Обычные чудеса

Пятницу Трубецкой начинал ждать еще в воскресенье, причем прямо с утра. Они с Сережей делали кофе, умывались, сонно натыкались друг на друга в коридоре, каждый раз Сережа ухитрялся обнять или поцеловать его, даже не меняя маршрута, и спустя полчаса таких манипуляций они неизменно снова оказывались в постели. Иногда Трубецкой думал, что это Сережин хитрый план, чтобы не думать о возвращении в свою обычную жизнь и вообще поменьше думать, и от этой догадки сердце едва заметно сдавливало – было слишком приятно подозревать, что он страдает не один. Но собственных хмурых мыслей это не отменяло. Сережа был рядом, совсем близко, и можно было в любой момент уткнуться носом ему в щеку, делать это было уже почти не стыдно, но в то же время он был уже не здесь. Трубецкой ясно видел, как после обеда он начнет собираться, решая, что из вещей можно оставить до следующих выходных, а что ему точно понадобится, и грудь обдувало холодком. Без Сережи он начинал очень остро чувствовать свое одиночество и свою отдельность, и можно было сколько угодно убеждать себя, что они увидятся еще много раз, но Трубецкой упрямо хотел видеться всегда, вместе разъезжаться по своим делам с утра, чтобы вечером встретиться у метро и пойти домой. Это все было очень глупо и очень тоскливо. Жить в одном городе оказалось недостаточно, и Трубецкой не мог понять, как он ухитрился так вляпаться, именно в то, что раньше презирал. Теперь ему хотелось всех на свете неважных вещей, но чтобы непременно вместе. Вкручивать лампочку взамен перегоревшей, решать, какой фильм посмотреть, сидеть в разных концах комнаты и делать вид, что оба заняты учебой, то и дело поглядывая друг на друга, до тех пор, пока взгляды не зацепятся и учеба будет забыта. Без Сережи вокруг становилось попросту пусто, Трубецкой много раз хотел ему об этом сказать, но трусил как подросток. Казалось, стоит словам прозвучать, и последняя защита рухнет, он будет безоружен и абсолютно уязвим. Это было страшно, даже с Сережей, который в жизни мухи не обидел, – стать настолько же беззащитным, насколько открытым. И невольно заставить его что-то делать из жалости. Оставаться, чтобы Трубецкой не тосковал, а значит, чувствовать себя его обузой, кем-то, за кого нужно тревожиться. Трубецкой придумал еще сотню аргументов, почему ему не стоит говорить Сереже о том, как без него одиноко, но все они были глупыми и надуманными. Правда заключалась в том, что он эгоистично хотел всего Сережу себе, чтобы не представлять, чем он сейчас занят, не писать сотню сообщений, ругая себя за несдержанность, и не цепенеть от страха, вообразив вдруг, что Сережа сейчас вовсе о нем не думает и занят своими обычными делами. Он ведь намного терпеливее и спокойнее, а поселившаяся в Трубецком жадность требовала, чтобы и страдали они одинаково. И только в пятницу тиски собственных мыслей разжимались, а время стремилось к вечеру хоть и неохотно, но неумолимо. - Я соскучился ужасно, — Сережа ухитрился почти одновременно шепнуть это на ухо Трубецкому, поцеловать его в щеку, приобнять одной рукой и, не останавливаясь, потащить за собой прочь от станции. - Мы вчера виделись, — Трубецкой сам себя обругал за то, что не мог быть просто милым, даже когда это было безопасно. Обязательно нужно было язвить, а значит, выдавать свою нервозность. После каждого расставания к тому, что можно не сдерживаться и быть открытым, приходилось привыкать заново. - И что? Все равно соскучился, — иногда Трубецкому казалось, что Сережа вообще ничего не боится или умеет настолько хорошо маскироваться, что даже такие признания выходили у него хорошо и безопасно. Думать о том, что признания эти вовсе не страшные и даже не особенные, значило бы признать себя трусом и параноиком, а на это Трубецкой пойти не мог. Проще было считать Сережу сверхчеловеком. - Я тоже. Тоже ужасно соскучился, — наконец выдохнул Трубецкой, и небеса не обрушились на землю. - Выглядишь так, как будто в убийстве признался, — Сережа засмеялся. — Кажется, работа тебя окончательно доконала, поэтому предлагаю придерживаться изначального плана – запереться на все выходные и провести их не вылезая из постели. Но сперва ужинать. - Черт, — Трубецкой резко затормозил. — Даже еды не купил, хреновый я стратег. Давай я пиццу закажу. - Давай я лучше пиццу сделаю, вернее, мы сделаем, с простейшими задачами ты точно справишься. Ты вроде бы собирался доказать, что не сжигаешь все на своем пути – это твой шанс. - Сереж, ты