есть на самом деле, и даже почти не боялся, что Сережа поймет однажды, что в действительности он всего лишь необщительный высокомерный идиот с паршивым характером. Когда Сережа улыбался ему одному, казалось, что он и так обо всем знает и видит Трубецкого со всеми его недостатками, и все равно его любит. - Я бы тоже тебя с кем-нибудь познакомил, но у меня не то чтобы много близких друзей, вернее их нет, — Трубецкой знал, что будет злиться на себя за этот внезапный приступ откровенности, но остановиться не решился – ему почудилось, что между ними сейчас существует какая-то особенная связь, и можно сказать все что угодно, и Сережа обязательно поймет. — Я даже боюсь немного, что тебе станет скучно от того, что мы все время только вдвоем. - Моих хватит и мне, и тебе, и даже останется для будущей пассии Ипполита, — Сережа скользнул пальцами выше, под рукав пальто, и погладил Трубецкого по запястью. — Сразу видно, что ты с детства не жил в окружении толпы людей. Мне вообще никогда не было так хорошо и спокойно, как с тобой, и если бы было можно, я бы на неделю заперся с тобой дома и не вылезал из постели, и даже не подумал о том, что у нас скудная социальная жизнь. - Мы можем запереться на все выходные, — Трубецкой привычно уже пропустил пару вдохов от скромной, почти целомудренной ласки. Слишком много их было этим вечером, когда большего позволить было нельзя, и парадоксальным образом каждое легкое касание становилось слишком значительным и слишком тяжело отдавалось внутри. — Возможно, у меня психологическая травма после того, как мы лежали в одной постели и даже не целовались. И придется все наверстывать. - Общажный ПТСР, — засмеялся Сережа и провел кончиками пальцев по внутренней стороне его ладони. — Я готов к любому возмещению ущерба. И хорошо, кстати, что у тебя нет близких друзей, я вообще никому не умею нравиться. - Тебя все любят, и даже не спорь, я даже ревную, — Трубецкой мстительно убрал с Сережиного лба прядь волос, стараясь сделать это как можно медленнее. - Это все Миша, мне кажется, ему так не хотелось признаваться, что он дружит с занудой, что он растрепал всей общаге, что я лучший в мире человек, — Сережа зажмурился, и Трубецкой, не удержавшись, провел пальцами по его щеке, нарочно задев губы. Напряжение в воздухе становилось осязаемым, и Трубецкой ощущал совершенно противоестественное удовольствие от мысли, что для большего нужно ждать завтра. - Тот бородатый жуткий сосед начал со мной здороваться. И Миша тут совершенно не при чем, так что извини, но что-то ты с ним сделал с помощью своего беспощадного очарования. - Ничего я с ним не делал, — возмутился Сережа. — Я же тебе говорил, он нормальный. - Да, да, рассказывай, — Трубецкой все-таки не выдержал и обнял Сережу. — Встретить тебя завтра? - Встретить, — Сережа совершенно хамским образом запустил пальцы в его волосы, любого другого Трубецкой убил бы на месте за подобную фамильярность, но сейчас не только стерпел, но и склонил голову, чтобы Сереже было удобнее разрушать его прическу. - Я ведь не выгляжу слишком милым и ласковым? – на всякий случай уточнил он. - Ни в коем случае. И, к слову, ты вовсе не обязан нравиться Мише и Ипполиту, это совершенно ни на что не влияет, ты ведь понимаешь? – Сережа нехотя отстранился, и Трубецкой на секунду почувствовал холодную пустоту. И едва удержался от того, чтобы поймать Сережу за рукав и не дать отойти. - Знаю, — соврал он. На самом деле Трубецкой знал, что должен, по крайней мере для того, чтобы не разрушать собой Сережину жизнь и не ставить его в новые заданности, усложняющие уже существующие. Чтобы не стать еще одной проблемой. И чтобы его охотнее отпустили к нему навсегда, это стоило бы того, чтобы попытаться понравиться кому угодно.