Рождённый хаосом (мой дом – это ты) / Born to Chaos (my home is you)

Это было непросто. Быть связанными друг с другом узами. Они оба сложные создания сами по себе, а жизнь, которую они избрали, не была направлена на обретение семейного счастья. И тяжело найти баланс между ними самими и их потребностями, а также обязанностями капитана и коммандера. Но также случались мгновения. Украденные мгновения, как порой думал Кирк, раскинувшись на кровати, в то время как Спок сидел на полу, погрузившись в медитацию. Ты очень громко думаешь, Джим. Джим ухмыльнулся, и Спок открыл глаза, чтобы уставиться на него с крошечной улыбкой на губах. – Тебе лучше? – спросил он, наблюдая за тем, как Спок встаёт и методично раздевается. Прошёл уже год с тех пор, как они впервые разделили постель, и шесть месяцев с тех пор, как они были связаны узами. Но когда он лежит на кровати вот так и любуется Споком, это всё ещё кажется новым и восхитительным. Как будто он создан для этого. – Я в адекватном состоянии, Джим, – ответил Спок и проскользнул в постель. Даже совершая все эти движения, он бесспорно сексуален, и словно хищник из семейства кошачьих свернулся вокруг Джима, уткнувшись носом ему в затылок. Джим улыбнулся. Это непросто. Но это чертовски того стоит. ~*~ Они спорили. Часто. Джим был поражён тем, насколько часто. Спок не появлялся в их каюте уже три дня, и даже несмотря на то, что узы были широко распахнуты блеском звёзд и яркими переливами туманностей на чёрном небе, они оставались холодными и сердитыми. Он всё ещё злился. – Так поговори с ним, – раздражённо сказал Боунс. Джим уставился на свой бренди и покачал головой. – Я не могу извиняться за то, что делаю свою работу. – Но ты ждёшь, что он это сделает. Джим нахмурился. – Когда ты это так формулируешь… – Джим, – сказал МакКой, и в его голосе прозвучало что-то тяжёлое и серьёзное, и это привлекло всё внимание Джима. – У меня был дерьмовый брак, а развод был ещё хуже. Но если есть хоть что-то, к чему я хотел бы вернуться и сделать по-другому, то я бы чаще просил прощения. Неважно, кто был прав, а кто – нет. Важно то, что ты любишь его, а он любит тебя, – он перегнулся через стол и коснулся запястья Кирка. – Исправь это, пацан. Он обнаружил, что Спок идёт искать его, и это было неловко. Трудно проглотить свою гордость и произнести нужные слова. Но стало легче, когда Спок потянулся к нему, а сожаление превратило узы в ледяной, прохладный космический дождь. – Спок, – выдохнул он, вжимаясь в объятия вулканца. – Прости меня, любимый. ~*~ «Энтерпрайз» – это маленький замкнутый мир. Кирк гордился тем, что он – лучший во Флоте и имеет экипаж, достойный флагмана. Но в каждом маленьком замкнутом мирке существовали свои катастрофы, и ригелианская лихорадка определённо могла считаться бедствием. – Я умру, – пробубнил он в подушку. Спок вздохнул и убрал волосы с его лба. Рука вулканца была горячей, но успокаивающей, знакомой, и Джим прильнул к ней с тихим стоном. – Ты не умрёшь, Джим, – терпеливо сказал тот. – Экипаж… – … был вакцинирован. Больные благополучно выздоравливают, и я полагаю, что наш добрый доктор счастлив, как никогда раньше. Джим вяло улыбнулся в ответ. Его иммунная система и аллергия каждый раз превращали его в карточного джокера для Боунса. Это была дерьмовая карта, думал он, слегка жалея себя. Что-то тёплое и позабавленное вместе с едва скрытым беспокойством нахлынуло на него по узам, но он задрожал, и на глазах выступили слёзы разочарования, в то время как мышцы тряслись и дёргались. – Ненавижу это, – проскрипел он сквозь зубы. Спок приподнял его и устроился на кровати спиной к переборке, обвивая Кирка своим тёплым телом, поглаживая и издавая тот тихий, устойчивый звук, который Джим любил называть мурлыканьем, но только после секса, когда Спок был слишком под кайфом, чтобы врезать ему. Это так успокаивающе, и он прильнул к этому звуку, напряжение постепенно покидало его, пока он не обмяк на своём партнёре по узам – дрожащий в лихорадке капитан в уверенных объятиях своего первого офицера. Ненавижу это, повторил он. Я знаю, ashaya, ответил Спок и обнял его ещё крепче. ~*~ На последнем году пятилетней миссии они проводят четыре дня на Новом Вулкане. Четыре дня без связи с кораблём или командованием, и каждый раз, когда кто-то пытается связаться, Сарек или Салек спокойно вмешиваются. Спок всегда был стихией, требовательной до такой степени, которая всегда поражала и восхищала Кирка. Но на эти три дня он… стал другим. Властным и диким, безжалостным. Однажды Боунс попытался приблизиться к их маленькому домику на границе пустыни и города, и Спок отреагировал так яростно, что Кирк испугался, что Боунс пострадает – на самом деле пострадает, прежде чем успеет уйти. Но с Кирком он нежен. Требователен, когда раскрывает его и удерживает, когда движется с большей силой и решимостью, чем когда-либо раньше, а его хватка на бёдрах Кирка оставляет следы, и его разум просачивается по узам во все трещины разума Кирка. Когда они кончают, они кончают вместе, сплетённые между собой так, что никто не осознаёт, кто именно кончил, ощущая лишь то, что это случилось. В течение трёх дней всё вот так – секс, который становится сражением и требованием, прерываемый