страшный человек. Есть хоть что-то, чего ты не умеешь? – Трубецкой невольно восхитился Сережиной попыткой выйти из положения, хотя до последнего надеялся, что он позволит тратить на себя деньги, и от его изящного отказа почувствовал себя немного уязвленным. В конце концов, у них все было слишком серьезно, чтобы чувствовать себя обязанным, и об этом тоже стоило поговорить. Но пятницу такими разговорами портить отчаянно не хотелось. - Не думаю, — серьезно сказал Сережа и тут же улыбнулся. — К тому же мне сегодня дали премию. Я вообще не знал, что в учебке бывают премии. Но теперь я почти сказочно богат и не могу упустить такой повод одновременно поразить тебя своими умениями и предложить тебе выбрать все, что душа пожелает. Даже «Принглс». - Ненавижу чипсы, — поморщился Трубецкой. - У тебя нет сердца, — сокрушенно вздохнул Сережа. - Но раз ты сказочно богат, я подумаю, чего бы мне хотелось. А завтра закажем что-нибудь, и я плачу. Нужно сохранять разумный баланс, а то ты моргнуть не успеешь, как я подамся в твои содержанки. - Это будет роковой ошибкой, станешь самой бедной содержанкой в Москве, — на этот раз Сережа не стал возражать, и Трубецкой поздравил себя с сомнительной победой. - Мы же уже выяснили, что я так себе стратег, чему ты удивляешься? — Трубецкой не удержался и взъерошил Сережины волосы. Слишком сложно было находиться с ним рядом и не пытаться коснуться, вернее, совершенно невозможно. Руки сами тянулись стряхнуть невидимую пылинку со щеки, взять за локоть, сцепить пальцы, и Сережа отвечал ему тем же; со стороны, наверное, можно было подумать, что они очень озабочены внешним видом друг друга и всеми несуществующими пылинками во вселенной. - Что ты делаешь, изверг, так в содержанки не попадают, — Сережа неловко тряхнул головой, тщетно пытаясь вернуть все как было. - Так. Себе. Стратег, — еще раз отчетливо повторил Трубецкой и снова потянулся к пытающейся увернуться жертве. *** В супермаркете Трубецкой опять почувствовал себя не в своей тарелке – он раньше не задумывался, каково это — делиться всеми своими привычками. В том числе и в еде. Это казалось чем-то недопустимо личным, словно кто-то заглядывает к тебе в корзину с любопытством и даже с осуждением, а потом тебе с этим кем-то еще домой идти. И продолжать ловить на себе осуждающие взгляды. Трубецкой понимал, что загоняется на пустом месте, но переключиться ему никак не удавалось, поэтому он счел за лучшее молча следовать за Сережей и не брать ничего лишнего. - Так, — Сережа остановился и взглянул на Трубецкого с подозрением. — Мне это не нравится, почему ты не накидываешь в корзину все излишества подряд? - После того, как ты полчаса выбирал сыр, я забыл, чего хотел, — Трубецкой спохватился, не была ли эта подколка слишком неуместной, но Сережа даже не смутился. Его было не так-то просто отвлечь. - Значит, вспоминай, у нас куча времени, и это длилось не полчаса, максимум минут десять. - Двадцать как минимум. - Не отвлекайся, думай, — Сережа был неумолим и Трубецкой, вздохнув, направился к отделу со сладостями. - Ладно, но не смей издеваться, — Трубецкой торжественно опустил в их корзинку плитку черного шоколада. — О моей любви к сладкому не должна узнать ни одна живая душа. - Еще, — требовательно сказал Сережа и тут же добавил в ответ на озадаченный взгляд Трубецкого. — Выбирай еще, и лучше две. Иначе я всем разболтаю, что ты покупаешь себе Киндеры. - Это не Киндеры! - Не важно, небольшое художественное преувеличение. И я запомнил, что ты любишь шоколад, так что теперь тебе не спастись от моих знаков внимания, а то я уже голову сломал, чем бы тебя порадовать без повода. Не цветы же тебе дарить. - Может, я люблю цветы, — упрямо буркнул Трубецкой и опустил в корзину еще одну плитку. — Ты шантажист и беспринципный человек. - Еще одна — и ты свободен, и я прослежу, чтобы они закончились к воскресенью. Буду ныть «почему ты не ешь, тебе что, не нравится?». И делать очень расстроенное лицо, — Сережа попытался изобразить это самое рассеянное лицо, но надолго его не хватило, он совершенно не умел долго притворяться. — А ты любишь цветы? Цветы я тоже могу подарить, жаль, что уже осень и нельзя нарвать прямо с универской клумбы, а потом убегать от вахтера, это был бы пик романтики. - Ты сейчас вынуждаешь меня сказать, что я отказался бы от украденных цветов. Но украденные я люблю, а остальные не особо, — Трубецкой сам не заметил, как к третьей шоколадке прибавились еще и конфеты, зато