4. Друзья и враги
24 мая 2021 г., 17:53
*** Воспоминания Ходжа ***
Однажды, когда мне было лет шесть, я спросил отца, что делает некоторых спортсменов великими. Тогда я играл в хоккейной команде в школе. И получалось неплохо. Но судьба распорядилась иначе… — Великие спортсмены научились преодолевать страх, — ответил отец. — А меня ты можешь этому научить? — спросил я. — На, — ответил отец, протягивая мне хоккейную вратарскую маску. — Надень и ляг на живот. Отец взял игрушечную клюшку и пластмассовую шайбу и резким сильным движением послал её мне в лицо. Услышав, как шайба ударилась о маску, отец наклонился и стал вглядываться сквозь сетку. Он всегда рассказывал, что навсегда запомнил то, что увидел — широкую улыбку на моём лице. А я навсегда запомнил слова отца: — У тебя и впрямь характер спортсмена! С тех пор, эта улыбка сопровождала меня на всех самых сложных жизненных трассах. Я привык побеждать. Побеждать страх. Побеждать боль. Побеждать себя. Побеждать время. Побеждать соперников. Передо мной всегда ставили цель — преодолеть что-то. Потом такие цели стал ставить себе я сам. Я добился. Я смог. Я преодолел. Себя, боль, страх. Видимо, у меня был синдром отличника. Мне всегда хотелось быть первым. Всегда хотелось сделать лучше. В первую очередь лучше себя самого. Также я поступал с женщинами. Я приходил и побеждал. Не задумываясь о том, что чувствовали побеждённые. Я брал. На самом деле, ничего не давая взамен. Но только лишь сейчас, оглядываясь назад, я могу это понять. Тогда мне казалось, что я прав. Что я даю то, что от меня хотят. Мне вешались на шею, и я давал. Своё тело, свои деньги, другие удовольствия, которые можно купить за деньги. И я был уверен, что женщины также меня используют, как я использовал их. Это были такие взаимовыгодные, абсолютно безболезненные отношения. Я расставался с женщинами легко, рвал отношения безжалостно, но мне казалось, что ни одна женщина не может быть обижена на меня. Ведь я никогда ничего им не обещал. Никогда не давал повода питать иллюзии, что готов на какие-то серьёзные отношения. У меня была репутация отъявленного негодяя и повесы. Именно таким я был. Я чувствовал себя хозяином положения, пока не столкнулся с тем, что от меня хотят чего-то другого. Не просто секса, денег, шмоток и драгоценностей. От меня хотели эмоций, о существовании которых я и не подозревал. Я оказался банально не готов. Я чувствовал себя ребенком, играющим с огнём — и любопытно и страшно, вдруг обожжет. Далеко не сразу я поверил в то, что такое возможно. А когда, наконец, поверил, я кинулся, как в омут, в эти доселе неведомые чувства. В любовь. И меня накрыло. Кэтрин оказалась подарком судьбы, получив который, я толком не знал, что с ним следует делать…*** Воспоминания тренера (Марк) ***
С чего начались спортивные танцы на льду? С сороковых годов, когда этот вид впервые появился в Великобритании? С пятьдесят второго года, когда его включили в программу чемпионатов мира и Европы? С 1976 года, когда танцы на льду были включены в программу Олимпийских Игр? С Пахомовой и Горшкова, которые стали первыми в истории Олимпийскими Чемпионами в этом виде фигурного катания? Так с чего же начались спортивные танцы на льду? Для меня — с Кэтрин и Тома. Они были тогда совсем маленькие, Кэтрин шёл тринадцатый год. Том был чуть постарше. Их первый тренер, буквально перед тем, как отдать их мне, поставила их в пару. Я сначала не хотел брать танцоров, группа была большая, причем состояла она из представителей парного катания. «Боже — танцоры на мою буйную голову». Но разве в танцах было дело? Просто, эта девочка удивляла — с самого начала. Но тренер просила и убеждала: «Возьми, Марк, не пожалеешь». А они, казалось, на коньках ещё толком стоять не умели, такая неуклюжая была пара. Прыжки валили все до единого. Поэтому и поставила им тренер верный диагноз — танцоры. Правда, тренировались они самозабвенно. Такие худенькие, тихие. Никакие. Тогда было очевидно одно — они подходили друг другу: и по росту, и по внешним данным. Очень красивые были дети. И я стал учить их обязательным танцам, работать над скольжением, кросс-роллами, шассе, моухоками, чоктау, сериями твиззлов и вращениями. С повторением бесчисленное множество раз. Уставали ребята сильно, натирали ноги, но вида не подавали. Кэтрин вообще очень терпеливая, хотя на неё постоянно валились всякие неприятности, особенно досаждали голеностопы и колени. Впрочем, неприятности с ногами начались позже, а пока они были физически очень слабые, потому и уставали быстро. Однако мужественно ходили на двухразовые тренировки. Наступило лето, и мы поехали вместе на сбор по общефизической подготовке. Там я начал на морском воздухе их гонять, как сидоровых коз. Я был тогда очень молод и недостаточно опытен, поехал с детьми один, и хотя, пользовался у них непререкаемым авторитетом, некоторые меня, возможно, даже побаивались — одурачить меня была масса возможностей. Особенно всё осложнялось, тем, что через пару дней приехала другая группа с их тренером. В той группе была сестра Кэтрин — Карина. Я думал что всё — пришел конец тренировкам, так как растащить неразлучных сестёр по разным углам вообще представлялось мне чем-то из области фантастики. Балбесов в группе было предостаточно, «дети» безобразничали и куролесили, как только могли, благо на различные проделки фантазия у них была богатая. А поскольку дурной пример заразителен, я, чтобы пресечь возможное разгильдяйство, мотался за ними по всем кустам, проверяя, бегают ли они кросс или отсиживаются в лесу, дурача меня. За день я перекрывал раз в пять их беговую норму. Но спустя несколько дней, понял — зря нервничаю — Кэтрин и Том беззаветно тренировались. Мы учили танцевальные позиции, работая по многу часов в день. Разучивали на полу под музыку обязательные танцы. И этот сбор, напряженный и плодотворный, очень им помог. Ребята физически окрепли и закалились. Характер маленькой Кэтрин для меня неожиданно открылся на этом летнем сборе. Какое-то время Кэтрин не тренировалась в полную силу, потому что у неё болела нога. Однажды, сидя около гостиницы на скамеечке и блаженно подставив лицо теплому южному солнцу, вдруг слышу — кто-то прыгает и пыхтит за спиной в кустах. Оборачиваюсь, а это Кэт свой здоровый голеностоп качает. Прыгает, прыгает, прыгает — аж пот с лица течет. Так самостоятельно занималась маленькая, тринадцатилетняя девочка. Уже тогда я увидел в Кэтрин и Томе задатки чемпионов. В тринадцать-пятнадцать лет они хотели уже быть признанными. Пусть ещё не зрителями, пока только мною — на тренировках. Поначалу мы работали очень легко. Они всё мои постановки принимали и понимали мгновенно. И что очень важно, в ребятах буквально с каждым днем все яснее и ярче проступала индивидуальность, а без этого чемпионом не станешь. Постепенно перспективные парники уходили. Кто решал, что хватит с них фигурного катания, кто из-за травм, и, наступил день, когда у меня осталось всего две пары. Одни парники и вторая — мои «танцоры». И некогда «никакие» дети вдруг «раскатались». Подобно тому — как из гадкого утенка получается красивейшая птица. Мне безумно нравилось с ними работать. Тем более, случился у меня прекрасный рабочий дуэт с тренером-хореографом Ирэн. У ребят были чудесные программы. Но всегда было одно «но». Обязательная программа. Мы