мгновениями, когда Спок обнимает его в их постели, слизывая пот и шепча сломленные слова на вулканском в его кожу. Они трахаются в ванной, когда Кирк заманивает его туда, и на кухне, где он пытается их накормить, а Спок теряет терпение. Они трахаются на диване, когда солнце светит над их головами, и ночью в саду, когда на них смотрят звёзды. А когда Спок просыпается в пустой кровати, и лихорадка, полыхающая в его крови, разгорается сильнее, он преследует своего смеющегося, нелогичного партнёра в пустыне, которая настолько чужда и одновременно знакома; он преследует этот смеющийся, нелогичный разум, пока тот не поворачивается к нему лицом, и они сражаются, и кровь Джима бьётся сильнее, чем он ожидает, когда Спок относит его на пыльную пустынную землю и заявляет на него своё право, как это делали вулканцы в прошлом, которое кажется таким далёким и ощущается настолько инопланетным, в мире, который они не смогли спасти. Потом Спок целует его, а Джим слизывает с его губ кровь, которую даже не осознавал. Когда они возвращаются на «Энтерпрайз», никто не спрашивает о синяках на теле капитана или о пристальном взгляде Спока, который никогда не покидает его. ~ *~ На Земле всё было по-другому, и они там были другими. Каждый раз, когда они покидали «Энтерпрайз», Спок испытывал нерешительность, словно впитывая меланхолию Кирка. Первые несколько недель всегда были охвачены вихрем подведения итогов и пресс-конференций, и они стояли плечом к плечу на глазах у всего мира, что, по крайней мере, было знакомо – успокаивающая рутина в месте, которое ощущалось неправильным, как будто они переросли всё это, оставили полузабытым в прошлом. После этого была брошена привлекательная наживка. Слухи о повышении, сплетни, кружившие над ними и над Академией, где Спок преподавал, а Кирк терпеливо ждал его в коридорах. Это их не коснулось. И никогда не касалось. Не со времён Альтамида, когда они оба вместе выбрали жизнь среди звёзд. На Земле всё было по-другому, и они там были другими, переполненными тревожной тоской в течение долгих месяцев ожидания на планете. Ожидания, когда они смогут вернуться к звёздам, которые стали домом для них обоих. ~*~ Высказывались замечания. Людьми, которые ничего не понимали. Женщинами, которые пытались соблазнить его. Мужчинами, которые делали то же самое. Моногамия была сложной концепцией в паре с Джеймсом Кирком. Так же, как и вулканский партнёр по узам, который оставался надёжным, логичным и бесстрастным рядом с ним. Но галактика не видела того Спока, которого знал он, того самого, который сбрасывал форму и нежился в жарком и насыщенном ароматами благовоний, густом воздухе их каюты. Они не видели того, как Спок смотрел на него над шахматной доской, за обедом, который они ели вместе с Боунсом, над тысячами отчётов и в миссиях, – смотрел так, как будто Кирк собственноручно повесил на небо луны и звёзды, а он был счастлив прожить всю свою жизнь на его орбите. Эта любовь была той, которую редко кто понимает, а ещё меньше способны стать её частью. Но время шло, и за ними наблюдали, и всё меньше людей пытались вмешаться. Это никогда не прекращалось полностью. Но происходило гораздо реже, в то время как между ними крепла любовь – тихая и нерушимая. ~*~ Спок? В Колонии тишина, и Джим очень смутно это осознаёт. Спок вращает звёзды вокруг них и льнёт к нему, прижимающемуся к его груди. Здесь так безопасно. Как будто ничего не изменилось. Как будто ничто и никогда не изменится. Да? Мы можем сохранить это? Навечно? Звёзды замедляются, и позади них расцветают яркие и тревожные туманности. Джим, медленно произносит Спок. Он ловит руку Джима, переплетает их пальцы и прижимается губами к его волосам. Ты знаешь, что они правы. Я знаю, и мне всё равно, парирует Джим, и Спок вздыхает, обнимая его ещё крепче. Ты сойдёшь с ума. Они отнимут у тебя звание, заберут твой корабль. Джим поворачивается к Споку лицом и улыбается ему. В улыбке нет грусти и нет смирения, и от этого у Спока перехватывает дыхание, потому что это до боли знакомо и так прекрасно, что мучительно даже просто смотреть. Это безумная и нетерпеливая ухмылка, которой он одаривал Спока на протяжении многих лет, каждый раз, когда они стояли плечом к плечу в новых мирах, перед тем, как узнать что-то инопланетное и неизведанное. Это неистовая радость и безудержный азарт от нового приключения. Ты помнишь, как я был ранен на Эпатсоне II? Его глаза становятся огромными, и он качает головой, подталкивая Джима, который ухмыляется. Дико и торжествующе. Они оба помнят то время, несколько месяцев спустя после их первого пережитого вместе пон фарра. Тогда Джим был похищен маленькой воинствующей политической сектой. Они пытались использовать его для торга с Федерацией, но вместо этого получили Спока, хладнокровного и непримиримого, совершенно не желающего торговаться. Джим едва не умер, прежде чем всё закончилось, прежде чем Спок и «Энтерпрайз» вернули его домой и поставили боевиков на колени под градом фазерного огня. Джим, произносит Спок, и он умоляет, но сам больше не знает, о чём он просит. Джим игнорирует это и целует его, а звёзды размываются вокруг них, и пространство уз вспыхивает искрящейся жизнью. Вечно далёкий от меня и вечно близкий.