Сережа заметил и просиял, как будто только этого и ждал. - Ты когда-нибудь думал о том, как люди живут вместе и не боятся показаться разочаровывающими со всеми своими идиотскими привычками? - Так в этом дело? Ты не хотел открыть передо мной душу и признаться, что шуршишь конфетами в ночи? – Сережа пристально смотрел на Трубецкого, и деваться ему было некуда. - Я, между прочим, сдерживался каждый раз, чтобы не обложиться шоколадом перед телевизором, — Трубецкой наконец выдохнул и, решив сделать хоть что-нибудь шокирующее, действительно взял с полки пару Киндеров. - Не думаю, что конфеты могли что-то испортить или другие твои привычки. Я хочу, чтобы ты мне доверял, но только в том случае, если ты не расхаживаешь все вечера в платье. Хотя… - Эй, прекрати, нет у меня никаких платьев. - На них я уже тоже был согласен, — Сережа добавил к их покупкам пачку чипсов и потянул Трубецкого к кассам. — Хорошо, что ты ненавидишь чипсы, хоть где-то на мою еду не будут покушаться. Огромное облегчение. - На самом деле… — Сережа чуть помедлил. — Я решил, что ты не хочешь меня обременять, и почти разозлился. Мне очень хочется, чтобы ты меня обременял, насколько это возможно. Я не хочу быть бесполезным или пользоваться тем, что есть у тебя, ничего не давая взамен. - Ничего себе пользоваться, — Трубецкой на секунду сжал Сережины пальцы, когда их руки случайно соприкоснулись. — Только благодаря тебе у меня дома ничего больше не скрипит и не готовится вот-вот развалиться. И я, между прочим, мог отвалить за это кучу денег какому-нибудь хмырю. А ты, в отличие от хмыря, еще и разуваешься в коридоре. И красивый к тому же. - Это же ерунда, — начал Сережа, но Трубецкой не дал ему закончить. - Нет, не ерунда, и я понимаю, что ты не хочешь чувствовать себя мальчиком на содержании, но мы ведь вместе, и я тебя люблю, и мне совсем не жалко. Нам нужно выработать финансовую стратегию, чтобы никому не было неловко. И еще, ты должен больше мне доверять. - Сказал человек, который скрывал свою любовь к конфетам, — мстительно резюмировал Сережа, которому, судя по всему, тоже было неловко все это время, хоть и по другим причинам. - Ладно, я тоже должен и намерен продемонстрировать тебе все свои тупые привычки, только не жалуйся потом. - Я тоже постараюсь не быть таким принципиальным занудой. Просто дай мне немного времени, — Сережа тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и Трубецкой невольно залюбовался, но тут же одернул себя. - У тебя времени до завтра. Завтра я заставлю тебя выбирать, что заказывать, и от твоего выбора будет зависеть, умру я с голоду от твоей скромности или нет. - Стратег ты, кстати, не такой уж паршивый. Загнал меня в ловушку, еще и Киндеры тебе покупать заставил, — Сережа наконец перестал хмуриться, и Трубецкой почувствовал огромное облегчение. От того, что они оба, хоть и странными способами, добились своего и стали на шаг ближе к настоящему доверию. Пусть даже с помощью шоколада. - Эти Киндеры я взял, чтобы потешить твое эго самца-добытчика, ты должен быть мне благодарен. - Я буду благодарен, только если там нормальные игрушки, а если нет – пеняй на себя. *** Час спустя Трубецкой на кухне сражался с куском сыра, пытаясь не порезаться и не опрокинуть конструкцию из тарелки, терки и этого самого куска на пол. - Я так и знал, что терки у тебя нет. Сердцем чувствовал, — Сережа не без удовольствия наблюдал за этими жалкими попытками, но от комментариев воздерживался. - Зачем мне терка? Что бы я на ней тер? - Морковку. Или шоколад, чтобы посыпать им шоколад, — скалки у Трубецкого тоже не было, поэтому Сережа раскатывал тесто бутылкой вина, и Трубецкой не сдержался и исподтишка его сфотографировал. Слишком уютной была эта картина. - Так и знал, что стану жертвой издевательств, если решу тебе довериться. Отношения, говорили они, — Трубецкой картинно вздохнул. — Вино не урони, варвар. - Можем поменяться, если ты так переживаешь. - Нет уж, у меня уже почти получилось, — Трубецкой с ненавистью глянул на терку. — Поверить не могу, что ты осмелился пойти к бабке и что-то у нее просить. - Про нее ты тоже думал, что она тебя ненавидит? – Сережа закончил свои манипуляции и демонстративно поставил припорошенную мукой бутылку перед носом у Трубецкого. - Нет, я думал, она ведьма, ну или каждый вечер прикладывает к стене стакан и слушает, как мы трахаемся. Какой из вариантов кажется тебе самым ужасным? - Мы трахаемся не каждый вечер. - А могли бы! – фыркнул