серьезно готовились к первому серьёзному старту, мучительно повторяя обязательные танцы. Обязательная программа им не давалась ни в какую. Терпения не хватало. Кэтрин и Том не понимали, что обязательная программа вся построена на терпении и полной самоотдаче. На долготерпении, я бы сказал. Когда без конца повторяешь одно и тоже изо дня в день. Монотонная, тяжелейшая работа. На нашем сленге — чёрная работа. Они нервничали, раздражались, когда я пытался убедить их, что по-другому обязательные танцы не учат, что только многократные повторения позволяют их освоить. А они не могли повторять одно и тоже сотни раз. Слишком молодые были, нетерпеливые. Им было чертовски скучно. Им хотелось творчества — с размахом. Хотелось сделать что-то выдающееся, перепрыгнув через рутину. А я требовал и требовал бесконечного повторения отдельных танцевальных позиций. Немного преуспел, надо сказать. Они уже стали чемпионами Мира среди юниоров, а обязательные танцы до сих пор ещё катали с ошибками. И как я с ними не бился — времени у них никогда на обязательную не хватало. Только когда заливочная машина выезжала подготавливать лед к следующей смене — тогда у них начиналась работа над обязательной программой. Мы с Ирэн очень любили ставить им произвольные танцы. Создавались они прямо на льду, мы надевали коньки и катались вчетвером. Я — с Кэтрин, Ирэн — с Томом. Золотое было время! Они приходили на тренировки — молодые, казалось — влюбленные друг в друга, влюбленные в жизнь, в спорт. Может быть, влюбленные даже и в меня. Кэтрин так точно смотрела на меня с обожанием. Так же как на своего партнера. С годами он вытянулся, стал красавцем. По нему половина девчонок на катке сохла. Вспоминается немало забавных случаев из нашей жизни тех дней. Привязанность Тома и Кэтрин друг к другу зародилась с самого детства. Они смотрели друг на друга с обожанием. Том всегда опекал свою маленькую партнершу, но парой они не были. Со стороны казалось, что Кэтрин любит Тома сильнее, может быть, потому, что он был более избалован вниманием, чем она. В ней, такой хрупкой и изящной на вид, внутри словно стальной стержень. Вспомните, хотя бы, историю с прыжками в кустах. Капризной она стала со временем. Вначале не была.*** Воспоминания Кэтрин ***
Я медленно сходила с ума в одиночестве, пока Ходж зарабатывал. Его молниеносные перемещения сводили меня с ума. Он звонил то из Франции, то из Италии. На следующий день мог позвонить из Австрии или Германии. Я отчаянно скучала. Мне безумно хотелось его увидеть, прикоснуться к нему… Мечты-мечты… Его голос в телефонной трубке стал панацеей. Вместо утреннего кофе и вечерней расслабляющей ванны. Я часто засыпала с телефонной трубкой в руке, под звуки его хрипловатого низкого голоса, который за эти несколько недель, превратился в настоящий наркотик. Он тоже скучал. Мне очень хотелось в это верить. Он мог позвонить в шесть утра, вместо будильника, лишь затем, чтобы сказать «доброе утро, соня». И в такое утро мне хотелось летать, а не по привычке зарыться с головой в одеяло. Мог позвонить вечером и долго-долго желать «спокойной ночи». Мог позвонить за два часа до переговоров и попросить «пожелай мне чего-нибудь». После подобных пожеланий, довольная, я, обычно, отправлялась «к чёрту». Но он ни разу не сказал чего-то такого, чего мне на самом деле, больше всего на свете хотелось от него услышать. Я тоже не давала волю своим чувствам. Хотя тысячу раз, те самые главные, роковые, как мне казалось, три слова, готовы были сорваться с моих губ… Спасало одно — у меня не было времени. Страдать. Скучать. Думать. Я пахала как лошадь. Мне вернули машину из сервиса, и у меня теперь не было