Трубецкой. — Если, конечно, она тебя не прокляла, пока ты нахваливал ее коллекцию кружевных салфеток и фарфоровых слонов. - Нормальная бабка, у тебя отличные соседи, — Сережа сжалился и забрал у Трубецкого весь пыточный инструментарий. Тот хотел было запротестовать, но в последний момент передумал и занялся тем , что умел делать — открыл вино и достал бокалы. - Мне кажется, они уже больше твои соседи, чем мои. Тот мужик сегодня утром спрашивал, почему это Сереги давно не видно, я даже не сразу придумал, что ответить твоему новому другу, — Трубецкой поставил наполненный бокал рядом с Сережей и, не утерпев, обнял его сзади, забираясь руками под футболку. - Ты сейчас саботируешь весь процесс, — Сережа даже не попытался вырваться, только теснее прижался к Трубецкому спиной. — Так что ты ему ответил? - Что ты работаешь допоздна, — Трубецкой уткнулся носом Сереже в затылок и закрыл глаза. — Даже представил, что это правда. - Я, когда еду к тебе, часто представляю, что возвращаюсь домой, — тихо сказал Сережа после недолгого молчания. Трубецкой даже не думал отпускать его и полностью игнорировал Сережины слабые попытки продолжать что-то нарезать. - Тебя правда так раздражает мысль, что я могу потратить на тебя больше, чем ты на меня? – Сережа был такой теплый и почти родной, что страх перед неловкими вопросами неожиданно отступил. От его близости Трубецкому снова показалось, что между ними натянулась невидимая нитка и что можно сказать что угодно, и ничего страшного не случится. - Ужасно, если честно, — Сережа вздохнул. — Сам себе кажусь бесполезным. И начинаю думать, что ты тоже посчитаешь меня бесполезным. - Но Миша ведь не кажется тебе бесполезным, — Трубецкой недолго сопротивлялся желанию слабо укусить Сережу за ухо, и, сделав это, он с удовольствием ощутил, как Сережино дыхание на секунду сбилось. - С Мишей все иначе, мы с ним живем на общей территории и просто разделили обязанности, — Сережа отложил нож и попробовал дотянуться до Трубецкого, чтобы зарыться пальцами ему в волосы, но вышло только неловко провести ладонью по шее. — Самое смешное знаешь что? Если бы мы поменялись местами, я бы то же самое говорил, что и ты сейчас, и все возражения казались бы идиотизмом. Я и сам понимаю, что это какие-то глупые загоны, просто не привык вот так. А ведь я должен еще и Ипполиту помогать, вряд ли он выживет на свою стипендию. - Назначим мальчику содержание из общего бюджета, всего делов, — Трубецкому мучительно хотелось испортить весь этот разговор и полезть рукой за пояс Сережиных джинсов. Оказалось, что серьезные разговоры превращаются в сущее мучение, если вести их вот так. - Не понимаю, зачем ты в это ввязываешься. Вернее, понимаю, если представляю ситуацию наоборот, но в своей голове уложить не могу. Не думаю, что я заслуживаю, чтобы из-за меня… - Еще как заслуживаешь, и я, может, всегда хотел младшего брата, только не с полной ответственностью, а с половиной. Видишь, как удачно все вышло. К тому же за содержание его можно привлекать к подсобным работам, — Трубецкой очень хорошо понимал Сережу, он точно так же все осознавал ровно до тех пор, пока дело не касалось лично его. А стоило начать думать о себе, а не об абстрактом человеке или Сереже на его месте – сразу возникали вопросы и ненужные мысли. - Я не уверен, что у нас есть подходящие для него подсобные работы, — с сомнением проговорил Сережа. - Это тоже инвестиция, вдруг мы заведем кота, уедем в отпуск и его некому будет кормить. По-моему, я очень ловко придумал с инвестициями, ты разбогатеешь и будешь покупать мне все, что я захочу, а твой брат будет сидеть с нашим котом. Назовем его Шекель. - Я хотел собаку, — по Сережиному тону Трубецкой догадался, что тот улыбается. - Тем более, с собакой еще и гулять нужно, лапы там мыть, а у нас подходящий мальчик на содержании. Как назовешь? Собаку, мальчик уже с именем, — Трубецкой все-таки не удержался и многозначительно скользнул кончиками пальцев под Сережины джинсы. - Шекель — прикольное имя, — Сережа снова попытался вслепую нащупать Трубецкого у себя за спиной, чтобы ответить на ласку, и снова не слишком успешно. Трубецкой же почувствовал почти спортивный азарт – Сережа не умел быть принимающей стороной в сексе, и до сегодняшнего дня Трубецкого это устраивало – подумаешь, слишком деятельный человек, но сегодня, когда он помимо воли загнал Сережу в ловушку, нестерпимо захотелось сделать так, чтобы он прекратил наконец пытаться все контролировать и расслабился. - Нет, даже не думай, это имя для моего кота. Для своей собаки сам придумывай! - Тебе не кажется, что это напоминает попытки придумать имена для детей, которых нет в проекте? – Трубецкой гневно фыркнул Сереже в ухо, давая понять, что так просто не отстанет. — Я не умею придумывать забавные клички, назвал бы как-нибудь обычно, Джек, например. - Ясно, опять придется подключать мою фантазию. Даже не знаю, как ты раньше без меня жил, — Трубецкой попытался протолкнуть пальцы поглубже, но в процессе окончательно решил ни в чем себе не отказывать и начал медленно расстегивать на Сереже джинсы, слишком тесные для того, что он задумал. Сережа напряженно выдохнул, но промолчал. - Без тебя я жил очень плохо, тоскливо, бессмысленно и без готовки, похожей на порно, — Сережа попытался погладить Трубецкого по запястью, но тот в отместку снова укусил его за ухо. - Это еще не порно, порно ты увидишь, если прекратишь вмешиваться, — справившись с молнией, Трубецкой наконец запустил руку поглубже. — Это тебя готовка так заводит? - И бабка, подслушивающая за стенкой, — Сережа больше не пытался вмешиваться. Это обнадеживало. - Фу, Сергей Иванович, ну и фантазии у вас, — Трубецкой дразняще скользнул пальцами вдоль напряженного члена. — Спорим, ты уже представлял что-то подобное? - Не совсем, — за неимением лучшего Сережа судорожно вцепился в столешницу. — Как ты поставишь меня в такое невыгодное положение, я не представлял. - И очень зря, — Трубецкой сжал пальцы и размеренно задвигал рукой, невольно представив, как они оба выглядят со стороны и какое у Сережи сейчас лицо. — Наконец я могу побыть многоопытным и жутко развратным, всегда мечтал позажимать тебя по углам. Обычно ты не даешь мне шанса, но теперь тебе придется терпеть. От собственного шепота Трубецкой завелся едва ли не сильнее Сережи, дыхание, с трудом вырывающееся из легких, как будто воздух превратился в густой сироп, казалось обжигающим, а мысли путались. Но он не отступал, продолжая шептать Сереже на ухо, то и дело задевая мочку губами, всю ерунду, которая приходила в голову. - Я тебе отомщу за все свои страдания, так и знай. Особенно за те несколько часов, когда мы лежали на кровати и просто разговаривали, — свободной рукой Трубецкой вновь залез Сереже под футболку и беспорядочно гладил его по груди, безуспешно пытаясь придать своим движениям единый ритм. — И за все те разы, когда ты не дал мне ничего сделать. Особенно в первую ночь, когда я хотел произвести впечатление. - Ты произвел, неизгладимое, — слова и Сереже давались с видимым усилием, он выдохнул сквозь сжатые губы и откинул голову назад, прижимаясь виском к щеке Трубецкого. - Разве что на бабку за стенкой, — Трубецкой непроизвольно прижался губами к Сережиному виску и закрыл глаза. — Но теперь ты попался. - Уложишь меня на стол и трахнешь прямо здесь? – Сережа рефлекторно толкнулся бедрами в ладонь Трубецкого, и тот ускорился, наплевав на свой план завести Сережу еще сильнее и вынудить просить о большем. Пальцы скользили по горячей коже, и мысль о том, что они оба одеты и смотрятся почти прилично, отдавалась тяжестью во всем теле. - Ни в коем случае. Здесь, вообще-то, сыр стоит, и половину натер я сам, вдруг ты его опрокинешь. Я затащу тебя в постель и покажу тебе, что значит опыт и умения, — голос Трубецкого должен был звучать порочно, но прерывистые вздохи сводили на нет все усилия, ему показалось, что еще минута, и он сам кончит просто от того, как ему нравится происходящее. - Когда ты пытаешься быть хозяйственным, я готов согласиться на все что угодно, —Трубецкой что-то промычал в ответ и решил все же замолчать. С разговором и собственными чувствами он уже не справлялся. Ему слишком нравилось ощущать, как Сережа понемногу расслабляется, отпускает контроль. И едва слышно стонет, забывшись. Трубецкой не считал себя таким уж опытным, но, заполучив Сережу в свое полное распоряжение, собирался довести его до той точки, когда у него не останется сил терпеть или пытаться перехватить инициативу. Он сам почти стонал, прижимаясь к Сереже бедрами и кусая губы от возбуждения, но был твердо намерен закончить начатое. И в итоге увлекся, что едва заметил, когда Сережа, еще крепче вцепившись в края столешницы, кончил ему в ладонь и замер, глубоко и жадно дыша. Все это было слишком хорошо, глупо, обыденно, наверное, ничуть не романтично – их неровное дыхание, близость, от которой изнутри поднимался тяжелый жар, шум крови в ушах и одновременно