времени на то, чтобы «отключиться» в автобусе. На свои мысли. О нём. Пожиравшие меня изнутри. А поскольку водителем я была ещё не слишком опытным, на дороге приходилось концентрироваться. Это спасало. Мы готовились к Чемпионату Мира и тренировались до полуобморочного состояния. Я продолжала истерить, Том продолжал отдаляться. Марк злился. Но надо было работать, работать и работать. Не останавливаться! В свете последних событий, я не закрыла очередную сессию. Благо, сделанное имя, позволяло сдавать и пересдавать во вне тренировочное время. Имя — как зачетка в институте. Сначала ты работаешь на зачетку, потом зачетка работает на тебя. Так же и имя. Сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя. В разумных пределах, конечно. А ещё мне повезло с сестрой. Часть экзаменов моя сестра сдала за меня. Как я в свое время, сдавала какие-то предметы за нее. Карина, тем временем, была гораздо свободнее и счастливее меня. У неё наклевывался роман с тем «молодым и симпатичным врачом», к тому же она пропускала сезон из-за травмы. Да и четвертое место на Чемпионате страны не способствовало участию в значимых международных турнирах. Я только и слышала от нее «ОН, ОН, ОН». Еще были варианты: «Брайан — ТО, и Брайан — ЭТО». Мне уже отчаянно хотелось посмотреть на этого мужика, который оказался способным занять всё свободное пространство в голове моей разумной сестры. Хотя разумность её в последнее время была под вопросом. Мужик был слишком правильный какой-то, что-ли… Совсем не в её вкусе и её характере, хотя исходя из её рассказов — не обделен чувством юмора. Врач, опять же. Хирург-травматолог. Постарше её. Всё это только добавляло его безупречному образу некий ореол загадочности. Почему? Потому что они встречались уже около месяца, а сестра упорно меня с ним не знакомила. Видно, берегла для какого-то особенного случая. Случай, разумеется, вскоре представился.* * *
До Чемпионата Мира оставалось чуть больше двух недель, и вернулся Ходж. Он приехал неожиданно, всего на пару дней. Как он потом объяснил — «вырвался на выходные». Хитрющий змей! Позвонил мне и, как ни в чем не бывало, попросил зайти к нему и полить цветы. Ключ, мол, у соседки. Обещала ему забежать после тренировки. Лишь подойдя к его двери, я сообразила, что цветов в его квартире нет. Машинально рука потянулась к звонку. Дверь молниеносно распахнулась. Казалось, я ещё не успела отпустить кнопку. Он стоял передо мной — такой красивый, с мокрыми волосами, что делало его чудовищно сексуальным. По всей видимости, недавно из душа, в мягком тонком свитере, приятно обтягивающем его крепкое стройное тело, к которому сразу же захотелось прижаться щекой. Гладко выбрит. Его глаза смеялись. И его фирменная улыбка, от которой я обычно теряла остатки воли. Разумеется, он ждал меня. И был во всеоружии. Чего не скажешь обо мне. Растрепанная, нервная, измотанная, да и просто — физически уставшая, ни разу не ожидавшая его увидеть, я замерла, не в состоянии отвести взгляд от его лица. Он гортанно расхохотался и сгреб меня в охапку. Похоже, такое обращение стало входить у него в привычку. Я судорожно прижималась к нему, словно боясь, что он только плод моего больного воображения и сейчас исчезнет. Я неожиданно расплакалась, чем поставила его в тупик. Мне почему-то стало безумно обидно, что меня так легко обвели вокруг пальца. Да и видок у меня был тот ещё! Но уже через минуту слезы высохли, и я чувствовала себя на седьмом небе, слушая, в перерывах между поцелуями, его страстный шепот — как сильно он меня хочет, какая я красивая, и как чудовищно он скучал по мне. Да и просто сам факт, что он прилетел на выходные ради того, чтобы