с этим удушающая нежность, которую было ничем не выразить, всего для нее было недостаточно. Даже трахнуть Сережу на столе было бы слишком мало, что-то жадное требовало утащить его немедленно в темноту спальни, заставить не вмешиваться и целовать до саднящих губ, чтобы Сережа наконец провалился в их общие ощущения, в горячечный шепот, в прикосновения и мучительные ласки, и расслабился по-настоящему, не пытался держать все под контролем или забивать себе голову ерундой, чтобы почувствовал наконец, как сильно он здесь нужен. Чтобы поверил, что это то самое место, где от него ничего не ждут кроме него самого, и рядом с Трубецким он может просто быть, не заботясь о собственной полезности, и знать, что его любят, просто так. За его светлую улыбку, за встрепанные с утра волосы, лезущие в глаза, за то, как пахнет подушка, на которой он спал. За то, что с ним так хорошо просто дышать одним воздухом. Наверное, это и была любовь, та самая, настоящая. И Сережа не мог этого не понять. - Это ведь не противоречит твоим принципам? – запоздало спросил Трубецкой, пытаясь одновременно прижать Сережу к кровати и стащить с него футболку. - Каким принципам? – не понял Сережа. Хоть ему и не полагалось ничего делать, он все же попытался снять с Трубецкого рубашку. - Постельным, — в тишине ответ прозвучал слишком многозначительно. Повисла секундная пауза, которая тут же рассыпалась их сдавленным смехом. Они столкнулись лбами и смеялись, не переставая прижиматься друг к другу, путаясь в одежде и слишком крепких объятиях. - У меня нет никаких постельных принципов, — Сережа наконец откинулся на подушки, позволяя Трубецкому делать все, что ему захочется. - Тогда перестань распускать руки, иначе я тебя свяжу, — Трубецкой нехотя скинул Сережины ладони со своей задницы. — Я тебя, вообще-то, старше, а ты только и делаешь, что трахаешь меня. Неужели ты не можешь просто спокойно полежать и позволить взрослому человеку показать тебе кое-что интересное? - А разве не за этим заводят молодых любовников? – невозмутимо ответил Сережа, но руки все же убрал. - Ты не должен был так говорить! – когда с одеждой было покончено, Трубецкой по-хозяйски уселся на Сережины бедра. Недовольный тон у него вышел не слишком убедительно, несмотря на все старания. - Я хотел сказать, что разница в пару лет ничего не значит, но подумал, ты решишь, что я обесцениваю твой жизненный опыт. Это был вопрос, на который не существует правильного ответа. - Еще как существует – ты должен был просто заткнуться, — Трубецкой впился в Сережины губы глубоким поцелуем, не давая продолжить разговор. Эти глупые шутки, которые обычно казались неуместными в постели, сейчас как будто сломали лед, и Сережа действительно расслабился, они оба расслабились, и Трубецкой почти позабыл, что у него была какая-то смутная цель. Вновь закипающее возбуждение требовало всем собой показать Сереже, как он здесь нужен, заставить уже наконец стонать не сдерживаясь и подставляться под поцелуи и ласки, которые все никак не заканчивались. Трубецкому слишком хотелось узнать, как Сереже нравится, даже если для этого то и дело приходилось перехватывать его запястья, упрямо не давая вмешиваться. С готовкой они все-таки закончили, выбравшись из постели спустя вечность – Сережа все же подмял Трубецкого, оглушенного пережитым удовольствием, под себя и ехидно заметив, что у молодости свои преимущества, взял его глубоко и сильно, не сдерживаясь и стискивая его бедра до синяков. Именно так, как Трубецкой больше всего любил, хотя и не признавался в этом, но Сереже и не нужны были его признания, иногда Трубецкому казалось, что они просто чувствуют друг друга или считывают по едва уловимым движениям, жестам или даже взглядам. Как будто они связаны чем-то намного большим, чем просто любовь, чем-то, что нельзя уместить в слова. - Я никогда не был таким голодным, — Трубецкой сидел на стуле, художественно замотанный в простыню, и гипнотизировал духовку. — Нельзя это как-то ускорить? - Увы, — развел руками Сережа. Он пристально рассматривал Трубецкого, даже не пытаясь это скрывать, и от его взгляда, одновременно восхищенного и нежного, к щекам приливала кровь и делалось разом стыдно и хорошо. — Я думал, ты против того, чтобы наедаться на ночь. - Я собираюсь спать до обеда, поэтому формально у меня сейчас вечер. - Ловко ты обращаешься со своими принципами, — Сережа наконец отвлекся на бокалы с вином, о котором они совершенно позабыли, и сунул один из них Трубецкому. - Возможно, однажды я решу поделиться с тобой этой мудростью, мальчик мой, — Трубецкой поспешно отхлебнул из бокала, чтобы скрыть смешок и вложить в тон достаточно демонстративного высокомерия. - Я могу тебя в следующий раз называть по имени-отчеству. Ну, знаешь, проявить уважение к старшим, подчеркнуть твой почтенный возраст и прорву лет между нами. Мне вообще можно при тебе пить? - Если ты мне скажешь что-то подобное лет через двадцать, возможно, я выйду в окно от отчаяния, — Трубецкой осекся, не стоило разбалтывать совсем уж глупые мечты о том, как они состарятся вместе и умрут в один день. - Так у тебя далеко идущие планы? – Сережа рассмеялся, кажется, это его совершенно не пугало. - Еще какие, ты даже не представляешь. А у тебя нет? – Трубецкой тщетно пытался сделать вид, что пошутил. - У меня тоже, — легко сознался Сережа. — Мне кажется, что ты лучшее, что могло случиться со мной в жизни. Трубецкой должен был ответить ехидным комментарием, но слова закончились, и он просто сидел и улыбался. И запоминал этот момент, во всех подробностях, чтобы потом, когда они снова разойдутся по своим делам на всю неделю, заглушать тоску и беспричинные страхи воспоминаниями о щекочущем под ребрами счастье и безоговорочной уверенностью, что все так и будет – они встретились и никогда больше не расстанутся. *** Субботу они провели, как все нормальные люди, уставшие за рабочую неделю, действительно не вылезая из постели. Сережа выполнил свою угрозу и заставил Трубецкого съесть весь купленный шоколад, так что под вечер собственная привычка перестала казаться ему странной и глупой. Особенно после того, как Сережа с непроницаемым видом стянул горсть конфет, прежде чем попытаться хоть немного почитать принесенный с собой учебник. Киндеры решено было оставить на особый случай. Вскрыть их по торжественному поводу, вроде годовщины, казалось очень правильным, учитывая абсолютно беспочвенные опасения, которыми они оба были переполнены. Дураки должны делать дурацкие вещи, чтобы не пугать друг друга чрезмерной серьезностью. - Ненавижу воскресенья, — сказал Сережа, когда утром они пили кофе, сидя друг напротив друга на кровати. Кофе, с которым Трубецкой на этот раз с гордостью справился, заблаговременно убрав с пола все, обо что можно было споткнуться. - Почему? – осторожно спросил Трубецкой, уже заранее предчувствуя разочарование от ответа – учеба, надоевшая работа, ранние подъёмы, но Сережа ответил совсем другое. - Ненавижу от тебя уезжать. В этом есть что-то неправильное, я потом скучаю всю неделю и кажусь себе полным придурком. Вот ты никогда не выглядишь человеком, который зациклился и вместо обычных дел нервничает и чувствует себя не на месте. - Но я-то на месте, просто в этом месте нет тебя, — Трубецкой хотел обойти тему собственных переживаний, раз уж он по какой-то нелепой случайности казался Сереже адекватным, но не удержался и добавил чуть слышно. — Я тоже ненавижу, когда ты уезжаешь, а я остаюсь и не знаю, куда себя деть. И как избавиться от желания сразу же тебе позвонить. - Хочешь, я останусь до завтра, поедем вместе, я в универ, а ты на работу. Как взрослые, — Сережа засмеялся и дернул Трубецкого за рукав. — Если у тебя нет других планов и тебе не хочется отдохнуть от меня. - То есть ты все это время мог так делать, но считал, что мне нужно отдыхать от тебя? - Ну да, не хотел тебя слишком напрягать, — Сережа отхлебнул из своей кружки и блаженно зажмурился. — Ты и так слишком много для меня делаешь. Мне не хочется стать проблемным бойфрендом, с которым не может быть все просто. - Ну если кофе для тебя много… — Трубецкой сокрушенно покачал головой. — Единственный проблемный бойфренд тут я, ты и так на девяносто процентов состоишь из чувства долга, представь, что было бы, если бы, ко всему прочему, я начал рассказывать о своих страданиях и выяснилось бы, что оставшихся десяти процентов мне мало. Первое время я постоянно думал, что для тебя отношения — слишком затратный процесс. И ты скоро поймешь, что не справляешься с попытками везде успеть. - Ты не затратный процесс, не смей так говорить, — Сережа гневно толкнул Трубецкого коленкой. — И знаешь, если бы ты ныл, что скучаешь, мне было бы легче договориться с собой, что ли, и перестать пытаться быть сдержанным. Пытаться не воровать тебе цветы с клумбы и не приезжать без предупреждения на пять минут, чтобы тебя поцеловать. Всегда считал, что это показалось бы тебе идиотизмом. - Конечно, показалось