побыть со мной, уже делал меня абсолютно счастливой. Также спонтанно его нежный шепот превратился в хриплое рычание. Ходж только успел захлопнуть ногой дверь, прежде чем рывком прижать меня к стене. Он не спрашивал — он брал, почти грубо, на грани страсти и безумия. Так же безумно я отдавала. Себя. Без остатка. Уже после, окончательно обессилевшую и почти бездыханную, он отнёс меня на кровать и долго, не отрываясь, смотрел мне в глаза. Я с трудом выдержала его взгляд. — Я не могу без тебя. Мне не хватает воздуха, — слова, произнесенные чужим голосом. Так тихо, что я едва ли могла их разобрать. Мне сдавило горло. Я чувствовала тоже самое. Я не могла отвести взгляд от его лица, будто можно было насмотреться «впрок». Потемневшие от страсти синие глаза казались почти чёрными, как море во время шторма. Прямой нос, выпирающие скулы, чётко очерченный подбородок, чувственные губы, тёмные влажные волосы, непослушно падающие на лоб, капельки пота, стекающие по вискам и по шее, и его взгляд — всё это лишало меня разума. Нельзя так желать мужчину, это может быть смертельно… Я снова расплакалась.* * *
Мы были бы счастливы не вылезать из постели все эти два дня, но, по обыкновению, планам не суждено было сбыться. Нашелся повод — удружила сестра. Её взволнованный голос в трубке настойчиво интересовался где я, и жива ли. Узнав, что вернулся Ходж, и я окончательно потеряла остатки самоконтроля вместе с головой, Карина вдруг обрадовалась и пригласила нас на ужин. Наконец-то мне выпало счастье познакомиться с её новым увлечением. Я мысленно чертыхнулась. Чертовски вовремя! Ходж делал мне отчаянные знаки, чтобы я не вздумала соглашаться. Я согласилась. Страсть — страстью, а любопытство, вкупе с желанием позлить его — победили. Он разозлился. Я разозлилась в ответ. Выяснив, кто из нас эгоистичней, самоуверенней, самовлюбленней и бесхарактерней, мы снова и снова занимались любовью, перенося свою ссору и примирение в нашу постель. Мирились мы до утра и весь последующий день. К тому моменту, когда надо было выходить из дома, мы были чертовски голодны, но весьма довольны друг другом, и перспектива знакомства с «симпатичным врачом с чувством юмора» уже не казалась нам такой ужасной. После нескольких неудачных попыток одеться и короткого спора, на тему, кто поведет машину, также закончившимся моей безоговорочной капитуляцией, мы, вопреки всему, добрались до обозначенного места встречи.* * *
Заведение, выбранное Кариной для ужина, оказалось местом не вполне обычным. Маленький ресторанчик, оказавшимся вполне уютным внутри, носил многообещающее название «Чердак» и находился, соответственно на импровизированном чердаке добротного старого дома. На стене у входа нас встречал велосипед. Старый и ржавый. С чердака. Различить какого он цвета некогда был — не представлялось возможным. Рядом с велосипедом гордо висели детские деревянные санки, а-ля 60-е. Ходж распахнул передо мной тяжелую дубовую дверь, и мои глаза разбежались от количества чугунных утюгов, керосиновых ламп, сундучков и прочих забавных винтажных предметов. Пока я с восторгом разглядывала интерьер, к нам подоспел администратор и проводил нас к столику. Рядом с чудовищным «бабушкиным сундуком». Мне определенно нравилось это место! Нас ждали. Моя хохотушка-сестра, явно нервничающая, и от этого неестественно веселая, и её спутник. Он был действительно хорош. У него было симпатичное, нет, пожалуй, даже красивое лицо. Но без слащавости, в меру. С квадратным подбородком и четко очерченным ртом. Тёмные глаза (я не могла разобрать цвет, вероятно, они были темно-серые), с интересом смотрели на меня из-под чуть сдвинутых бровей. У него были