бы, — Трубецкой все это тут же с удовольствием представил. — Можно отыграть все назад, чтобы ты начал вести себя как влюбленный без памяти школьник? - Даже не знаю, если ты прекратишь строить из себя камень, я подумаю, что можно сделать. Так я останусь? - Еще один такой вопрос, и я тебя укушу. И знаешь что? – Трубецкой поспешно встал, едва снова не залив их кофе, и, поставив угрожающе плеснувшую горячим кружку на комод, принялся рыться в ящиках, проклиная себя за извечный беспорядок. - Ты собрался все-таки меня связать? – Трубецкой спиной чувствовал Сережин заинтересованный взгляд и помимо воли улыбался – как эта простая вещь сразу не пришла ему в голову? Хотя известно как – он просто боялся показаться слишком серьезным или слишком торопить события. - Вот! – он обернулся, торжествующе сжимая в руке связку запасных ключей. — Это тебе. - Ключи? – подобного Сережа точно не ожидал. - Можешь приходить, когда захочешь. Ну, и на случай, если я задержусь, чтобы ты меня не ждал, ну или я тебя. К тому же, когда ты переберешься сюда насовсем, тебе ведь понадобятся ключи. Если ты, конечно, не передумал. - А ты не передумал? – тихо спросил Сережа, глядя куда-то в сторону. - Нет, с чего бы? – Трубецкой в сотый раз уже столкнулся с тем, что у Сережи тоже полно опасений, частью надуманных, частью бессмысленных, но снова удивился как в первый. И обрадовался. Уязвимым одному становиться было страшно, но когда они оба говорили откровенно, то беспокоиться было не о чем. И все страхи, даже собственные, начинали казаться беспочвенными. А правда была в том, что их слишком тянуло друг к другу и им обоим было страшно и непривычно. И их общее чувство, новое и не успевшее стать частью обыденной жизни, ощущалось таким хрупким, что любой неловкой фразы хватило бы, чтобы оно рассыпалось. - С того, что я слишком долго думаю, и с того, что со мной все слишком сложно, я не знаю, — Сережа выглядел так, как будто разозлился сам на себя. — Знаешь что? Не слушай меня, я правда чушь несу. Спасибо тебе, это… Это все важно было услышать. - Клади ключи в свой жуткий рюкзак и пей кофе, — Трубецкой вручил Сереже связку и, довольный собой, уселся рядом с ним. - Вот за оскорбление рюкзака тебе придется заплатить прямо сейчас, — Сережа все же спрятал ключи, прежде чем повалить Трубецкого на кровать и осуществить свой план мести. Воскресенье было официально реабилитировано. Как и понедельник – вставать вместе по будильнику, торопливо собираться, на этот раз без возможности закончить объятия и торопливые поцелуи куда придется сексом, все это бодрило лучше кофе, Сережа каким-то образом успел приготовить завтрак и с видом строгой мамаши стоял над Трубецким, пока тот запихивал в себя яичницу и старался не хохотать от серьезности момента, особенно после того, как Сережа прочитал ему гневную отповедь о полезности завтраков и ужасах гастрита. Закончить все сексом от этого захотелось только сильнее. Ехать им было в одну сторону, и Трубецкой сделал еще одно важное открытие – понедельник вовсе не казался самым отвратительным днем, когда они стояли, тесно прижатые друг к другу, в переполненном выгоне, а от движений поезда их то и дело бросало друг на друга, и в конце концов Сережа не выдержал, скользнул рукой под расстегнутое пальто и обнял его за талию. - Надеюсь, фантазии о том, как я пристаю к тебе в людных местах, будут преследовать тебя всю неделю, — шепнул он Трубецкому и совершенно невинно улыбнулся, сдвигая руку ниже. - С чего ты взял, что раньше их у меня не было? – Трубецкой изогнул губы в самой светской улыбке, но уже через секунду оба не выдержали и рассмеялись. - Ролевые игры — это точно не наш вариант, — Сережа вовсе не выглядел расстроенным, наоборот, для понедельника он казался неприлично счастливыми. — Ты точно готов получить сто тысяч сообщений? - Я давно уже готов, собираюсь писать тебе весь день, возможно, даже ныть, — Трубецкой всегда считал себя абсолютным профаном в отношениях и никак не мог понять, как за эти два дня им удалось стать еще ближе, наверное, дуракам везет. К счастью, это была одна из тех вещей, о которых он не собирался сегодня задумываться. Выдержав приличествующие моменту пять минут, после того, как выбрался на поверхность в одиночестве и направился к офису, Трубецкой достал телефон, чтобы выполнить угрозу и начать писать, много и подробно. Но Сережа его опередил: «Я тебя люблю», — сообщало уведомление из мессенджера. Понедельник все же вышел замечательным.