тёмно-русые волосы, и этот мужчина очаровал меня с первой секунды. Он был естественен, общителен и совсем был не похож на хирурга. Спортивное телосложение, сильные руки с длинными пальцами. С дорогими часами на запястье. Без пафоса. Это подкупало. Он был уверен в себе и от него веяло поразительным спокойствием. А ещё в нем было что-то до боли знакомое. Но я никак не могла понять — что именно. Я слишком поздно заметила холодный колючий взгляд Ходжа, его сжатые, побледневшие губы. Не обратила внимания на прохладное рукопожатие и словно наэлектризовавшийся воздух, на «очень приятно», брошенное небрежно, сквозь зубы. Не придала должного значения легкой усмешке нового знакомого и удивленно приподнятую бровь. Лишь на долю секунды, прежде чем он сказал что-то, вновь приковавшее к нему моё внимание. Брайан, а его звали именно так, был дружелюбен и открыт к общению. Чего не скажешь о моём спутнике. Даже его подрагивающие пальцы выдавали чудовищное напряжение. Ходж, обычно душа компании, никогда не лезший за словом в карман, стал вдруг необычайно молчалив. Позже, его похоже отпустило, и он даже стал улыбаться и шутить. Но как-то… неискренне. Весь вечер меня преследовало стойкое ощущение, что ему было плохо. Я ничего не понимала. Карина тоже заметила. Я знаю свою сестру. Удивленные взгляды, которые она бросала на Ходжа, дали мне понять, что она заметила. А потом она начала очень загадочно улыбаться. Мне. Кажется, до меня стало доходить…* * *
Что это? Ревность? Неужели всё так просто? А я так неумно себя веду — внимательно слушаю, задаю вопросы, улыбаюсь и восхищенно внимаю каждому слову… В общем, всячески демонстрирую свою заинтересованность и симпатию. И чем больше я улыбалась Брайану, тем мрачнее становился Ходж. В результате, он практически насильно увел меня, обнимая с видом собственника и властно целуя на глазах у всех, словно ставя клеймо на моих губах. «Моё. Руками не трогать». Всю дорогу домой он молчал. Я исподтишка наблюдала за ним. Выражение его лица не обещало ничего хорошего. О, язык мой — враг мой!!! Не в силах смолчать, я затеяла этот разговор… — Что происходит? Ответа не последовало. Я повторила вопрос. Не поворачивая головы, он процедил сквозь зубы: — Ты весь вечер строила глазки этому типу, и ты ещё спрашиваешь? — Ты ревнуешь? — изумилась я. — Нет! — вдруг заорал он и резко затормозил. — Нет, я не ревную. Я просто в ярости! — Во-первых, на тон ниже пожалуйста, и не кричи на меня, — как можно спокойнее произнесла я. Возможно, в другой ситуации я бы уже орала в ответ «какого черта?!» Но не сейчас. Сейчас мне нужно было получить ответы на свои вопросы. — Во-вторых, с чего это ты в ярости? Я разве сделала что-то, выходящее за рамки приличий? — Ты очумела совсем? Какие рамки?! Каких ещё приличий?! Я просто не хочу больше никогда видеть тебя рядом с этим типом! Ты ведёшь себя, как… как… — Ходж снова кричал и я взбесилась. Он снова сделал это. Ему удалось вывести меня из себя. Я не желала слушать, как кто я себя веду и выскочила из машины, хлопнув дверью. Ходж выскочил следом и больно схватил меня за руку. — Сядь в машину! — твердо сказал он. — Я ещё не закончил! — Я — закончила. Слушать твой крик. — Нет уж, дорогая! Тебе придется меня слушать, раз уж ты начала этот разговор! — взревел он и силой запихнул меня на переднее сиденье. Пристегнул ремнем и захлопнул дверь. Быстро вернувшись на водительское место, он снова завел мотор и заблокировав двери, развернулся ко мне. Я сидела, надувшись, и старалась не смотреть на него. В небольшом пространстве автомобиля делать это было крайне сложно. — Не желаю больше видеть тебя рядом с этим типом ближе, чем на километр, ты меня поняла? Поняла? Разумеется, я поняла. Нет, ни черта не поняла. Я помолчала, обдумывая его слова. Он не сказал ничего особенного, ничего такого, чего мне не приходилось бы слышать раньше. Будь то Ходж или любой другой мужчина. Ситуации могут быть разные, но слова и их смысл — похожи, как две слезы. Но его глаза… В них было что-то такое, чего я раньше не видела. Он ревновал по-другому. Нет. Это — не ревность. Что тогда? — Чем «этот тип» так тебе не угодил? — Ничем. Я просто ревную и мне неприятно, как он смотрел на тебя, а ты на него. — Ходж особенно выделил слово «ревную», и мне моментально стало ясно, что он врёт. Чтобы мужик признался в своей слабости, признался в том, что он ревнует? Скорее можно увидеть слона на центральной площади города. Стандартный разговор о ревности между мужчиной и женщиной обычно происходит примерно по такому сценарию: — Ты ревнуешь? — Нет, просто больше не общайся с ним, не смотри на него, не улыбайся, не делай макияж, не носи коротких юбок (нужное подчеркнуть). Если мужчина открыто признается в своей ревности, значит он дошел до определенной точки. Какой? Не знаю. Вероятно, до той, где ревность побеждает их хрупкое мужское самолюбие. — Я похожа на идиотку? — поинтересовалась я. Он мог бы со мной согласиться, но вместо этого он очень внимательно посмотрел на меня, словно всерьёз обдумывая, похожа ли я на идиотку. Чуть прищурился. Складка между бровей постепенно разглаживалась. Он устало выдохнул. — Что ты хочешь, Кэтрин? Что ты хочешь? — тихо спросил он. — Я хочу понять — чем тебе так не угодил этот, как ты выразился, «тип», — настаивала я. Его пальцы сжались на рычаге переключения передач. Если бы он курил, он бы, определенно, в этот момент, достал сигарету и глубокомысленно и нервно затянулся. Но он не курил. Молчание затягивалось. — Тем, что родился, — тихо ответил он. Я заткнулась, обдумывая услышанное. Ходж не позволил продолжать расспросы, буквально убив меня — очень коротким, но ёмким высказыванием. — Я готов терпеть твоего партнера, как его там, — он сделал пренебрежительный жест рукой, от которого меня слегка передернуло, — Том, кажется… Хотя когда я вижу, как он прикасается к тебе, мне хочется его придушить, — он хрипел и, с каждым словом, его голос становился всё более напряженным, и, словно эхом, отдавался в моей голове. — Но я абсолютно не в состоянии вынести, когда… Моя женщина… улыбается. Моему… врагу.* * *
Он не произнес больше ни слова, а я не пыталась узнать подробности их когда-то не сложившихся отношений. Ясно было одно. Они знакомы. Вероятно, давно. Вероятно, близко. Между ними что-то произошло. Раз за разом, я прокручивала в голове события сегодняшнего вечера. Взгляды, жесты, слова. Вероятно, я была слишком очарована, чтобы увидеть что-то кроме того, что Брайан желал показать. И если Ходж с трудом себя контролировал, Брайан — напротив, был чертовски спокоен и вел себя, как ни в чем не бывало. Словно, это их первая встреча. Либо я ничего не понимаю, либо… я ничего не понимаю. Мы остановились во дворе его дома. — Ходж… Он отстегнул ремень и наклонился ко мне, так, что его губы почти касались моих. В его глазах была… мольба? — Милая, прошу тебя… Помолчи. Я не готов сейчас отвечать на вопросы. Последняя ночь… Она только наша. Я не хочу никаких посторонних. Даже в твоих мыслях. Тем более, в твоих мыслях. Как зачарованная, я наблюдала как меняется его взгляд. Характерный блеск его глаз снова заставил меня забыть обо всем. Мы снова были одни. Словно прекратился шум машин, свист ветра, замерли шаги прохожих. Определенно, у него была волшебная кнопка, с помощью которой, он мог отключить для меня весь внешний мир.
